Mon cœur est à toi

      Следующие полтора месяца казались Аластору долгим, невероятно приятным и таким реалистичным сном, что, будь его воля, он бы никогда не просыпался. Полтора месяца, наполненные тягучим, сладким наслаждением, пряным виски и откровенными разговорами. Полтора месяца, открывшие ему глаза на собственную чёрную душу и все её скрытые от посторонних мягкие стороны. Полтора месяца, за которые его маленькая глупая влюблённость выросла, окрепла и обрела пока ещё совсем крошечные белые крылышки.       Не было за это время ни одного вечера, в который они бы не оставались одни, отбрасывая в сторону все притворные оскорбительные шуточки вместе с масками заклятых врагов, которые всё ещё носили при посторонних. Королевские апартаменты Люцифера хранили в себе каждый этот вечер, высокими стенами скрывали все мягкие улыбки и игривые взгляды, бросаемые спутниками друг на друга, защищали от чужих глаз и ушей все моменты уязвимости, какие они могли себе позволить только наедине.       Поначалу их любимым местом для таких встреч стал широкий балкон с двумя плетёными — как назвала бы их Рози, садовыми — креслами с мягкими подушками и небольшим низким столиком между ними. Хозяин комнаты, глядя на расцветающую ехидную улыбку, в первый же день запретил любые шутки про то, что он только до такого и может дотянуться, но Аластор не собирался сдаваться, каждый раз подавая их всё более завуалировано. Эти их разговоры обычно не длились долго: правитель был тем ещё мерзляком, и долго протянуть на свежем воздухе в одной рубашке не мог, совсем скоро начиная жаловаться на то, что не чувствует пальцев и уже не может взять ими бокал со своим эксклюзивным и, по его словам, очень трудно добываемым полусладким вином. Демон в такие моменты отпускал какую-нибудь лёгкую искромётную шуточку в своём стиле, завершающую разговор, и, откланявшись, исчезал в тени.       Но со временем захотелось большего, и тогда пришлось покинуть так полюбившийся Аластору балкон, перебравшись в саму спальню.       Она была такой... светлой, в отличие от покоев самого грешника, и этот факт всё время их тесного общения приятно удивлял его. Было интересно исследовать каждый, даже самый потаённый, её уголок, отдельно выделять все элементы интерьера и видеть их своеобразную гармонию, на первый взгляд представляющуюся хаосом; Аластор постоянно заинтересованно пробегал взглядом по мелким деталям, передающим саму сущность хозяина этой комнаты.       Например, до этих исследований он ни разу не замечал множества висящих прямо над дверью портретов: кучи единичных или соединённых в композиции небольших (как позже объяснил ему король, с изображениями Смертных Грехов), а также одного, самого главного — с семьёй Морнингстаров в полном составе, — с которого на этот мир смотрело три искренне счастливых лица, ещё не подозревающих о грядущем разломе.       Другой привлёкшей его внимание находкой стало спрятанное всё это время прямо под носом (вернее, над ним) огромное, неисчислимое количество жёрдочек разнообразной длины и толщины, гамаков, имитаций древесных ветвей, настилов и перекладин — и всё это чудо прямо под уходящим ввысь красным сводом, скрытым за относительно низким потолком. Аластор заметил его совершенно случайно, когда в один из дней «с противным настроем» (как решил называть их Люцифер) закинул далеко на боковую лестницу только законченную уточку, у которой «загораются глазки, раскрываются крылышки и появляются маленькие демонические рожки, ты, бесчувственный олень», а потом с интересом прошмыгнул туда вслед за королём. Тот, явно нервничая, всё-таки рассказал ему про свой маленький уголок для уединения с собой, заодно неохотно пояснив, что его крыльям иногда нужна разминка, которую он находит именно здесь, перелетая и маневрируя по этажу. Демон тогда полушутливо сказал: «У тебя в распоряжении весь Ад, но ты сделал себе подобие птичьей клетки и летаешь в ней», — и получил в ответ лишь измученный взгляд и тяжёлый вздох тут же оставившего его мужчины.       Раз в неделю-две Серафим совсем расклеивался, разговаривая с ним будто через силу. Сначала Оверлорд не совсем вникал в эти его депрессивные эпизоды, но, когда они стали проявляться всё чаще, таки загнал Люцифера наверх, подальше от нежелательных глаз и ушей, и добился внятных объяснений. Ради личной выгоды, понятное дело, а не из-за разрастающейся в такие моменты в груди тревоги или других глупых проявлений неуместной привязанности! В тот день Владыка, до этого такой весёлый и уверенный в себе, ещё на один разговор предстал перед ним другой своей стороной — невероятно ранимой и нежной. Его прекрасная светлая душа, истерзанная до свежих глубоких борозд и покрытая множеством рубцов от старых ран, в тот день снова оказалась в крепких тёплых объятиях Радио-демона, терпеливо выслушивающего всю сбивчивую речь.       Утки. Давно пора было догадаться, что король не просто так занимается именно таким странным делом, как их кастомизирование, причём занимается не регулярно, а каждый раз после работы над очередной игрушкой выходит из комнаты бледный как смерть, с почти незаметными кружочками на похолодевших щеках и глубоко залёгшими под глаза тенями. Как объяснил он сам, во время изготовления уточек он «раздумывает» и «структурирует информацию», но после полного разговора Аластор выделил другую суть:       Так ему легче подстроиться под изменения, удержаться на плаву, не уйти в пучину собственных страхов.       После того вечера отношение к жёлтым малюткам перевернулось с ног на голову, и теперь, замечая новую фигурку среди кучи других (благо, в этом память его не подводила), мужчина бережно брал её в руки, присаживался недалеко и тихо спрашивал: «А что эта умеет?» — параллельно разглядывая каждую мелкую детальку проработанного костюмчика. Он знал, что возлюбленному не нужно было утешение или успокоение — достаточно было отвлечь его от тяжёлых дум разговором ни о чём, а иногда просто побыть рядом, пока сам не расслабится. В такие ночи они обычно засыпали рядом: Люцифер, абсолютно вымотанный, такой искренний и мягкий в своей открытости, и Аластор, любующийся овалом милого сердцу лица до последнего, пока сон не затянет окончательно.       Глупая и бесполезная его влюблённость...       Она одновременно заживо сжигала его в Адском Огне и возносила до Райских Врат; заставляла, опасаясь обжечься, сторониться объекта симпатии и вместе с тем тянуться к нему всей своей тёмной душой; делала его сильнее, устойчивее, формировала надёжную опору для монарха, но во время уединения настолько смягчала и разглаживала все острые углы, что он ощущал себя влюбившимся впервые в жизни подростком, а не наводящим ужас древним демоном.       Но, если уж говорить совсем честно, ему нравилось, что рядом с Люцифером можно было быть... другим. Всё ещё собой, но уже не Радио-демоном, а просто Аластором. Аластором, который умеет проявлять нежность, заботливо, насколько может, улыбаясь в ответ на искрящийся взгляд красных глаз. Аластором, который любит просто лежать друг напротив друга в уютной тишине, замечая мельчайшие детали чужого лица. Аластором, который может довериться настолько, что в который раз уснёт в постели Владыки, млея от ощущения простого присутствия спутника рядом и почёсываний между ушек.       