На деревню от дедушки

В тесноте театра Артемон редко бывал один, а если и бывал, то ненадолго. Но ему, бывало, удавалось проснуться раньше всех. В прорезях окошка в стене вагончика мелькали поля — сочная, ярко-зеленая трава, от света поднимающегося над горизонтом солнца слегка желтоватая; кукуруза и подсолнухи, зеленые снизу и желтые сверху и оттого чем-то друг на друга похожие; пшеница и хлеба, по которым как будто волны бежали от ветра, задувавшего с юга. Иногда мелькали стоящие на отшибе домики, пасущиеся стада, ищущие тени пастухи… короче, восторг провинциального поэта. В городе столько праздношатающихся коров и овец редко можно было увидеть, так что Артемон… ну, впитывал. Странное какое-то было желание выбежать на эти поля и согнать стадо в кучу, а потом — загнать за забор, домой. И вообще очень хотелось за кем-то… гнаться. Но вагончик еще спал: даже Симон и Мартин мирно посапывали рядом с хозяином на его кровати. Арлекин, свесив босую ногу с верхней полки, храпел на все лады, но тоже как-то тихо, по-деревенски, как пастух, задремавший под деревом. Мальвина и Пьеро спали, свернувшись одним большим калачиком на соседней кровати, — в последнее время они боялись друг от друга отцепляться даже на ночь. Артемону, в общем-то, дела не было, просто… они, все-таки, привыкли все вчетвером переживать трудности, которые подкидывала им жизнь артистов, а не вот так вот, двое на двое… Впрочем, говорить «двое на двое» тоже было бы неправильно: это Мальвина с Пьеро не покидали друг друга ни днем ни ночью, а вот Арлекин с Артемоном как-то без особых трудностей обходились друг без друга. Ну, до поры до времени. Иногда, конечно, хорошо бывало, когда Арлекин на волне радости от нового удачно выполненного трюка подлетал к нему и, обняв одной рукой за плечи, начинал чесать за ухом, но… а что еще у них было? Они не спали в обнимку, не ели из тарелок друг друга (что, к слову, не было правдой до конца, но все же), да и в остальном как-то… не так сильно были связаны, что ли. Могли друг без друга обходиться. При этом если бы кто-то спросил у Артемона, к кому из труппы он сильнее всего привязан, то он бы, наверное, сказал, что к Арлекину. Ну, и к Симону с Мартином. Он всех своих друзей любил, но почему-то с годами их дружная четверка все сильнее делилась на две двойки. Может, это было просто, как его там… взросление? Странно, в общем. Нехорошо. Однако в остальном Артемону нравился этот день — нравилось и солнце, и чистый воздух, и поля, пробегающие за окошком… Сеньор Карабас вообще-то довольно редко возил их выступать в другие города, — они и в своем-то были не ахти, с чего это другим людям захочется на них смотреть? — но с неделю назад им все-таки подвернулся случай выехать «на гастроли», как говорил сам Карабас, и дать представление в паре других городов и нескольких деревеньках. Деревеньки — хорошее слово — вообще Артемону нравились, хотя он и привык к жизни в городе. Что-то в них было… как будто специально для него. То ли бесконечные просторы, то ли лай собак с каждого двора — не очень понятно, что именно, но что-то во всем этом его очень подкупало. Когда солнце наконец встало и повисло над горизонтом, делая все краски вокруг еще более яркими, чем ранним утром, они въехали в деревню, больше похожую на маленький-маленький городок; на верстовом столбе, установленном возле въезда в деревню, значилось: «Сан-Теренцо.», а снизу, на прибитой к столбу бумажке, было написано чьей-то неумелой рукой: «Отец Яков уехал просьба не беспокоить церковь не резиновая». Артемон прыснул, и на верхней полке заворочался