Истерзанный

      Знаешь, иногда мне кажется, что внутренний свет тебя отравляет: впивается в доверчиво подставленное горло и пьёт, пьёт тебя без остатка, до посиневших губ и помутневшего взгляда, вызывающего то ли жалость, то ли тошноту. С тем же успехом отблески героической славы могли проводить когтями по твоим плечам, лишая единственной отдушины вне поля боя — создавать.       Но ты должен расправлять плечи. Так, чтобы в столкновении взвизгивали лопатки, лопалась натянутая кожа, верещали оглушительной болью мышцы, а галдящий мир вновь запевал серенады в честь твоих технологических открытий.       Мы оба знаем, насколько это значимо для тебя.       Свет обязывает тебя подавать пример, следуя моральному шаблону неотступно. Вот же он, герой! Образец для подражания: в скандальных сплетнях отныне не участвует, неизменно представляет лицо компании на благотворительных мероприятиях, подчищает все компрометирующие файлы, просочившиеся в низшие слои интернета.       Но это всё равно ты.       Тот, кто по кругу слушает AC/DC, стоя на шатком табурете с дешёвым пойлом в руках, да ещё и без блядского галстука. Они считают, будто на званых вечерах ты мараешь губы, запивая чужие пороки. На деле ты пытаешься остудить металлические скобы, впаянные в твои умозаключения, что безбожно плавятся с каждым новым сражением. Алкоголем лишь оттягиваешь неизбежное. Лучше бы ты сразу залил всё, над чем корпел долгие годы, палёным бензином — сгорать легче, нежели задыхаться от безысходности.       Давно ли сомнения в правильности собственных убеждений приносят тебе столько боли?       И ведь ты не испытываешь дискомфорт. Ты утверждаешь, что физически не в состоянии его ощущать, но по твоим венам каждый вечер струится жидкое золото сожалений, словно ничего не осталось от бледной оболочки, именуемой реальной личностью.       Каким человеком ты мечтал стать?       «Героем! — самозабвенно орёт толпа, пока ты сплёвываешь бурую кровь и натягиваешь благодарное выражение на искривлённое усталостью лицо, — Вестником спокойного века!». Заложником обязанностей, выходящих за пределы человеческих возможностей.         Ты думал, что стал по-настоящему важен, как только скрылся за дорогущим званием защитника, а на деле тебя заклеймили, сделав удобным для общественности. Теперь ты не заключаешь договоры с самой смертью, а ходишь к ней в гости, как к старой подруге. Ваши встречи оканчиваются необратимыми последствиями и новыми царапинами на броне, что защищает тело, но не истерзанную чужими ожиданиями душу.         На последней миссии орава зевак восторженно аплодировала: «Какая самоотверженность!».       Громче всех хотел крикнуть я, заменив последние буквы: «Какое самопожертвование!». Довольно точное замечание, ты так не считаешь?         Ты прожил непомерно много для других и несоизмеримо мало для себя.         Чем больше золотых — тебя уничтожает собственный свет, Тони, — крупиц стекает по твоему подбородку в тщетной попытке сжать зубы, подавляя отчаянный вой, тем глуше захлопывается твоя клетка. Я думал, она душит тебя, оттого призывал отступить, бросить в урну всё, помимо злосчастных билетов до Аспена или любого укромного уголка земного шара, где твоя фамилия сродни пустому звуку, и грубое «Старк» пропадает в завываниях горного ветра. Позже я выяснил, что тебя никто не пустил бы за пределы страны. Кто займёт твоё место, пусть и на время? С твоим появлением критерии отбора для доблестных мучеников заметно изменились. Возросли. Новых претендентов как не было, так и не наблюдаю. Ведь ты нужен миру, ты нужен миллиону жизней, ты нужен каждому, ты нужен... мне.       Оказывается, пресловутая ловушка не ограничивала тебя, а удерживала на ногах.       Тебе не помешало бы выспаться. Но, конечно же, я не видел, как тебя потряхивает от истощения после очередного задания. Не замечал, как ты давишься кофе, глотаешь обезболивающее и вздрагиваешь от внезапно накатившей дремоты, а потом массируешь потяжелевшие веки и поднимаешься с фальшивым воодушевлением. Запас энергии давно иссяк и пересёк отрицательные показатели.       За высокотехнологичным костюмом ты ничем не отличаешься от существенного процента населения.       «Не распространяй дурные слухи, Питер» — а я хотел. Хотел вырвать камеру из рук ненасытных репортёров, впервые за своё осознанное существование желал оказаться на телеэкранах и самых скандальных заголовках, взбешённый и слепой, напомнив им, что ты тоже живой. И отнюдь не железный.       «Он не машина! Да как вы не понимаете, что сегодня он мог умереть?!»       Они хоть представляют, сколько ты платишь гримёру, чтобы закрасить синяки под глазами? Кто-нибудь догадывается, в каком состоянии ты слоняешься по базе в предрассветные часы? Как давно ты спал спокойно, без кошмаров и страха опоздать? Пресса выжигает последнее, что осталось от тебя, отдавая предпочтение размытым фотографиям по новостным каналам.       Ты хвастался, что роскошное кресло кумира тебе впору. В одну из наших многочисленных ссор я бросил, что ты, Энтони Старк, самый умный человек из всех, кого я когда-либо встречал, угробил десятилетия на спасение кого угодно, кроме себя.       Ты понимаешь, насколько это, чёрт возьми, больно — видеть, как гаснет твой проклятый внутренний свет?

***

— Пятница, где Питера носит? — Определяю геолокацию, сэр. Перед выходом мистер Паркер оставил сообщение. Желаете прослушать? — Запускай.

«Знаешь, иногда мне кажется, что внутренний свет тебя отравляет...»