Painkiller/Болеутоляющее

      Отчего так бывает, что дом большой, а места в нём нет?.. Я тихонько спускаюсь с верхнего этажа, медленно-медленно передвигая ноющие ноги и обиженно сдвигая как можно ближе мокрые колени.       Снова. Это повторяется снова. Я ищу хоть какие-то поводы и, конечно же, нахожу: раз за сломанное запястье отец чуть не прибил Дейла, то он снова сделает то, о чём никто и не узнает. Мне уже почти не больно, только немного мерзко от отдающихся в теле ощущений, чужих рук, отзвуков чужого голоса... От самого себя мне мерзко тоже.       Хочется есть, но слова «теперь ты совсем полный!» здорово задевают. Меня уже заполнили и больше как-то не хочется, чтобы внутри было хоть что-то ещё... Я ужасно устал – слишком долго на этот раз брат пытался впихнуть себя в меня. Хочется лечь прямо на ступеньки, но сгибать ноги больнее, чем стоять на прямых, так что я почти по пять минут стою на каждой ступеньке, медленно ковыляя вниз.       Места в нашем большом доме совсем нет, но всё же... Я подхожу к кучке белья, под которым уже и не видно кресла и, наугад вытянув тряпку, первым делом обтираю колени. Мне не хочется, чтобы тут пахло Дейлом. Вытеревшись, я прячу тряпку в шкаф – сожгу, как случай представится, – и забираюсь в кучу белья.       Здесь, будто в гнёздышке, спит сокровище... Ну, или только делает вид, что спит.       – Кто? – маленькие холодные ручонки трогают меня, но в их прикосновениях нет ничего общего с тёплыми руками старшего брата. – Мар?       – Мар, – я наугад протягиваю руку и трогаю мягкие пушистые волосы, кожу под которыми покрывают царапины и коричневые корки. – Чего не спишь?       Отчего так, что бельё белое, аж светится, когда луна заглядывает в окно, а внутри него темным-темно? Здесь мы с Оминисом на равных, и мне это даже нравится. Я и сам-то – маленькая, пока что, кучка тряпья, но, сука, ужасно заметный, прям свечусь, видимо... И, может, внутри меня и темно, но, раз так, младший брат непременно будет именно там. Он любит, когда одежда в кучу навалена.       – Холодно, – жалуется брат и прижимается ближе.       А мне жарко. Жарко, почти невыносимо, до волдырей, как когда, бывает, котла в очаге коснёшься, но холодные ладошки этот жар легко забирают. Я прячу его к себе под ночнушку, и теперь кажется, что внутрь, куда-то в живот, забрался щекотный и беспрестанно шевелящийся комок холодных змей. От этого мне так спокойно, что я, кажется, так и усну... но одна змейка, всё же, пытается просунуть свою голову в мой ворот – будто одной моей головы тут мало!       – Зачем рвёшь? – строго говорю я.       – Случайно...       У него нет цели ни порвать, ни обидеть. Даже когда он задевает мои бывшие мокрыми колени, и по моей спине пробегает дрожь, я знаю – он не хочет от меня ничего. Совсем. Ну, разве что, каплю тепла.       Он выбирается из-под ночнушки, и я беру его на руки. Он не тяжёлый, но весомый, и вес его головы, склонённой мне на грудь, напоминает, что я не один в этой темноте.       – Хочешь, звёзды покажу? – тихо спрашиваю я.       – Хочу... – тихо-тихо отвечает он. И замолкает, будто нет его здесь. Но он есть, и мне хочется думать, что всё вокруг – немножко он.       – Пошли тогда.       Я вытаскиваю из кучи белья сперва себя, а потом его. Ноги уже немного прошли, а болезненная наполненность сменилась ощущением, что мне отсидели руку. Хорошее, почти приятное ощущение – покалывает, как Круциатус, но только слабее.       Луна заглядывает в окошко, любуясь своей маленькой копией – им. Я тоже стою, любуясь, как лунный свет бликует в лунных глазах.       «В них совсем не страшно отражаться», – думаю я.       