Сгорающая пыль.

In principio erat Verbum, et Verbum erat apud Deum, et Deus erat Verbum. Hoc erat in principio apud Deum. Omnia per ipsum facta sunt: et sine ipso factum est nihil, quod factum est. In ipso vita erat, et vita erat lux hominum, et lux in tenebris lucet, et tenebrae eam non comprehenderunt.

***

Из приоткрытого окна, вместе с порывом ледяного ветра, донесся звон башенных колоколов, отразился от хладных каменных стен и заглушил голос священника, стоящего за алтарем и проводившего вечернюю мессу. Сидящие в зале обернулись к окнам, в городские врата въехала телега, запряжённая двумя вороными конями. На ней, прецепленная веревками и накрытая полотном, покачиваясь, стояла серебряная клетка.

***

По окончанию службы Генри вышел из деревенской церкви, в витражные стекла лились всплески засыпающего светила. Темный подол темного, как ночное небо, балахона волочился по каменным ступеням. Священник направлялся к недавно прибывшей повозке охотноков-инквизиторов, те вернулись не с пустыми руками. Лэмбтон скинул душный капюшон, белоснежные волосы осветили теплые лучи, в помещении даже распахнутые окна не спасали от духоты. Около закрытой клетки толпилась уйма горожан, всем натерпелись посмотреть на очередную жертву безжалостной охоты. Из под ткани показались толстые прутья. Внутри, сгорбившись, сидела фигура, костлявые руки были связаны. Темные, спутанные локоны закрывали бледное лицо, а изумрудные очи казались впалыми на исхудалом лице. Узник явно не первый день так сидит, почему его не привезли раньше - не ясно. Издалека это подобие человека больше походило на живой скелет, рассыпающийся в труху от малейшего движения. Бледная кожа, обтягивающая плоть, вернее то, что от нее осталось, в местах была синеватого оттенка. Толпу разогнали, дверь темницы издала протяжный, режущий слух скрип, напоминающий звук кинжала о стекло. Юношу вытащили и с силой потянули к зданию церкви. Он шел, не поднимая головы, босыми ступнями обжигаясь об утоптанный снег.

***

В витражные стекла лил серебряный свет, половица вздыхала под стопами, в святом зале не было ни единой живой души. Обойдя алтарь он ступил в неглубокую ложбину в полу, рукой отодвинул алое полотно, что свисало от самого потолка вдоль стены. Перед его взором предстала низкая дверь. Он повернул ручку, истерзанную временем. Дверь со скрипом вековых петель раскрылась, в тиши ночной церкви звук показался до ужаса громким, заставляющим спину покрываться мурашками. Из проема с тихим воем подул сквозняк, проход зазиял черной пропастью. Тяжёлый скрип половицы сменился хлюпаньем по каменным ступеням, сладкий запах ладна и воска сменялся сыростью и забирающимся под робу ознобом. Каждый шаг вниз по старой, местами крошащейся винтовой лестнице окутывал очи тьмой, непроглядной настолько, что вот-вот задушит. Сырое помещение освещала узкая полоса металлически холодного лунного света, пробивающаяся из окошка у самого потолка. В его густоте кружились пылинки, встревоженные нежданным гостем. Тьму резали сотни тусклых факелов, установленных вдоль стен бесконечных коридоров подвала. Населявшие лабиринт существа зашевелились. С десяток ведьм и колдунов, несколько еретиков и подвальные крысы, священник был здесь не за ними. Источник его интереса находился в дальнем закутке бескрайних катакомб.