Арлекин. — Чт', пр’хали же…? — Чего? — рассмеялся Артемон и, встав ногами на свою кровать, схватился за край кровати друга. — Приехали, грю? — отозвался тот, потирая слипшиеся от грима глаза. — Приехали-приехали, — закивал Артемон и, чувствуя, как собаки у него в ногах завозились и засопели пуще прежнего, подтянулся, забираясь к другу на полку. Тот сонно оглядел его, — даже, наверное, не очень понял, что происходит, но возражать не стал — и потянулся рукой к его ночной рубашке. — Ты чего делаешь? — Рубашку с тебя снимаю, — огрызнулся тот. — Жарко, как в аду, Святая Мария, а ты тут в мехах сидишь… «В мехах» — это он, конечно, приукрашивал. Рубашка у Артемона была всего лишь льняная, посеревшая от времени и частой стирки. Это был тот особый сорт вещей, которые ты носишь даже несмотря на то, что они тебе вроде как малы, а вроде как и велики; вроде как грязные, а вроде как и застиранные до невозможности; вроде как на улицу в таком выйти стыдно, а вроде как никто и не выходит особо… В их театре такие вещи оставались скорее от безысходности, чем от особой привязанности хозяев к ним, но вот эта рубашка была особенной — она у них с Арлекином была общая, одна на двоих. Не то чтобы у них существовала какая-то четкая очередность ношения, но вот сейчас была очередь Артемона носить ее. Впрочем, кажется, Арлекин не был особо этому доволен. — Ну ты, конечно, интересный такой… — вздохнул он и бросил свои попытки, снова утыкаясь разукрашенным лицом в подушку. — На улице лето, а ты в рубашку закутался… И всхрапнул, прямо как Мартин на нижнем ярусе. Артемон не смог удержаться от того, чтобы дернуть его за ухо. — Ай! Ты что делаешь? — воскликнул он, сел на кровати и тут же ударился головой о потолок вагончика. — Ай! Да вы все сговорились, что ли?! Артемон бы покатился со смеху, если бы не осознавал, что сидит на краю верхней кровати. Впрочем, она была не так уж высоко… Вагончик подлетел на кочке, и Артемон глухо стукнулся макушкой о потолок. Арлекин некрасиво заржал. — Мальчишки, — раздался снизу сонный голос Мальвины. — Вы чего шумите? Приехали? — Ага! — отозвался Арлекин. — А Артемон головой ударился, — и, свесив босые ноги с кровати, принялся ими болтать. — Бедный… — Мальвина протянула руку наверх, и Артемон лег животом на кровать, свешивая вниз голову. Она погладила его по волосам, почесала самую макушку, — там, куда пришелся удар — и он вдруг понял, что если бы у него был хвост, он бы непременно им завилял. — А мне? — Арлекин лег в ту же позу, что и друг, наклоняя голову и задирая ноги к потолку, и Мальвина, робко улыбнувшись, потрепала по волосам и его тоже. Когда она убрала руку, на ее место тут же легла ладонь Артемона. — Хоть бы оделся! — гоготнул он. — Неприлично так с девочкой разговаривать! И он кинул взгляд вниз, на Мальвину. Та зарделась и подобрала подол своего ночного платья, а Пьеро поймал ее за руку и осторожно усадил обратно на кровать. Арлекин летом любил спать в одних штанах, ничего не стесняясь — чем, кажется, из всей труппы вводил в ступор только Артемона. Мальвине, раз уж на то пошло, было все равно, кто из них в чем ходит: они, все-таки, с самого детства были вместе, она им всем (с небольшим исключением) была как сестра. А вот Артемона это почему-то беспокоило. То, что Арлекин лежал рядом с них в одних штанах ниже колена. Впрочем, продлилось это недолго: друг, надув губы, послушался, выудил откуда-то из-под одеяла свою рубашку и нацепил через голову, не расстегивая пуговиц. Потом, цапнув Артемона за ухо, лихо спрыгнул на пол тормозящего вагончика. Ага, в этом весь Арлекин.