Аластором, который без боя сдаётся тихому «mon petit cerf» из чужих уст.       За полтора месяца они открывались по-разному. Были вечера, наполненные глупыми алкогольными играми со смехом и закипающим в крови азартом; случались моменты, когда было достаточно находиться в одном помещении и заниматься своими делами, изредка переглядываясь; были долгие жаркие встречи — единственные часы, в которые Люцифер позволял ласкать и целовать своё тело сколько угодно, наивно списывая это на играющие гормоны, но упорно не подпуская к желанным губам. Но самыми любимыми для Аластора оставались ночи, полные тихих разговоров обо всём на свете, когда они обнажали друг другу не тела — сами души. Эти мгновения он трепетно откладывал в своей памяти, молясь, как самая преданная Богу монахиня, каждому обманчиво ласковому прикосновению, каждой перепавшей искренней улыбке, каждому понимающему взгляду...       Люцифер точно разобьёт его глупое грешное сердце, возрождённое из пепла, вдребезги, но пока он позволяет себе не думать об этой неизбежности и снова открывается искусителю. Как же сладко звучат его нежные слова, произносимые только для одного демона в тишине адской ночи, как правильно ощущаются переплетённые ноги — максимум, что они могут себе позволить, не нарушая спокойствия ангела угрызениями совести и очередными мыслями о до сих пор не расторгнутом браке. Оверлорд глубоко внутри понимает: Серафим всё ещё не подпускает слишком близко, не даёт ложных надежд, потому что надеется, что ещё остался шанс восстановить семью и дать Чарли обоих родителей, как она того заслуживает, — и хочется выскрести из головы все назойливые, продиктованные дурацкой ревностью мысли о соперничестве с Лилит, о том, что она не достойна прощения его прекрасного падшего ангела, что лучше пусть вообще не возвращается... Эти раздумья, предчувствия скорых перемен всегда с ним, где-то на периферии сознания, царапают тонкими коготками под лопатками, заставляя передёргиваться, и он продолжает старательно игнорировать их, концентрируя внимание на обрамлённых пушистыми светлыми ресницами сияющих глазах. Но шестое чувство его никогда ещё не подводило...       В один день их долго и старательно выстраиваемая сказка феерично рушится, оглушая Аластора громким треском.

***

      Это был один из тех редких моментов, когда Владыка не сопротивлялся, позволял себе плавиться под медленными ласками, тянуться к ним, змеёй извиваясь в ответ на малейшее прикосновение больших горячих рук. Аластор готов был падать на колени снова и снова, наблюдая за расположившимся на мягких бело-золотых подушках разнеженным телом, за прикрытыми в блаженстве красными глазами с расширенными зрачками, за тонкими чёрными руками, мечущимися по укрытому огромными ворсистыми коврами полу. Он кругами расцеловывал подрагивающие от наслаждения острые коленки, изредка скользя губами чуть выше, захватывая молочно-белые бёдра, а после спускаясь обратно; одной рукой удерживал чужую ногу у себя на плече, мягко гладя ладонью прохладную кожу с периодически пробегающими мурашками; другой плавно толкался внутрь, пальцами растягивая напряжённые стенки. Оленьи ушки радостно прижимались к голове после каждого пока ещё тихого стона или вылетевшего нежного обращения, внутри всё трепетало тысячей птиц и рвалось наружу от безграничного благоговения перед выгибающимся ангелом. ‎       Торопиться было некуда, да и нельзя: в последнее время падший становился всё более требовательным, и их секс занимал намного больше времени, чем в первые разы, когда на быстрый оргазм влиял немалый перерыв. Теперь же, чтобы распалить правителя, недостаточно было повалить его на кровать и раздеть — появилась необходимость в долгой прелюдии, затрагивающей все найденные на данном этапе эрогенные зоны. Аластор не жаловался, отнюдь, ему нравилось видеть, как постепенно плывёт чужой взгляд, как улыбка из дерзкой, даже наглой, становится мягкой, еле заметной, но от этого не менее прекрасной, нравилось ощущать, как Серафим открывается настолько, что уже сам тянет ближе, без слов прося продолжать, как легко подталкивает пятками в спину, тяжело дыша и запуская чёрные пальцы в мягкую короткую шёрстку на груди.       ‎Оверлорд останавливается, опускает чужое бедро на подушку, выскальзывает пальцами из расслабленного тела и поднимается на вытянутых руках, разглядывая восхищающую его каждый раз, как первый, картину: пожелтевшее от румянца лицо, которое было так приятно оглаживать ладонями, покоящиеся у головы элегантные руки, одну из которых он тут же подносит к губам, не сводя глаз с опьянённого удовольствием взгляда, разметавшиеся по подушкам пшеничные волосы и часто вздымающаяся грудь, разукрашенная несколькими золотыми отметинами.       ‎— Невероятный вид, — с озорной улыбкой произносит он, большим пальцем гладя чужие костяшки, и Люцифер внезапно вытягивает руку из хватки, поправляя прилипшую к виску влажную красную прядку и скользя по щеке. Он всё так же глубоко дышит, когда мимолётно задерживает взгляд на чужих растянутых в улыбке губах, но стоит Аластору заметить это, тут же переводит его, убирает руку и приподнимается на локтях.       ‎— Давай сегодня попробуем наездника? ‎       — Конечно, petit canard.       ‎Демон переворачивается и садится, подкидывая под спину больше подушек, пока любовник удобнее размещается у него на коленях, игриво кусая основание шеи и тут же зализывая — Аластор отвечает таким же укусом в плечо, забираясь поцелуями выше, к подбородку. Они договорились по возможности не оставлять отметин на тех местах, что нельзя будет закрыть одеждой, и теперь Оверлорд жалел, что приходится обходить стороной горло и его любимые острые ключицы, которые король так любит выставить напоказ своим розовым халатом.       ‎Люцифер ещё раз виляет бёдрами, когда двигается ближе, прижимаясь совсем тесно и закидывая одну руку ему на плечо; потом пальцами второй несколько раз аккуратно оглаживает его возбуждение и направляет внутрь, плавно опускаясь. Радио-демон под ним не двигается, сопротивляясь желанию вскинуть таз и лишь скользя руками по голой напряжённой спине, чувствуя обволакивающее внизу приятное давление. По белому лбу напротив бежит капелька пота, Владыка зажмуривается и хмурит брови, оборачивая руки вокруг покрытой еле заметным пушком шеи, когда с тихим шлепком насаживается полностью, прогибаясь в пояснице и блаженно мыча. ‎      — Боже... — тяжело дышит он, прислоняясь своим лбом к чужому и приоткрывая глаза. — Это ещё глубже, чем раньше.       ‎— Двигайся, mon bel ange déchu, не медли, — пальцы впиваются в сливочно-белые ягодицы, Оверлорд совсем мелко толкается, тут же откидывая голову от удовольствия и длинно выдыхая. Серафим на нём вздрагивает, обнимает сильнее, ложится грудью на мягкую шерсть и начинает насаживаться: сначала размеренно, неторопливо, привыкая, но вместе с тем медленно изводя любовника, со временем понемногу ускоряясь и наращивая темп, плавно поднимаясь и стремительно опускаясь на всю длину.       ‎По верхнему этажу башни разлетались всё более громкие шлепки и вскрики, Люцифер закатил глаза и откинул голову, открывая длинную лебединую шею, в которую тут же вонзились острые зубы, вместе с глубоким толчком выбившие из горла звонкий стон с последующим ударом по плечу.       ‎— Я же просил!       ‎— Не могу удержаться, mon cher, — язык прошёлся по впадинке между ключиц, собирая выступившую сладкую кровь, и Аластор толкнулся ещё сильнее, за бёдра удерживая спутника на месте. — Я потом лично залечу, обещаю. ‎       — Себя лечи, petit cerf, потому что меня точно не сможешь, — очерчивая бёдрами в воздухе восьмёрку, приподнялся тот, а потом продолжил двигаться с новой скоростью. — Господь Всемогущий, как же это приятно... Можно я выпущу крылья?       ‎— Конечно, mon chéri.       ‎— Только не кусай хотя бы их! ‎       — Клянусь...       ‎С особенно сильным толчком ангел, громко простонав, раскрывает сразу все три пары, раскидывая по комнате охапку перьев. Крылья периодически делают небольшие неконтролируемые взмахи, кончики мелко подрагивают, пёрышки на них постоянно пушатся, и демон оказывается заворожен каждым мелким действием, каждым переливающимся под тусклым золотистым светом, оставленным Люцифером, шелковистым опахалом. Внутри закипает странная смесь из трепетной нежности и страстного желания, формируя совершенно новое чувство — искреннее восхищение. ‎       — Tu es magnifique...       ‎— Ты слишком возбуждён, — сквозь стоны тихонько усмехается Владыка, за наслаждением даже не замечая всего благоговения грешника, а после упирается руками в чужие колени, откидываясь и меняя угол проникновения. — Давай-ка тоже работай, лентяй, у меня ноги начинают ныть.       ‎— А вот это уже возраст... ‎       — Ты у меня сейчас договоришься, petit pécheur, — язвит, в конце срываясь на вскрик, когда Аластор кладёт руку на низ живота и надавливает, медленно продвигаясь ниже, когда очерчивает контур покачивающегося от быстрых движений члена, пальцами пробегается по поджавшейся мошонке и оборачивает их вокруг блестящего от естественной смазки органа, немного прокручивая запястье. — Быстрее...       ‎— Всему своё время, мой король, — вторая рука незаметно забирается выше на спину, оглаживает место, из которого растёт одно из нижних крыльев, вызывая ещё больший прогиб в спине и какой-то совершенно непонятный звук — то ли жалобный стон, то ли громкий скулёж, заставляющий боязливо одёрнуть ладонь. Забыв собственные жалобы, падший снова ускоряется, отрывая одну руку от его бедра и притягивая гостя за шею к себе.       ‎— Не останавливайся, гладь... Мне нравится, — его глаза совсем немного приоткрыты, пальцы зарываются в красные волосы, почёсывая между поджавшихся ушек, а расслабленные губы так соблазнительно близки... Держаться всё труднее.       ‎Удивительно, как Люцифер каждый раз умудряется довести до состояния, когда ему просто жизненно необходимо получить поцелуй.       ‎— Не замедляйся, продолжай, пожалуйста... Я так близко...       ‎Приходится использовать все оставшиеся силы, чтобы отвести взгляд от манящих поблёскивающих губ и сконцентрироваться на делах насущных: не прекращать ласково гладить основание крыла, пробегаясь пальцами под пёрышками, ритмично двигать рукой по истекающему смазкой члену, выцеловывать узоры на шее и груди и не забывать быстро двигать бёдрами навстречу насаживающемуся спутнику.       ‎Развратные шлепки и стоны становились всё более беспорядочными, падший всё чаще сбивался с налаженного темпа, пока в один момент без предупреждения не обвил его спину обеими руками, дёргая на себя, и не забился в экстазе, до крови прокусывая кожу на задней части шеи, заглушая громкий крик удовольствия. Его живот поджался, бёдра крупно задрожали в переместившихся на них горячих руках, крылья бесконтрольно замахали, поднимая в воздух все разлетевшиеся пёрышки, он даже после оргазма продолжал иногда рефлекторно дёргаться, сжимая Аластора внутри своего тела и прерывисто дыша ему в плечо, но постепенно всё-таки успокоился, выпуская любовника из захвата.       ‎— Чёрт, я тебе шею не сломал? — похолодевшие после разрядки руки приподняли серое улыбчивое лицо. ‎       — Как видишь, я до сих пор жив, — и усмехается, чувствуя закручивающийся вокруг бедра знакомый тонкий хвостик. — Думал, уже не дождусь его... ‎      — Ты всё ещё... ‎       — Да.       ‎— Я пока не могу продолжить, придётся немного подождать. Либо...       ‎Ох, не нравится ему эта искусительская улыбочка. Такая появлялась только когда Серафим хотел предложить что-нибудь, по его словам, «интересное».       ‎— Либо? ‎       — Я могу немного помочь тебе ртом, если ты меня подпустишь, ma douce, — тонкий раздвоенный язычок мелькнул меж острых зубов и снова скрылся, зазывая. — Что скажешь, Бемби? — и, чтоб его, наклоняет голову вбок, пальчиком ведя линию по переносице и заканчивая кончиком носа. ‎       — Скажу, что тебе будет невыгодно отгрызать мне достоинство, верно? ‎       — М-м-м, посмотрим по ситуации, оленёнок... ‎       — Сам же без развлечения останешься. ‎       — О, поверь мне, я найду, чем себя развлечь, — уже соскользнув с чужих колен, раздвигал покрытые той же короткой бурой шёрсткой с еле видными светлыми пятнышками бёдра падший. — Расслабься, petit cerf, я не увлекаюсь каннибализмом.       ‎Устроившись поудобнее между раздвинутыми ногами, Дьявол выпустил длинный язык, проходясь вокруг чувствительной зоны и ни на секунду не сводя взгляда с чужого лица, наблюдая за реакцией. Подчинённый на это простое движение ещё больше напрягся, рефлекторно хватаясь рукой за светлые волосы.       — Ты слишком сильно сжимаешь, mon bon, я пойму, что ты хочешь сказать, и если ты ослабишь хватку. Понимаю, тебе нужно всё контролировать, но не вырывай мне волосы, пожалуйста...       ‎Тяжело дыша, Аластор правда послушался и расслабил пальцы, мягко поглаживая то место, где только что тянул. Люцифер на это ласково улыбнулся и снова опустился, скользнул языком по влажной от пота коже живота и, напоследок ещё раз взглянув в широко раскрытые глаза, обхватил губами красную от прилившей крови головку, в ответ получая громкое мычание и судорожно сжавшиеся пальцы, впрочем, тут же оторвавшиеся от головы. ‎       Демон редко отдавал ему контроль над своим телом, но каждый такой момент был на вес золота, и если сейчас он позволяет полностью взять дело в свои руки, Серафим воспользуется этим шансом сполна, докажет, что это совсем не страшно, что отдаваться чужим рукам бывает даже приятно...       ‎— Люцифер... — дёргано вздыхает любовник, когда губы скользят дальше, а на основании оказываются тонкие пальцы, дополнительно стимулируя. Дрожащая рука снова забирается в растрёпанные волосы, уже не сжимая — скорей мягко направляя вперёд. Владыка смотрит на него снизу вверх, и такой откровенный ракурс заставляет щёки залиться румянцем, а ушки — припасть к голове. — Какой же ты придурок...       Люцифер на это заявление усмехается, пуская мелкую вибрацию по низу живота, насаживается сильней, языком скользит по члену, головку обволакивает слизистой мягкого нёба и замирает, давая привыкнуть к ощущениям. Его глаза закрыты, длинные светлые ресницы еле заметно подрагивают, ангельские крылышки прикрывают белую спину, грея, хвостик успокаивающе обёрнут вокруг голени демона, и Аластор гладит его макушку, двигая бёдрами чуть вперёд, показывая, что хочется большего.       ‎Владыка не теряется — направляет его орган немного в другом направлении, вниз, давая уткнуться в стенку глотки, после немного отодвигаясь и заново двигая головой вперёд, параллельно не забывая помогать себе юрким языком и рукой. Внизу всё развратно хлюпает, из горла рвутся тихие стоны наслаждения, и грешник начинает понемногу подмахивать бёдрами, путая пальцы в волосах всё сильнее.       Когда падший забирается второй рукой на мошонку, а потом ещё дальше, пальцами танцуя вокруг какой-то волшебной точки на поверхности тела, демону окончательно срывает крышу. Он, уже не скрываясь, громко стонет, выгибается, одной рукой хватается за подушки, с которых благополучно соскальзывает спиной, другой — за чужой затылок, пытаясь то ли оторвать ангела от занятия, то ли подогнать. Спутник наблюдает за этим с удовольствием, запоминает каждую деталь потерявшего контроль в наслаждении Аластора. ‎      Оргазм настигает совершенно внезапно через непонятное количество времени, и он даже не успевает внятно сказать что-нибудь и оттянуть Люцифера от члена, наоборот, хватает его за волосы и прижимает ближе, совершенно по-блядски выгибаясь и откидываясь затылком на подушки, сопровождая сцену длинным громким стоном.       ‎Когда пальцы, наконец, расслабляются окончательно, тот не спешит сразу отодвигаться — для начала оглаживает мягкие бёдра, языком скользит по всей длине, заставляя вздрогнуть, быстро прикусывает выступающую тазовую косточку, и только потом падает на живот рядом с ошалелым демоном, раскидывая по сторонам крылья и поднимая взгляд на до сих пор не способного отдышаться подчинённого.       ‎— Ну как? ‎       — Это... очень странно. Но не так уж и неприятно, даже наоборот...       — Приму это за комплимент.       Эти первые минуты после каждого их соития всегда были очень странными. Аластор разглядывал повеселевшего мужчину, и внутри поднималась волна безграничной влюблённости, хотелось доверчиво прижаться к прохладному телу, согреть своим теплом, переплести пальцы и ступни и целовать всё, до чего дотянется: ярко-розовые щёчки, пожелтевший еле заметный змеиный носик, лиловые веки, которые спутник бы, смеясь, закрывал, и губы... Как же ему хочется попробовать на вкус эти манящие губы, хочется продать Дьяволу душу, только бы он позволил прикоснуться... Люцифер же, будто не замечая его терзаний, всегда расслабленно прикрывал глаза и вытягивался во весь свой небольшой рост, с протяжным мычанием разминая затёкшие конечности, потом поворачивал голову к любовнику и с лёгкой ухмылкой принимался молча накручивать на палец передние красно-чёрные прядки.       Этот раз мог бы ничем не отличаться, если бы правитель внезапно не заговорил:       — Всё нормально? Ты в последнее время очень напряжён, — не отрываясь от своего занятия, между делом уточнил он, но, так и не дождавшись ответа, остановился, приподнялся на локтях и посмотрел в тёмно-красные глаза уже серьёзней. — Рetit cerf? Что-то не так?       — Нет, всё в порядке, — он переводит взгляд на уходящий далеко вверх потолок и расположенные на разном расстоянии от него жёрдочки.       — Ага, так я тебе и поверил, — и снова подскакивает, перекидывая ногу через живот демона и усаживаясь сверху. — Это как-то связано с тем, что только что произошло? Тебе было неприятно? Лучше расскажи по-хорошему, я же всё равно узнаю…       — Ради всего святого, прекрати тарахтеть! — тёплая ладонь прижимается к губам, останавливая нескончаемый словесный поток. Глубоко вздохнув, Оверлорд закатывает глаза и начинает отвечать на заданные вопросы. — Нет, это не из-за нашего секса; нет, мне не было неприятно, я же говорил. И… у меня просто нехорошее ощущение, будто я чего-то очень важного не замечаю. Не обращай…       Когда расслабленные до этого оленьи ушки внезапно встают торчком, а шея демона громко хрустит, сгибаясь прямо посередине под прямым углом и поднимая голову над полом, Люцифер непроизвольно вскрикивает и отодвигается, дабы случайно не навредить. Он широко открытыми глазами следит за тем, как основание черепа медленно прокручивается вокруг своей оси, уши дёргаются по сторонам, ловя звук, а взгляд направляется куда-то внутрь себя.       — Ты уверен, что всё…       — Кто-то идёт сюда, одевайся, — улыбка искажается, Оверлорд вскакивает и ставит свою ношу на ноги, зачёсывая светлые локоны.       — Да это глупости, сейчас глубокая ночь…       — Не время, Люцифер! Лифт уже на этаже, у нас не больше минуты.       — Ох, Боже! — наконец, Владыка начинает делать хоть что-то. И ладно бы, будь это «что-то» полезным, но нет — он просто носится по всему верхнему этажу, непонятно что выискивая под подушками.       — Бегом, mon trésor.       — Не могу найти кольцо…       — Оденься сначала!       — Это долго!       — Магией, идиот!       Следует отдать должное — слушать и быстро понимать сказанное ангел пока не разучился, отчего тут же хлопает себя ладонью по лбу и одним поворотом на пятках оказывается полностью при параде.       — Сойдёт?       — Ты часто посреди ночи щеголяешь по комнате в полном костюме?       — Чёрт… — произносит падший одновременно с громким нетерпеливым стуком в дверь.       — Поздно, — Аластор поправляет его воротник, проверяя, чтобы оставленный недавно след оказался полностью закрыт, а потом быстро смахивает с плеч несуществующие пылинки и широко улыбается. — Вперёд и с песней, mon roi.       — А вдруг это Чарли?       — Тогда тебе тем более следует поторопиться!       Слабый кивок — и вот о недавнем присутствии здесь короля напоминает только стремительно удаляющийся цокот каблуков по лестнице. Грешник уже собирается раствориться в воздухе, когда краем глаза улавливает золотистый отблеск. Чёртово кольцо, Люцифер так и не нашёл его…       Сам Люцифер тем временем уже добрался до двери, громко выдыхая и быстро открывая её.       — Ой, Вагги! Ты меня даже немного напугала…       — Ваше Величество, быстрее, Вам сейчас срочно надо быть внизу! — девушка, не глядя на его внешний вид и не задумываясь о его правильности, хватает старшего за запястье и вытягивает из комнаты. Сама она, как и положено, в миленькой ночнушке и накинутом наверх тёмном халате, ноги в домашних тапочках шоркают по полу, и Люцифер на семисантиметровом каблуке оказывается практически одного роста с ней.       — Дорогая, всё в порядке? К чему такая спешка?       — Я не могу сказать Вам, сэр, Вы должны сами всё увидеть, — и буквально заталкивает правителя в открывшийся лифт, несколько раз агрессивно вжимая палец в кнопку нулевого этажа. — Да поезжай ты уже…       Пока бывшая экзорцистка безостановочно жала на бедную кнопку, Серафим заметил пошедшую волной тень за её спиной, протянувшую тонкую чёрную руку с зажатым кулаком в его сторону. Выставив ладонь вперёд, он ловит забытое наверху колечко — на губах от маленького заботливого жеста сама собой расцветает улыбка.       — Merci beaucoup… — шепчет он совсем тихо, зная, что Аластор точно услышит, и надевает украшение.       — Что? Вы что-то сказали?       — Ничего, дорогая, — падший кладёт чёрные ладони на тонкие плечи и легко улыбается. — Куда нам нужно?       — В главную гостиную.       