Ба, не бойся!

Северус никогда не думал, что в его доме будет стоять детская кроватка. Она выглядела в его мрачной гостиной как шутка судьбы: облупленные стены, тяжёлые портьеры, комод с зельями… и посередине — светло-голубая кроватка, над которой висела плохо заколдованная защитная сфера. Сфера иногда искрилась и тихо пульсировала — Северус сделал вид, что так и задумано. Гарри лежал на спине, сосредоточенно глядя на мутную лампочку под потолком. Лампа замигала, вспыхнула ярче — и не выдержала, с хлопком лопнула. Северус дернулся, инстинктивно выхватывая палочку, потом остановился и медленно повернулся к кроватке. — Это было… — он прищурился. — Ты? Гарри сладко икнул и улыбнулся беззубым ртом. Зеленые, как две бусины изумруда, глаза светились от радости. Он хорошо знал этот взгляд, так когда-то смотрела Она, его единственная и настоящая любовь. Лили Эванс. Все могло быть иначе, они оба могли быть счастливы, вместе. И он мог быть отцом их сына. Но судьба распорядилась иначе. Он свернул с пути света, она не отступила ни на шаг, крепко держа за руку этого напыщенного Поттера. Чтоб его! Но сейчас это все было не важно, нельзя просто взять и переписать историю, все так как должно быть. Поттеры мертвы, но он исправит хотя бы одно. Северус опустился на стул рядом. Внутри всё странно сжалось — и одновременно потеплело. Он положил свою теплую, сухую ладонь на Гарри и нежно, едва касаясь поглаживал младенца. — Прекрасно, — пробормотал он. — Первый магический выброс. И, конечно, обязательно с разрушениями. Он смахнул с плеча стеклянную крошку, поднялся, щелкнул палочкой, чиня лампу, и, немного помолчав, наклонился ближе. — Знаешь, Поттер… — он споткнулся о фамилию и почти физически почувствовал, как режет. — Гарри. Ты, очевидно, решил довести меня до инфаркта раньше, чем научишься говорить «папа». Гарри как будто обдумал это, нахмурил крошечные брови и серьезно сообщил: — Ба. Северус замер. — Нет, — осторожно сказал он. — «Папа». Сложнее, я понимаю. Но всё-таки. «Па – па», давай, приятель, ты сможешь. — Ба, — упрямо повторил Гарри и потянулся рукой к его мантии. Мантия тут же загорелась зелёным пламенем. Без жара, но очень эффектно. Северус, хлопнув по себе, погасил иллюзию и, неожиданно для самого себя, тихо рассмеялся. — Ладно, — сказал он и осторожно взял ребенка на руки. — Пусть будет «Ба». Лили бы смеялась. При имени Лили воздух вокруг будто бы стал плотнее. Северус машинально взглянул на фотографию на камине: рыжие волосы, смеющиеся глаза, маленький Гарри на руках. Он выдохнул и крепче прижал тёплый, слегка пахнущий молоком комок. — Я обещал, — шепнул он Лили и самому себе. — Я сделаю всё. Слышишь? Всё. Гарри зевнул, уткнулся носом ему в плечо и уснул. На следующий день. Северус сидел за столом, на котором лежали пергаменты, флаконы и раскрытая книга по зельям. Он делал вид, что занят. Делал вид, что всё это не имеет значения. Но каждое движение ребёнка он видел краем глаза. Гарри стоял, вцепившись пальцами в край кресла. Ноги дрожали — не от страха, от усилия. Он сосредоточенно смотрел вниз, будто изучал собственные ступни. Северус, делая вид, что занят книгой, бросил: — Не падай. Гарри моргнул. Потом отпустил кресло. Шаг. Второй — неуверенный, кривой. Он пошатнулся. Северус поднялся мгновенно и успел подхватить его под подмышки. — Я сказал: не падай. Гарри не заплакал. Он посмотрел на Северуса снизу вверх и вдруг улыбнулся — широкой, беззубой, победной. — Ещё. Северус сжал челюсть. — Ещё — потом. — Ещё! — настойчиво повторил Гарри, уже сердясь. Северус поставил его обратно на ковёр. — Хорошо. Ещё. Гарри снова отпустил кресло. Шаг. Два. Три — и упал. Он ударился о ковёр и замер на секунду. Потом, не плача, сел и хмуро посмотрел на Северуса, будто обвиняя. — Упаль… — сказал он с досадой. Северус выдохнул. — Да. Упал. Гарри поднял руки. — На. Северус поднял его — резко, но крепко. — В следующий раз — держи равновесие. Гарри ткнулся носом ему в мантию, и от него пахло молоком и Лили. Северус замер на мгновение. Слишком долго для человека, который не умеет быть нежным.