***

Сан-Теренцо встретил своих гостей тепло — на площадь возле местной церквушки выбежали босые ребята, за ними потянулись их родители, а потом и все прочие. Дуремар улаживал рабочие моменты, пока сеньор Карабас сидел в своей повозке, к которой был прицеплен вагончик с артистами. Сами артисты старались пока не высовываться. Они были без грима (те, кто не забывал смыть его на ночь), не одеты и не причесаны, а в новом месте, как говорил их сеньор, всегда надо было показывать себя лучшим образом — вот они и сидели в вагончике, выглядывая на улицу из окошка. Окошко выходило ровно на церковь, возле которой люди почему-то не толпились, поэтому смотреть там, честно говоря, было особо не на что. Артемон успокаивал собак. Собаки не успокаивались. Остальные члены труппы, честно говоря, не очень помогали. — Что у них тут с церковью? Почему народу мало? — Ну мало ли, не очень религиозная деревня… — Да не бывает такого, Мальвина. Деревни все одинаковые… — Ну, не знаю, мы не так много где были… в окрестностях нашего города все деревни, наверное, похожие… — А мне вот нравится. Тут тихо. — Ага, ну тихим людям вообще в деревне хорошо. — А вы вообще листочек на въезде видели? Что это у них за отец Яков такой волшебный? — Уехал, там написано. — Куда уехал? — Может, в город? — А зачем? — Ребята, — выдохнул Артемон, падая на свою кровать. Собаки тут же запрыгнули на него сверху, топча лапами грудь и принимаясь с энтузиазмом вылизывать ему лицо и шею. — Занавес! Все как по команде замолчали и отлипли от окна. Слово «занавес» обладало над артистами воистину магической силой. Первым отмер Арлекин. Отмер — и тут же пихнул друга в плечо. — Да иди ты! Мы из города выезжаем раз в сто лет! — Ага, собаки тоже, — оскалился Артемон. — Вам очень хочется слушать, как они лают и прыгают весь день? — Может, не будем ссориться…? — вклинилась Мальвина, вставая между ними. Артемон, как по команде, сдулся и отвернул голову. — Нам сегодня выступать, у нас новая пьеса в программе, ну! Будет здорово, если мы хорошо подготовимся и хорошо выступим. Труппа мгновенно остыла. У Мальвины, как и у слова «занавес», было на них всех — даже на Симона с Мартином — магическое действие. Она умела мирить их словно по щелчку пальцев. А Артемон, как самый верный на свете пес, никогда не посмел бы кинуться на ее ласковую руку. — Ну вот, — тихо улыбнулась она. — Вот и все. Мы сейчас позавтракаем, расставим шатер и будем репетировать. Все выучили свои роли? — Да, — отозвался нестройный, но несомненно более дружный, чем минуту назад, хор голосов. Мальвина глубоко вдохнула и, сжав в кулаках подол ночной сорочки, выдохнула сквозь зубы: — Сегодня мы выступим так, что сеньор будет нами доволен.

***

Он не был доволен. И это если очень коротко. А если рассказывать в подробностях, то произошло вот что: вечером на артистов из города посмотреть пришла, наверное, вся деревня, благо шатер умещал в себя такое количество людей. В программе в этот день была новая, нашумевшая в их родном театре пьеса «Хитросплетения любви» — про, как несложно догадаться из названия, хитросплетения настоящей, чистой любви. В главных ролях были, конечно, Мальвина и Пьеро; Мальвина в этот вечер (впрочем, как и всегда) была неотразима — светлая, будто фарфоровая, тонкокостная и хрупкая, она вовсю страдала от опасностей, подкидываемых ей любовью, и печально глядела на подвешенную к потолку луну, совершая медленные, драматичные пассы руками. Проблема была в другом. Проблема была в Пьеро. Ему эта пьеса давалась невероятно тяжело — пусть она и была написана про чистую и светлую, как первый снег, любовь, ему нелегко было играть все эти чувства на сцене, когда даже за ее пределами ему не всегда удавалось их выражать. На репетициях