Ещё один разворот, на этот раз на носках, — и ангелы фонтаном алых искр переносятся в названное место. Люцифер озорно кланяется с яркой улыбкой, оглядывая образовавшуюся толпу и краем глаза замечая мелькнувшую красноволосую макушку с почему-то поджатыми ушками. Потом переводит взгляд на то место, где грешники удивлённо расступаются в стороны, — и сердце в груди замирает от кольнувшей боли.       Там, на длинном красном диване, среди благоговеющих грешников и снующих репортёров, величественно закинув ногу на ногу, восседает Она. Его личная змея-искусительница, самое фантастическое из творений Божьих, его самая возвышенная мечта, ради которой он готов был пасть на самое дно, его индивидуальная адская пытка и вместе с тем пленительно сладкое райское благословение.       Его дорогая сердцу Лилит.       Навсегда юная светловолосая дьяволица, когда-то давно захватившая маленькое ангельское сердце и окружившая его трепетной нежностью, его самый первый, но самый любимый грех. Их союз — символ сопротивления, мечтательности и страстной любви между абсолютно разными мирами — сейчас незаметно для всего Ада трещал по швам, но проведённые рука об руку тысячелетия навсегда останутся в истории всех трёх измерений. Внутри так много разных чувств, он оказывается переполнен ими до предела, застывая столбом прямо напротив Её утончённой фигуры и лишь вглядываясь в знакомые черты: эти выразительные лиловые глаза, раньше ласковые, но сейчас поблёскивающие самым холодным льдом; эти мягкие губы, изгиб которых он мог воссоздать в голове до самых мельчайших деталей; острые скулы и ключицы, не скрытые шикарным тёмно-фиолетовым платьем. Сколько слёз было пролито в тоске по Её теплу, сколько сожалений высказано их общему портрету, сколько бессонных ночей прошло в объятиях с подушкой в тишине их супружеской комнаты — известно одному лишь Творцу. И только он смирился с Её отсутствием, только научился снова засыпать в одиночестве без терзающих мыслей — Она снова здесь, будто насмехается над его ангельской беспомощностью, наивностью.       Со всей своей грацией Лилит поднимается, откидывает за спину длинные светлые локоны и неторопливо подходит. Весь Ад, затаив дыхание, следит за тем, как Она останавливается напротив, тянет с правой руки тёмную перчатку и приподнимает кисть, как Владыка склоняется перед Ней, мягко обхватывая тонкие женские пальцы и оставляя на тыльной стороне ладони поцелуй, всё это время не сводя взгляда с Её глаз, как выпрямляется и, даже сейчас не разрывая первого после восьми лет разлуки прикосновения, с ослепительной улыбкой тихо произносит:       — Добро пожаловать домой, моя королева.       Элегантная рука выскальзывает из чёрных пальцев, и Лилит, вернув перчатку на законное место, складывает кисти поверх живота. Пока не понятно, оставила ли Она обручальное кольцо или, быть может, давно уже отбросила мысли о браке, но Люцифер не перестаёт надеяться на... на что? Он сам не понимает своих чувств сейчас, внутри него коктейль из радости, восхищения, злости и невероятно сильной боли. Он видит счастливый взгляд оставшейся на диване Чарли, понимает, что для неё это событие — исключительно праздник, и улыбается ещё шире: нельзя ведь испортить настроение его самой яркой звёздочке своим разочарованием. Позже они с женой обязательно поговорят...       — Милая, ты говорила, что хочешь мне представить работников своего... Отеля.       Чарующий голос обволакивает всю его суть, возвращая в далёкие воспоминания о Райских садах. Дьяволица легко тянет его за локоть, усаживая недалеко от себя, пока их ненаглядная дочь подпрыгивает на месте, уже не сдерживая радости, и, собравшись с мыслями, выводит вперёд бывшую экзорцистку.       — Конечно! Мам, познакомься, это Вэгги — моя девушка, — она сжимает руку ангела, переплетает пальцы и, кажется, вся светится от счастья.       — Ваше Величество, — приседает в небольшом реверансе та, ловя на себе долгий оценивающий взгляд.       — Рада познакомиться с тобой, Вэгги. Кем ты тут работаешь?       — Я администратор, мадам.       Женщина в явном смятении, хоть и не показывает этого никому. Она совсем незаметно выпрямляется, улыбается шире, чем обычно, и пальцами проводит по складкам платья — детали, замечаемые только супругом, изучившим её поведение в самых разных ситуациях. Чарли кажется, что её возлюбленная уже покорила сердце матери, но та ещё долго будет изучать новую знакомую.       — А это... Стоп, куда делся Аластор?       — Я здесь, душа моя, по одному твоему зову.       — Мам, это наш управляющий — Аластор...       Заметно, что Оверлорд уже не по душе Лилит. Она быстро переводит взгляд на мужа, пожимающего плечами, потом — назад. После поднимается, подходит ближе и, как и до этого, снимает перчатку, протягивая руку. Искорка несгибаемой гордости в его глазах оборачивается пожаром, он не сводит взгляда с лица королевы, пока чисто символически склоняется к её пальцам, в потемневших глазах ясно читается это злобное: «Я трахаю твоего мужа, сучка», — и уверенная улыбка Владыки вздрагивает. Только не сейчас, только не здесь.       — Рад, наконец, познакомиться, Ваше Величество, очень рад.       — Взаимно.       «Пиздец...»       Чарли, кажется, тоже замечает напряжение — удивительно, что только сейчас, — и вклинивается между собеседниками. Аластор незаметно кидает взгляд на короля и отступает на несколько шагов.       — Хорошо, а теперь...       — Солнышко, я думаю, уже очень поздно, — резко меняет направление разговора женщина, ладонью проводя по волосам дочери, — и нам всем пора отдохнуть.       — Точно, ты же после долгой дороги... Тебе нужен личный номер или...       — Ну что ты, золотце, у вас и без этого полно гостей, — и, мягко обхватив девичьи плечи, ведёт за собой к дивану. — Полагаю, твой отец не будет против, если я остановлюсь у него? Верно, милый?       — Конечно, дорогая.       Он конкретно влип. Они с Лилит не оставались одни уже больше полутора сотен лет, и теперь трудно было даже представить, насколько серьёзный разговор впереди. Но вида подавать нельзя: вокруг всё ещё тьма журналистов, готовых к любому проявлению их незаинтересованности друг в друге. Это же какие заголовки! И если ему на глупые статейки всегда было плевать с высокой колокольни, то супруга тщательно следила за репутацией всей семьи.       Не оставляя времени на раздумья, женщина перекидывает руку через его плечи, притягивая ближе и направляя его ладонь себе на талию. Щёлкают затворы камер — уже утром на первых полосах каждой газеты можно будет лицезреть чету Морнингстар в полной красе, — и после нескольких секунд внимания пара исчезает в ярко-алом пламени.       — Всё прошло… хорошо? — неуверенно подходит Вэгги к своей девушке. Аластор стоит неподалёку, вслушиваясь в тихие обсуждения.       — Думаю, да. Может, они всё-таки помирятся…       — Было бы чудесно!       О, нет, это был бы полный крах всех его трепетно взращиваемых чувств. Очередной жизненный урок. И, что самое ироничное, он знал о последствиях их связи, знал, что медленно влюбляется и что надо это прекратить, знал, что Лилит вот-вот вернётся и что король ещё надеется на воссоединение с ней, знал, но ничего не делал, позволял себе привязываться всё более сильными узлами, позволял вслушиваться в искусительское шипение собственных мыслей, уверяющее, что «ничего не будет» и «ещё есть время».       Это будет очень жестокий жизненный урок.