***

Прошло меньше месяца после гибели Лили. Северус не мог принять этого. Не мог перестать возвращаться. Он приходил к дому каждую ночь — будто его ноги сами знали дорогу, будто боль была единственным способом доказать себе, что всё произошло по-настоящему. У него было ровно полчаса. Ровно столько, чтобы разорвать душу на клочья и собрать обратно — иначе не выдержит. Иначе начнёт кричать. Или рушить всё вокруг. Или просто перестанет быть человеком. Но дальше калитки он не заходил. Никогда. Он стоял у забора, согнувшись, держась рукой за край штакетника, будто за последнюю опору, и смотрел на развалины. Дом уже не был домом — он был местом смерти. Воздух вокруг рябил и вибрировал, как над раскаленным металлом, пахло чёрной магией — липко, тошнотворно, будто горела сама реальность. Чудовищно. Он уходил из дома только тогда, когда Гарри спал крепко. Тихо, ровно. В своей кроватке. Единственное, что он вытянул из пепла в ту ночь: кроватку — маленькую, нежно-голубую — и плед. Плед всё ещё пах Лили: летним лугом, ивой и свежим пергаментом. Этот запах был пыткой. И единственным, что не давало сойти с ума окончательно. Эта ночь не стала исключением. Дамблдор настаивал прекратить, но Северус не мог. Прекратить — значило признать, что она действительно ушла. А видеть это — значило каждый раз умирать вместе с ней. Он снова посмотрел на дом. И впервые сделал шаг вперёд. Ему надо было зайти внутрь. Не ради себя. Ради Гарри. Ради того, что у мальчика должны остаться хоть какие-то вещи, не только кроватка и плед. Лили бы этого хотела. Лили не оставила бы ребенка без того, что делает детство детством. Шаг. Ещё один. Тяжело и неуверенно, но решительно — так же, как днём пытался шагать Гарри, впервые отпуская край кресла. Северус вошел в дом. И воздух внутри ударил сильнее. Всё было мертвым и неправильным — мебель стояла как после драки, стекло хрустело под подошвами, стены были отмечены магическим ожогом. Тишина давила. Он поднялся в детскую. Комод. Игрушки. Вещи. Одним взмахом палочки он вытащил из ящиков сложенные рубашки, крошечные носки, свитера, пахнущие молоком и гарью. Всё это полетело в раскрытый сундук. Следом — игрушки: маленький плюшевый медведь, машинки, дракон. И даже… снитч. Поттер. Живот стянуло в узел. Северус оттолкнул мысль, как яд. Быстро уменьшил сундук и сунул в карман мантии. Он уже шагнул к выходу, когда взгляд упал в угол. Колодография. На ней Гарри мчался на миниатюрной метле, смеясь во весь рот, проносился мимо ног взрослого мужчины — и Лили хохотала, запрокинув голову, так звонко, будто этот смех был вечным и ничто в мире не могло его прервать. Ком подкатил к горлу так резко, что Северусу стало тяжело дышать. Он замер. Руки дрожали — он этого не позволял себе никогда. Но сейчас не мог остановить. Он хотел... Нет. Не хотел. Не имел права. Времени становилось всё меньше. Гарри мог проснуться. Северус резко отвернулся, будто от удара, сунул колдографию в карман и почти бегом спустился вниз по лестнице. Но у выхода… остановился. Его взгляд зацепился за предмет, который лежал посреди гостиной. Метла. Маленькая. Детская. Не больше метра длиной. Пыльная, но целая. Лили бы... Он стоял секунду. Затем круто развернулся на пятках и резко вскинул руку: — Акцио метла Гарри. Метла послушно сорвалась с места и мягко влетела ему в руку — слишком легко, слишком мирно для такого дома. Северус сжал пальцы на древке так, будто оно могло обжечь. Глупо. Абсурдно. Какая метла, когда мать ребенка умерла? Какая радость может быть? Но именно поэтому. Потому что он не мог дать Гарри то, что ему было нужно по-настоящему: мать, тепло, нормальную жизнь. Но он мог дать метлу. Жизнь. Контроль. Безопасность. И хоть какую-то радость. Такой, которую можно держать в руках, не называя её любовью.