ему — да и Мальвине, и остальной труппе, если по-честному — доставалось за плохо прожитые реплики, плохо сыгранные диалоги. А дело было в том, что Пьеро, наверное, как раз-таки слишком хорошо проживал все те чувства, про которые говорилось в пьесе. Не понаслышке знал, каково это все, и, поскольку и в жизни был молчаливым и стеснительным, на сцене путался и запинался, не смея выразить и десятой доли того, что на самом деле плескалось в его сердце жидкой любовью, горячечной привязанностью. Артемон его в этом очень хорошо понимал: после всех репетиций этих злосчастных «Хитросплетений» он и сам прекрасно понимал, каково это. Он бы тоже не стал на сцене целовать… никого. Никого бы не стал целовать на сцене, на глазах у всего честного народа. А ребятам вот — приходилось, и ничего, они справлялись. Только Карабас все равно был недоволен. Даже несмотря на то, что публика со спектакля ушла крайне довольной, рассыпаясь в возгласах, свистах и комплиментах актерам (да к тому же оставив в мешочке у Дуремара немало золотых), Карабас, как только закрылся занавес, грузной поступью, в три шага перешагнув всю сцену, направился к Пьеро. Схватив того за руку в белом рукаве, он прокричал ему в самое лицо: — Ты-ы! Ты бездарность, бревно намалеванное! Почему я вообще кормлю тебя, а?! Объясни мне, Пьеро! Почему я кормлю тебя? Разве ты артист? Разве ты артист, а?! — Сеньор Карабас, пожалуйста, не надо! — воскликнула Мальвина, но, услышав щелчок плетки по полу, вздрогнула и упала на пол, отползая назад. Карабас тяжело дышал, раздувая ноздри. Труппа застыла в ожидании. Слабые попытки Дуремара успокоить начальника пропали в мертвой и тонкой, как ледок на луже, тишине. Воздух сгустился так, что Артемону стало тяжело дышать. Карабас еще раз щелкнул плеткой по полу — раздался отчаянный визг Мальвины — Артемон глубоко вдохнул сквозь зубы, пятясь — завыли и залаяли собаки… — Но ведь зрители были нами довольны, сеньор, — возразил Арлекин, засовывая руки в карманы. — И денежек вам отвалили прилично. — А мне… до зрителей… какое дело? — толчками выпуская воздух, заговорил Карабас. — Они, думаешь, хоть что-то понимают в искусстве? Нет! Эти деревенщины ничего, ничего не понимают в искусстве театра, в комедии дель арте! Они приходят сюда только для того, чтобы отмыть душу от всей грязи, которая ворочается здесь комьями, чтобы посмеяться над уродами, которые пали еще ниже, чем они! Да если бы я… — Но ведь мы ездим по городам и селам не ради понимания нашего искусства, — продолжал Арлекин, будто не замечая, как покраснело под бородой лицо сеньора. — Мы ездим на гастроли ради прибыли, — и он сделал рукой жест, будто держит в пальцах монетку. — Вы получили свою прибыль, мы получили свое одобрение публики… Артемон уже не знал, как показать ему, чтобы он замолчал. О, таким злым Карабаса он не видел уже очень давно… Чтобы не раззадоривать его еще больше, Артемону пришлось шикнуть на собак, чтобы те перестали лаять, и в этот момент он бросил взгляд на остатки их труппы. Мальвина забилась в угол сцены, сидя на полу и лихорадочно вдыхая. Пьеро стоял рядом с Карабасом, втянув голову в плечи, и делал маленькие-маленькие, едва заметные шажочки, чтобы оказаться как можно от него дальше. И только Арлекин, выйдя вперед, стоял с их сеньором лицом к лицу. Расставив ноги и сунув руки в карманы, он с вызовом воззрился в лицо своего хозяина. Надо ли говорить, что после этого его сольного номера получили все. И за всё. Из шатра выползали поздней ночью, потирая ушибленные — а кое-где и поломанные — места. Пьеро с Артемоном, положив руки Мальвины себе на плечи, тащили ее на себе, а Арлекин вел за собой испуганных собак. Собакам, конечно, доставалось меньше всех — все потому, что они, в отличие