***

      — Долгая дорога? И откуда же, позволь спросить?       Тишина тёмной комнаты оглушала. Люцифер закрыл дверь на замок и наложил парочку барьеров, чтоб никто не мог подслушать, а потом развернулся на пятках, оглядывая гостью, и щелчком пальцев зажёг свет. Та медленно прошлась до большого рабочего стола, подняла на уровень глаз только-только начатую жёлтую уточку, покрутила и заинтересованно повернулась лицом к хозяину комнаты.       — М-м-м, издалека. И давно ты занимаешься этой… эм-м…       Ерундой. О, милая Лилит, как же она не любила высказывать ему в лицо претензии по теме его хобби. Даже когда он вместо рассмотрения работы Суда Сатаны занимался шитьём маленького костюмчика для новорождённой Чарли, она молчала.       — С тех пор, как ты забрала дочь и ушла.       — Миленько.       — Очень.       Снова тишина. Незаданные вопросы съедали изнутри, рвались наружу, но он старательно сдерживал их, потому что знал: выпустит хоть один — и они хлынут неудержимым потоком. Она тоже молчала, выжидала, рассматривая интерьер.       — Почему ты не сказала мне, что возвращаешься?       — Зачем?       И правда, зачем? Зачем что-то говорить мужу, все восемь лет не оставляющему попыток дозвониться, зачем уведомлять отца своей дочери о скором возвращении, если можно просто появиться на пороге и заодно глянуть его реакцию? Из груди вырывается тяжёлый вздох, когда он склоняет голову и сжимает кулаки, лишь бы не показывать появившуюся дрожь рук.       — Я волновался. Писал…       — Я видела.       — Шестьсот восемьдесят семь звонков, Лилит! — голос дрожит от подступающих слёз, грудь вздымается часто-часто, дыхание громкое, прерывистое. — Я помню каждый из них! Каждый раз я звонил с новой надеждой, что вот сейчас ты точно ответишь, и каждый раз слышал лишь записанную речь автоответчика! Восемь сраных лет ты игнорировала не только меня, но и собственную дочь!       — У меня были на это причины.       — Не сомневаюсь. И у тебя явно были причины не только не позвонить мне, но и попросить Чарли держать твоё скорое возвращение в тайне от отца.       Лилит не двигается, стоит, повернувшись к нему безупречно выпрямленной спиной, и слушает эти попытки не сорваться. Люцифер подходит ближе, смотрит снизу вверх на светлый затылок, вспоминает все прожитые в любви и безграничном понимании годы, все их мечты и стремления, вспоминает, как долго они пытались завести ребёнка, стать настоящей семьёй, разделить любовь на троих. И вот так просто всего этого лишиться он не мог. Нельзя пускать ситуацию на самотёк, он будет пытаться до последнего.       Сегодня всё решится раз и навсегда.       — Лилит… Послушай, мы ещё можем всё вернуть, можем стать счастливыми. Ты дома, тебя здесь так долго ждали. У нас растёт замечательная дочка, её дело приносит ей радость… Нужно просто быть честными друг с другом, и Ад снова расцветёт. Мы справимся, как справлялись всегда!       — Я не смогу быть до конца честной с тобой.       — Я пойму, — он переплетает пальцы, тянется к ней всем телом, поворачивает к себе родное лицо. — Помнишь, как ты говорила раньше? «Любящий и любимый в ответ человек сможет всё». Я не совсем человек, но я постараюсь, милая. Ради нас, ради… ради Чарли. Ей так не хватало семьи, настоящей семьи, а не простой видимости…       — Ты не сможешь простить меня.       — Я смогу, поверь…       — Ну а я — нет!       Лилит вырывает руки из ладоней мужа и снова отходит, поднимает подбородок выше, опять смотрит этим ледяным взглядом.       — Лилит…       — Ты одобрил геноцид на нашей земле, не послушал меня, решил всё сам! Конечно, тебе ведь лучше знать, что и как делается, зачем прислушиваться к жене? И даже несмотря на наше равенство, все грешники — потомки Евы, с молоком впитавшие, что мужчина выше женщины. Для них твоё решение — наше общее, а мои слова — лишь дополнения к твоим приказам!       — Милая, прошу…       — Наши чувства давно потухли, Люцифер, и ты это знаешь, но почему-то до сих пор держишься за свои надежды. Говоришь, что любовь преодолеет всё, но понимаешь, что наша история закончена. Я больше не люблю тебя, и ты меня тоже…       — Я тебя…       — Прекрати сейчас же! Ты обманываешь самого себя, снова устраиваешь излюбленную драму. Но я больше не собираюсь принимать участие в этом цирке. Наша семья уже полтора века как ненастоящая, лишь муляж для прессы и официальных мероприятий, прими это, наконец.       Её слова тысячей копий врезаются в тело, пуская золотую кровь, сердце разрывается от боли. Он так долго бежал, уворачивался от клинков, чтобы в конце пути, когда кажется, что всё уже хорошо, получить стрелу в грудь от самого дорогого человека.       Ей очень не понравится то, что он сейчас скажет.       — Тогда… — маленькое тело оседает на кровать, голова безвольно опускается. — Тогда, я думаю, нам нужно официально объявить о расторжении брака…       — Что, прости? — наконец, она готова его по-настоящему слушать, шокировано оборачиваясь полностью. — Люцифер, одумайся, меня загрызут! Никто не будет слушать бывшую королеву.       — Ты всё ещё будешь под нашей защитой. Да и грешники тебя слишком сильно уважают…       — Всё их уважение пропадёт, как только я стану такой же обычной грешницей, как они!       — Ты не будешь обычной грешницей, Лилит. Никогда не была и ни за что не станешь.       — Максимум, кем я могу стать — Оверлордом. Как думаешь, всё так же ко мне будут прислушиваться? Нет, они попытаются свергнуть меня в первый же день!       — Ни один из них и близко не стоит с твоей мощью, — Владыка снова встаёт со своего места, останавливаясь прямо напротив. — Лилит, я клянусь тебе, никто и пальцем не посмеет тебя тронуть, я дам тебе столько силы, сколько тебе нужно будет. Ты же знаешь: клятва Серафима нерушима, я всё сделаю ради её выполнения…       — Подумай о Чарли, наконец. Мы же всегда желали ей лучшего.       — Чарли… — он с сожалением поджимает губы, понимая, что девушке придётся нелегко в любом из случаев. — Чарли взрослая девочка, она поймёт...       — Почему ты решил, что это хорошая идея?       — Потому что я больше не могу находиться в подвешенном состоянии, милая. Я перестал понимать, что и к кому чувствую, и это… это так сложно.       — Всё дело в этом управляющем?       — Что? — он никак не ожидал такого… прямого вопроса. Было совершенно непонятно, по каким именно знакам она могла заподозрить об их странной связи. — Нет, Аластор ни при чём.       — Ты так и не научился врать, дорогой.       — Но я не вру! Я не люблю его.       — Понимаю. Но хочешь?       — Хочу что?       — Отбросить старые цепи, влюбиться в него и быть любимым в ответ. Возможно, создать новую семью, где ты будешь полностью принят…       — О чём ты говоришь? — Люцифер в неверии мотает головой, усмехается рвано, истерически. — Он тоже меня не любит, какая семья?       — Может, и не любит, но точно дорожит, — Лилит, что-то заметив, опускает взгляд и, пока он не успевает одуматься, оттягивает белый воротник вместе с бабочкой, открывая золотистый укус на молочно-белой шее. — Я бы даже сказала, ревнует…       — Лилит, это не...       — Скажи, если бы мы и правда сохранили семью, ты бы смог разбить ему сердце? Думаю, это стало бы большим ударом по его гордыне… Насколько вы сблизились?       — Это только…       — Не в этом смысле, — она выпускает ткань из пальцев, выпрямляясь и подходя к запертой двери. — Насколько открылись друг другу? Насколько он искренен рядом с тобой, а ты — с ним? Потому что я точно заметила в его взгляде на тебя страх, какое-то напряжение... Возможно, что всё, что он рассказал тебе, попадёт в третьи руки. А может, он просто боится потерять тебя.       Ситуация становится слишком странной. Он думал, Лилит будет кричать, какой он изменщик, но, кажется, ей и правда всё равно — и это хуже всего. Она не врала, когда говорила, что не любит его, не врала, когда называла их семью муляжом... «Их» и правда больше не существует. И в разрушении можно винить только себя самого.       — Помнишь, я рассказывала тебе, почему влюбилась?       — Потому что я «принял тебя, как равную себе», в отличие от Адама… По крайней мере, ты так говорила.       — Верно. Это всегда было очень важно для меня, и ты... всегда помнил об этом, даже когда другие не понимали. Если тебе правда будет легче от нашего официального развода, я готова. Мне нравилось видеть твоё счастье раньше, и я бы хотела увидеть его ещё раз, пусть и не со мной...       — А как же ты? — тело снова обессилено падает на кровать, спина окончательно горбится, он будто со стороны видит, насколько жалобно выглядит, как маленький побитый большими птицами утёнок.       — Ты поклялся, Люцифер, а клятва Серафима нерушима... Я верю, что буду под твоей защитой. И... лучше никому пока не знать об этом. Даже Чарли.       — Конечно, дорогая.       — Я лучше остановлюсь в одном из номеров, — тонкие пальцы ложатся на ручку, женщина медлит, что-то обдумывая, а потом, нажав, с лёгким щелчком открывает себе путь наружу. — Доброй ночи, Люцифер.       — Доброй...       Когда дверь закрывается, король измученно валится на спину, вжимая дрожащие пальцы в глаза. От боли хочется завыть зверем, и он не отказывает себе в удовольствии, утыкаясь лицом в подушку и, по ощущениям, срывая голос, выплакивая в неё все накопившиеся слёзы. Всё равно никто не услышит. Свет по одному щелчку пальцев гаснет, но вот переодеться во что-то домашнее сил уже не хватает, он так и лежит в полном костюме, свернувшись в маленький дрожащий комок оголённой боли, и тихо скулит в подушку.       Он только что уничтожил всё собственными руками...