***

Гарри увидел метлу в тот же день. Она стояла у стены — неприметно, как старая трость, и только мальчик мгновенно понял: это метла. Он замер в дверном проеме, широко раскрыв глаза. Он сделал шаг. Ноги ещё не слушались до конца: движения были тяжелыми, словно он учился ходить не по полу, а по зыбкому песку. Гарри держался ладонью за край стола, потом отпустил — и, покачиваясь, пошел дальше. Плюхнулся на попу через несколько шагов, перевернулся на четвереньки и резво пополз. Северус стоял в тени у окна, скрестив руки, и наблюдал молча. Он не вмешивался. Не потому что не хотел помочь — потому что понимал: некоторые вещи ребенок должен взять сам. И если он лишит Гарри этого — то, возможно, отнимет последнюю радость, которая осталась у него от матери. Гарри дополз до метлы и присел перед ней, как перед живым существом. Он потянулся пальцами, коснулся древка — осторожно, почти робко, будто боялся, что оно исчезнет. Метла дрогнула и тот час приняла горизонтальное положение. Мальчик посмотрел на Северуса — вопросительно. — М…? — пробормотал он, не находя слова. Северус вздохнул. Он уже знал, что будет дальше. — Бери, — сказал он сухо. — Она твоя... Гарри снова уткнулся взглядом в метлу. Его пальцы сжались. Он поднялся — неловко, но решительно — и попытался оседлать ее, но упал и предовил метлу всем телом. Он снова попытался сесть. Но сел слишком высоко, метла поднялась в воздух на 10 сантиметров, перекосилась, и мальчик едва не упал. Метла дёрнулась и вылетела из-под ребенка, словно недовольная таким обращением. Гарри вскрикнул — не от страха, от неожиданности — и вцепился в древко обеими руками. Северус шагнул ближе. — Немедленно слезь. Гарри застыл. Потом обиженно посмотрел на него. — Очу… — выдавил он. Северус сжал челюсть. — Ты не умеешь. Гарри нахмурился сильнее. — Уме… — он сделал паузу, будто слово слишком большое. — Очу… Северус хотел сказать что-то еще, но посмотрел на малыша. Гарри смотрел так, будто метла — это не игрушка. Это воспоминание, которое он не может назвать. Как будто он ощущал, что в этом полёте был смех. Был голос. Было солнце. Было что-то, что теперь исчезло. Северус смотрел на него чуть дольше, чем следовало. Потом заговорил — автоматически, как умел. Академично. Строго. — Во-первых, посадка. Ты должен сидеть ровно, чтобы центр тяжести был по оси. Во-вторых, руки. Не так. Ты стискиваешь древко, как будто хочешь его задушить. Метла не животное, Пот… Гарри. Её не нужно давить. Ее нужно контролировать. — В-третьих, движение. Никаких резких наклонов. И никакого самостоятельного взлета. Гарри слушал, ничего не понимая — но запоминал интонацию. Ему было важно, что взрослый рядом. Что взрослый говорит. Что он не запрещает окончательно. Северус протянул руку. — Слезай. Гарри не двинулся. Его губы дрогнули, и он вдруг произнёс — едва слышно, но очень чётко для своего возраста: — Очу … Северус замер. Это слово прозвучало не как просьба. Как приказ жизни. Он закрыл глаза на секунду — так коротко, что никто бы не заметил. А потом сделал то, что никогда бы не сделал с такой нежностью. Он поднял палочку и произнёс: — Левиоса. Метла, вместе с Гарри, мягко приподнялась над полом — всего на 20 сантиметров. Гарри ахнул. Глаза его засияли, как две маленькие лампочки. Он захихикал — коротко и восторженно, будто весь мир снова стал правильным. Северус держал метлу в воздухе магией — точно, надёжно, без рывков. Он направлял её лёгкими движениями палочки, как профессор ведет эксперимент, который не имеет права провалиться. Метла двинулась вперёд. Медленно. По кругу. Низко — настолько низко, что Гарри мог бы упасть на ковер, а не разбиться. Но Гарри не думал об этом. Он смеялся. Размахивал одной рукой. Пытался кричать, но выходил только радостный писк. — Тише, — привычно буркнул Северус, хотя сам… сам не мог отвести взгляд. Он видел не мальчика. Он видел момент, который был у Лили. И который она больше никогда не увидит. Когда круг закончился, Северус остановил метлу и опустил её на пол. Гарри посмотрел на него снизу вверх и сказал — безошибочно: — Ещё! Северус раздраженно выдохнул. — Нет. Гарри надулся. Почти собирался заплакать. Северус уже знал, что проиграл. — Один круг, — сказал он резко. — Ещё один. И всё. Это не аттракцион. Гарри расплылся в улыбке мгновенно. Будто слёз никогда не существовало. — Да! Северус снова поднял палочку. И ещё один круг — медленный, ровный, безопасный — прошёл по комнате. С того дня это стало их ритуалом. Каждый вечер, когда Гарри уже должен был спать, он всё равно тащил метлу — волоком, стуча древком по полу, — и ставил её на середину комнаты. Потом подходил к Северусу и требовательно тянул руку к палочке. Северус каждый раз отвечал одинаково: — Нельзя. Гарри каждый раз говорил: — Очу! И каждый раз Северус сдавался. Не потому что был слабым. Потому что это было единственным простым счастьем, которое он мог разрешить в доме, где пахло пледом Лили, зельями и пылью. Он держал метлу магией и катал ребёнка по комнате — на ладонь над полом, строго по траектории, не позволяя никаких «резких подъемов». Гарри смеялся. А Северус, пока никто не видел, думал: Смейся. Живи. Только живи. И не смей у меня падать.