от артистов, могли укусить в ответ. А артисты не могли. Вот и примирялись со своей бездарностью, хотя все еще из кожи вон лезли, чтобы становиться лучше и лучше. Дойдя до вагончика, они тут же по двое рухнули на нижние кровати — Пьеро с Мальвиной и Артемон с Арлекином (да еще с собаками). Подниматься на верхние ярусы сил не было совершенно. Артемон вообще не очень понимал, как его друг собирался завтра ездить по сцене на одном колесе и крутить такие трюки, что дух захватывало, с такими-то ссадинами. Их надо было хотя бы немного обработать. Хоть чуть-чуть облегчить его долю. Кое-как собравшись с силами, Артемон поднялся с постели и тронул Пьеро за плечо. Тот, понимающе глянув на него из-под корки белого грима, встал и залез на свою кровать, после чего осторожно, стараясь не потревожить ушибы, сполз на землю. В руках он держал небольшой сундучок с расшатанным замочком. Артемон высунул голову на улицу. Деревня отходила ко сну; в окнах гас свет, ставни закрывались, уличные псы находили укромные места для сна. Оглядевшись по сторонам, он бесшумно закрыл дверь вагончика. Присев на пол рядом с Пьеро, он достал из сундучка почти опустошенную баночку с лекарственной мазью и моток серых от стирки бинтов. Встав на ноги, он приблизился к Арлекину и, мягко придерживая его за плечо, перевернул на живот. Сняв с него цветастый кафтанчик и задрав рубашку, он попытался оценить ущерб, однако в полутьме вагончика сделать это было сложно, а свет зажигать не хотелось — чтобы не привлекать к нему лишнего внимания. Поэтому Артемон, тяжело вздохнув, присел на кровать рядом с другом и, не скупясь, вытряхнул на его спину остатки мази, после чего, кое-как размазав по всей спине, похлопал Арлекина по боку, чтобы тот приподнялся и снял рубашку. Замотав его бинтами, он заставил его снова надеть рубашку, чтобы не было видно следов помощи — иначе им бы еще сильнее прилетело от сеньора. Пьеро, проделав на соседней кровати почти те же манипуляции с Мальвиной (а заодно и с самим собой), поднял с пола сундучок. Поняв его безмолвную просьбу, Артемон сунул туда пустую баночку из-под мази и позволил Пьеро убрать сундучок на место. Пора было ложиться спать. Затушив последнюю горевшую в вагончике свечу, Артемон снял куртку и сапоги. Снял шляпу и ошейник. Потом подумал немного и надел куртку обратно. Подвинув Арлекина на своей кровати, он лег рядом и обнял его за плечо. Спать не хотелось. Вообще ничего не хотелось.

***

Артемон проснулся среди ночи оттого, что где-то вдалеке залаяла собака. Вдохнув полной грудью, он поморщился от боли: святые, как же досталось его ребрам… Пролежав где-то с пять минут, он понял, что заснуть ему теперь вряд ли удастся. Поэтому он, осторожно выпутавшись из объятий Арлекина, встал и, подумав немного, надел сапоги. Кажется, где-то неподалеку была речка: он слышал плеск воды и чуял слабый запах тины. Что ж, ему не помешало бы промыть раны. Ночь была свежая, хоть и все еще теплая; всюду был слышен стрекот сверчков, а где-то далеко, за деревней — крики ночных птиц. Вдоль дорожек, по которым шел Артемон, росли цветы и колосья, и он позволил себе сорвать парочку, чтобы утром презентовать Мальвине — хотя бы в качестве утешения. Идя на запах, он и правда нашел на самом краю деревни речку — небольшую, неглубокую, но чистую и прохладную. Поспешно стащив одежду, он аккуратно сложил ее на берегу и, оставшись в одних панталонах, шагнул в темную воду. Ногам тут же стало холодно, но, стоило подождать пару минут, как они тут же онемели и перестали воспринимать холод вообще. С наслаждением вдохнув деревенский воздух, он шагнул еще глубже, чувствуя, как намокает кромка панталон. Он мог бы снять их и надеть штаны на голое тело, а высушить утром, открыв крышу