***

      ‎И всё-таки приятно иногда расслабиться, греясь у тихо потрескивающего камина с кружкой ароматного чая. Он никогда не был фанатом этого напитка, но порция, сделанная в памятную ночь трёхмесячной давности Люцифером, крепко осела в его голове, заставляя хотя бы раз в неделю пытаться воссоздать тот неповторимый вкус. Пока выходило не очень, но он правда старался...       ‎Из мыслей его вытягивает треск спускающегося лифта. Голова машинально поворачивается на звук, ушки заинтересованно поднимаются, тут же припадая к макушке, стоит увидеть вышедшую в холл полуночную гостью. Она, не скрываясь, подходит к ресепшену, разглядывает что-то на администраторском столе, а потом, взяв ручку в пальцы, наклоняется, и вот это уже настораживает.       ‎— Чем могу быть полезен, Ваше Величество? — тенью проскальзывает он за спину королевы, обворожительно улыбаясь. — Вам что-то подсказать?       ‎— Да, как раз ты мне и нужен.       ‎Тёмная бровь в ответ иронично изгибается, Аластор краем глаза замечает, как она кладёт ручку обратно и закрывает журнал постояльцев.       ‎— Для чего же, мадам? ‎       — Мне нужно заселиться в какой-нибудь номер, чтобы моей дочери об этом не стало известно.       ‎— Думаю, я смогу помочь Вам, но... что же Вас не устроило в предложенном Вами варианте?       ‎— А вот это уже не твоё дело, дорогой мой управляющий, — Лилит деловито поправляет лацкан его сюртука, пристально вглядываясь в прищурившиеся глаза, а потом отходит в сторону, предоставляя доступ к столу. ‎       — Выбирайте номер, мадам. ‎       — Мне без разницы, я не собираюсь задерживаться надолго. Главное — чтобы никто не узнал, что я не в спальне мужа. ‎       Оформив документы и вложив в обтянутую перчаткой ладонь первый попавшийся ключ, Оверлорд уже было отходит на несколько шагов, когда уши улавливают тихую речь:       ‎— Думаю, тебе будет интересно узнать, что он сейчас... нуждается в ком-нибудь рядом.       ‎Сердце на секунду останавливается. Он представляет, в каком состоянии может находиться Люцифер, и хочется в тот же миг рвануть наверх, с ноги влетая в просторную комнату. Откуда она знает, что они как-то связаны? Владыка ей всё рассказал?       ‎Грешник весь напрягается внутри, когда показательно безразлично разворачивается и с усмешкой смотрит на королеву.       ‎— С чего Вы взяли, что эта информация может быть мне полезна? Это Ваш муж.       ‎— Мой бывший муж, каким-то абсолютно не понятным мне образом завоевавший сердце одного неприступного грешника... ‎       — И кто же этот бедолага?       ‎Сомнений в её осведомлённости не остаётся, стоит увидеть победную улыбку тёмных губ. Дьяволица разворачивается на каблуках и неспешно ступает в сторону лифта, больше не удостаивая его вниманием. ‎       Как только механизм закрывает металлические двери, он растворяется в тени, не ожидая через мгновение столкнуться с внезапной преградой прямо у дверей королевской спальни. Внутри крутятся вопросы: «Он всегда мог поставить барьер? Почему раньше не пользовался такой способностью? Что, если он не хочет никого видеть?» — но, поразмыслив немного, Аластор решает, что женщина не стала бы его отправлять сюда просто так, и неуверенно тянет на себя незапертую дверь. ‎       Внутри слишком тихо и… холодно. Так не должно быть, это неправильно, Люцифер просто окоченеет, если он вообще здесь... Судя по открытой балконной двери — нет.       ‎Демон быстро осматривается и взволнованно выбегает наружу, цепляясь взглядом за небольшой холмик на плетёном кресле. Приподнимает кончик скомканного пледа — и облегчённо выдыхает: падший тут, живой и здоровый, обернулся кольцами в своей змеиной форме вокруг небольшой уточки, вблизи напоминающей милую Чарли. ‎       — Мon ange, ты сейчас замёрзнешь...       ‎Рептилия только сильнее сжимается, пряча голову внутрь бесчисленных колец, замирает. Змейка выглядит совершенно беспомощной, уязвимой, бледно-розовые кружочки на маленьких щеках (а есть ли у змей щёки?) заставляют улыбку сделаться совсем нежной и присесть на корточки. ‎       — Насколько всё плохо? — ответа он, понятное дело, не дожидается, принимаясь гладить холодные чешуйки указательным пальцем, поджав ушки и сунув голову под плед. Со стороны они наверняка выглядят очень комично... — Разговаривать ты не хочешь, правильно я понимаю? — никакого движения, только мышцы под его рукой рефлекторно перекатываются. — Может, мне уйти? ‎       Ладонь отрывается от белой поверхности, и Люцифер, снова чувствуя неприятный холод, поднимает маленькую голову, смотрит немигающим взглядом в лучащиеся нежностью глаза и сам подставляет мордочку под поглаживания тёмных когтистых пальцев. ‎       — Mon miseréreux petit canard... — еле слышно шепчет грешник, прикрывая глаза.       ‎Серафима хочется окружить несвойственной Радио-демону заботой, хочется нежно расцеловать каждый сантиметр белой кожи, чтобы он хотя бы на время забыл о своей печали, хочется прижать к себе крепко-крепко, оградить от мира, причиняющего одну лишь боль, и гладить по мягким волосам. Ему откровенно больно видеть страдания старшего, пережившего так много всего за пару часов. И от вмиг нахлынувших ощущений становится страшно... Никогда ещё он не направлял на кого-то столько своего тепла.       ‎— Давай я всё-таки отнесу тебя в комнату, mon bon, тут очень холодно для рептилий. ‎       Кажется, в Люцифере ещё осталась частичка здравого смысла, раз он после этих слов скользит дальше по протянутой руке, оборачиваясь вокруг неё. Понаблюдав за мило догоняющим остальное тело хвостиком, закрутившимся вокруг указательного пальца, Оверлорд поднимается, стаскивая с растрёпанных волос плед. Ушки улавливают тихий писк упавшей на пол уточки, и Владыка вскидывается, грозно шипя.       ‎— Тише-тише, я же не специально, — он закатывает глаза и предельно аккуратно под пристальным наблюдением поднимает игрушку. — Вот и всё, и её возьмём с собой...       ‎Ангел успокаивается, носом проскальзывает под лацкан, утыкаясь в ткань, извивается всем телом, понемногу перебирается на грудь, кольцами укладывается на плечи. Когда они добираются до застеленной кровати, голова снова показывается из укрытия, немигающие глаза устало следят за тем, как демон собирает все подушки в одно промятое ранее место, как поджимает губы, видя на одной из них свежие крупные складки и следы слёз, как откидывает край одеяла и бережно кладёт в образовавшееся «гнездо» мини-Чарли. ‎       Он сильно удивляется, когда Люцифер напрочь отказывается слезать с него, сильнее сжимая тонкие белые кольца вокруг шеи, но, на удивление, не душа; когда упрямо забирается кончиком хвоста в петлю для пуговицы и тихо недовольно шипит, сунув голову в рукав сюртука. Из-за неудобного расположения вытянутого тела Аластор оказывается практически обездвижен: головой не дёрнуть, потому что под затылком и подбородком крепко удерживают мускулистые обручи, а рукой — потому что просто боится не так согнуть и переломать возлюбленному шею. Это была бы донельзя глупая смерть всемогущего существа, Чарли бы его никогда не простила...       ‎— Mon adorable petit serpent, я же не могу просидеть так всю ночь — это пытка, — Оверлорд чувствует, как кольца начинают раскручиваться, активно пытаясь скинуть с его плеч даже не расстёгнутую верхнюю одежду, и усмехается. — Давай-ка я лучше сам, ладно? Я уже понял, чего ты добиваешься, и не уйду. ‎       Змей стремительно выскальзывает через рукав, тут же забираясь под холодное пока одеяло и тревожно следя за ним оттуда. Грешник быстро складывает на край кровати сюртук, там же оставляя свой монокль, потом скидывает обувь — и вот уже приходится в спешке расстёгивать верхнюю пуговицу рубашки, чтобы Владыка мог, забравшись через её подол и обернувшись вокруг торса, показать свою прелестную мордочку и не задохнуться, запутавшись в ткани.       ‎Таким странным составом они под тяжёлым одеялом и лежат: Аластор, боящийся лишний раз вздохнуть не так, змей-Люцифер, кажется, кайфующий больше всех от получаемого тепла, уткнувшись змеиным носиком в пульсирующую артерию на шее, и мини-Чарли, наблюдающая за всей картиной глазками-пуговками. Уже погружаясь в сон, демон, кажется, ощущает, как падший снова становится собой, обмякает, тихонько посапывая ему куда-то в щёку и крепко обнимая всеми конечностями.       ‎На секунду ему становится даже немного радостно от того, что Морнингстары расстались... Мама бы в детстве его пристыдила за такое, но крошечное незатыкаемое собственническое «я» внутри ликует, заставляя сквозь сон одной рукой притянуть Серафима ближе.