не сковородка

ксива была для миши пропуском во многие места. в том числе и в сердца многих девушек, которые даже не подозревали, что шибанову было нужно сердце только одной единственно-неповторимой. у которой, между прочим, этого сердца не было вообще. пожалуй, за все годы службы только с ксивой у шибанова отношения были особенными, и отношение к ней было тоже — особым. она была тем самым правильным продолжением мишиной руки, каким-то важным кусочком его души. всегда вставала перевесом между ним и его табельным и до безумного уместно смотрелась в крепких пальцах мозолистой ладони и всегда приятно грела карман — почему только он сразу в обнимку с ней не родился? о них вместе было впору слагать легенды и писать многостраничные оды прямиком на оборотной стороне документов и протоколов. ксива вроде бы всегда была рядом, но морозилась без конца. недоступная и неподступная, она ставила мишу в такие положения, в которых он никогда до этого не оказывался: крайне редко его можно было увидеть стоящим на коленях в странной позе и упорно тянущим свою руку куда-то под стол, к заветному документу в яркой обложке. он ради других так ни разу не унижался — а ради ксивы вот, смог. крайне редко его так прямо и без подтекста динамили. ксива любила от него, настойчивого прилипалы, сбегать под шумок, который никогда не обходился без драки: то увиливала по-тихому, вываливаясь на пол, то очень показательно и дразняще убегала в чужие шаловливые руки с однозначным намерением — только больше мишу позлить. вообще, шибанов к ней и так, и эдак, но всё, как однообразная череда — бестолку, односторонне и в одни ворота. она же здесь, прямо в руках, но всё равно как будто бы не его и не с ним. *** проспав всё на свете и очнувшись в объятиях какой-то длинноволосой красавицы, шибанов первым делом метнулся к своей одежде, которую небрежно сбросил в стороне ещё под покровом темноты. о прошедшей ночи он помнил ровным счетом ничего, девушка в полупрозрачном халатике тоже мало чем помогала, а вот все карманы обреченно пустовали, заставляя целый минорный оркестр разыгрываться прямиком у миши в голове. понимания — не было, ответов на множественные вопросы — не было, ксивы — не было тоже. и последняя проблема, пожалуй, стояла особо остро, волнуя до искр из глаз — шибанов поэтому и унёсся так стремительно из чужой квартиры, потому что эти самые глаза смотрели совсем не на то место, которое её хозяйка так стремилась показать… на душе сразу стало спокойней, а радость ярко заплескалась внутри буйными волнами, когда ксива снова оказалась в безопасности мишиных рук. — прости, родная, — отвернувшись от барной стойки, он чмокнул её задушевно и, вдвойне извиняясь, протер пальцем место поцелуя. — больше такого не повторится… если бы ксива могла вздохнуть с тяжелым разочарованием — она бы обязательно это сделала. поскорее бы другая на её месте оказалась. *** настя искромсала его любимицу безбожно — ревновала к ней, что ли, раз так отыгралась на струнах шибановской души? каждая царапинка — словно ножом по хрупкой сердечной мышце, каждый надрез — как новый гвоздь в крышку мишиного гроба. миша не знал, что для ксивы даже такое насилие над собой было настоящим глотком воздуха в бескрайней пучине любви её безбашенного обладателя. она давно не дышала полной грудью так глубоко, как делала это сейчас, падая вниз с балкона. чувство свободы было настолько чарующим, насколько и мимолетным, она не успела насладиться им в полной мере — а уже оказалась в знакомой хватке. вся тяжесть этого мира обрушилась на неё в этот роковой момент. у неё нещадно болели и ныли изрезанные бока, пока миша тщетно пытался отбиться от подскочивших пэпсов, которые в сегодняшних сумерках почему-то оказывались сильнее него. к сожалению, ксива не могла закрыть уши, чтобы избавить себя от его бездарного лепета. «свалить бы от него побыстрее» — даже если в утиль и на тот свет.