Я не люблю отражаться в зеркале – из-за пыли кажется, что я какой-то лохматый зверёк. Не люблю отражаться в отцовских глазах – они возвращают мне меня, покрытого сдержанным раздражением, как мокрой грязью. Ненавижу отражаться в глазах Дейла – и всегда зажмуриваюсь, чтобы не думать, что он действительно прав, всякий раз донимая именно меня... Но отражаться в глазах Оминиса приятно и... чисто. Как в изредка чистой посуде.       – Где звёзды? – он таращит глазёнки ещё больше и морщит маленький круглый нос.       – В доме их нет, – тихо объясняю я. – Придётся пройтись. Топай быстрее, я тебя не понесу.       – Хорошо!       Ночью по лесу идти спокойнее, чем днём. Днём тут можно наткнуться на кого-нибудь из родственников или, что хуже, на магглов. Они всегда задают вопросы, и я никогда не знаю, что им ответить... Не люблю магглов. Босым ногам немного холодно, но обувь надевать я побоялся – вдруг Дейл ещё не спит? Он меня, пожалуй, и из дома-то не выпустит, а ещё, чего доброго, уведёт к себе наверх снова... Я крепче сжимаю маленькую холодную ладонь.       – Почти пришли... Чего застрял? Устал? Чёрт, давай понесу...       Маленькие ножки пахнут лесной землёй и пачкают мою ночнушку, но эта грязь совсем не страшная. Её можно смыть. Оминис старается сидеть на мне ровно, но от усталости то и дело заваливается на бок. Я подталкиваю его с обеих сторон, тихонько поднимаясь вверх.       – На месте!       Этот холм не так уж велик, но деревья вокруг него не растут, и небо отлично видно. Я спускаю Оминиса на траву, и брат, встав на четвереньки и растопырив пальцы, что-то в ней ловит.       – Звёзды!       – Не там ищешь, – я сажусь, по-хозяйски разворачивая его и сажая рядом с собой. – Звёзды – они высоко-высоко...       – Я так не увижу...       – Я их сегодня тоже не вижу, – киваю я. – Луну видно, а звёзд – нет. Но я же сказал, что покажу? Я вообще никогда не вру!       – Врёшь иногда... – хмурится брат.       – Не так часто, – я умолкаю, дожидаясь правильного момента, а затем аккуратно приподнимаю ладонью его подбородок. – Чувствуешь? Это звёзды.       Ночной ветер прохладный, приятный и острый, как лучики далёких звёзд. Оминис, округлив глаза, заинтересованно нюхает воздух и тихо-тихо шепчет свистящим шёпотом «Звёзды...».       Его щека так доверчиво льнёт к моей ладони... Мне становится отчего-то больно, и я отпускаю его, громко шмыгая носом. Брат хмурится.       – Что с тобой?       – Да так... ерунду всякую подумал...       – А... – он оглядывается, будто правда что-то видит. – Мар, а есть заклинание, чтобы ты ерунду не думал?       Я быстро отметаю образ гильотины, которую вчера днём видел на картинке в книжке, и киваю:       – Ага. «Обливиэйт». Но его без палочки...       – Обливиэйт!       Брат наставляет на меня травинку, грозно хмурясь. Это выглядит очень смешно, но я вдруг отчего-то заливаюсь слезами и утыкаюсь в него. Оминис потерянно гладит меня по голове травинкой.       – Не так сколдовал... – бормочет он.       – Так! Так! – его рубашка, которая, вообще-то, моя и ужасно ему велика, в миг промокает насквозь, и мне холодно. По-хорошему, по правильному холодно утыкаться лбом в мокрое солёное пятно. – Это я... Забываю понемногу так...       – Значит, от травы забывают понемногу, – кивает брат. – А если ветку от орешника отломать, ты сразу-сразу забудешь?       – Такое сразу не забудешь... Хотя нет, уже забыл, – я улыбаюсь и, поколебавшись, целую его в щёку. – Тебе не плохо, когда я тебя так целую?       – Мне мокро.       – Сойдёт.       Я приношу его домой уже спящего и самолично закапываю в бельё. Потом забираюсь внутрь сам, прикапываюсь, чтобы с утра сразу не нашли, и, обернувшись вокруг брата, крепко засыпаю.       До утра я о Дейле и не вспоминаю.