вагончика — все равно солнце сейчас палило так, что они высохли бы за пару часов, не более. И, рассудив так, он шагнул вперед и оказался по пояс в воде. А потом, услышав, как на берегу шелестит трава и ломаются под чьими-то ногами ветки, оглянулся и, недолго думая, нырнул под воду. Вот в чем штука: он даже не успел задержать дыхание, а тонуть ему совсем не хотелось, поэтому рано или поздно — и скорее, все-таки, рано — ему пришлось бы вынырнуть на поверхность. И тогда уже неважно было бы, кто нашел его в этот час, деревенские мальчишки или сеньор Карабас — ему бы все равно досталось. И поэтому он, не испытывая на прочность свои легкие, поднялся из-под воды. На берегу, рядом с его сложенной в стопку одеждой, на корточках сидел Арлекин. В темноте плохо было видно его лицо, однако Артемон мог разглядеть, что друг его улыбался во все тридцать два зуба. Как будто бы не его хлестали плеткой по спине жалкие часы назад. — Ты что тут делаешь? — спросил Артемон, подплывая ближе к берегу. — Тебя пошел искать, — хохотнул Арлекин. — Хотел было Мартина с Симоном взять, да беспокоить не хотелось — а потом я твои следы сам увидел. Тут грязища такая, что на обратном пути их замести придется. Артемон против воли улыбнулся. И чего ему не спалось? Завтра ведь выступать, да еще и… с неудобствами. Они немного помолчали, глядя друг на друга, а потом Арлекин спросил: — Ну а ты что? — А что я? — не понял Артемон. — Ну что ты делаешь? Оглядевшись, он поднял над водой руки ладонями вверх и склонил голову к плечу. — Купаюсь, — сказал он. — Что, ночью? Артемон не нашелся с ответом. Вместо этого он, махнув Арлекину рукой, показал, чтобы тот тоже залезал в воду. А тому только этого и надо было. Весело скинув одежду, он остался только в своих нижних штанах, в которых обычно спал, и в два больших шага оказался на одной глубине с другом. С удовольствием зашипев от холода, он запрыгал на месте, а потом, подпрыгнув особенно высоко, зажал нос и ушел под воду. Артемон глядел на его рыжую макушку, виднеющуюся внизу, посмеиваясь, а потом вдруг почувствовал, как что-то схватило его за ногу и, пошатнувшись, чуть ее повалился в воду спиной. — Да ты чего?! — воскликнул он, когда Арлекин вынырнул. — Ну а кто ж так купается, а, друг мой хвостатый? Встал и стоишь, как вкопанный. Смотри, какая вода! Какая ночь! — он воздел руки к небу, и Артемон проследил за тем, как в лунном свете под его кожей перекатываются шарики мышц. — Тут плескаться надо, а не стоять на месте! — Ты бинты замочишь, пень дубовый, — смеясь, ответил Артемон и пихнул его в плечо. — Да что мне эти бинты! Что мне эти синяки, в конце концов! Это боевые ранения, это мои талисманы! — еще громче воскликнул Арлекин, а потом, видимо, спохватившись, сказал уже куда тише: — Смотри. И встал в атлетичную позу, демонстрируя свою спину. Да уж, спина была что надо — в синяках и следах от плети, замотанная бинтами, покрытая тонким жирным слоем давешней мази, блестящим в свете луны. — Да я видел уже, — невесело улыбнулся Артемон, когда друг развернулся к нему лицом. — Красивая спина. — А ты повнимательней смотри, повнимательней! — засмеялся Арлекин. — Может, разглядишь чего нового. И, замолчав, он уставился Артемону прямо в глаза. Жуткий это был взгляд. Жуткий — и в то же время завораживающий. Арлекин не был ни иллюзионистом, ни гипнотизером, ни даже чревовещателем, но Артемон чувствовал себя так, будто на него наложили какое-то заклинание, которое не позволяло отвести взгляд от темных глаз друга. Его ссохшийся грим, конечно, потек, и Артемон наконец увидел его лицо — лицо, которое он, кажется, и забыл, как выглядело. А Арлекин под гримом совсем не был бледным — кожа у него была почти такая же, как у Артемона в более темных пятнах, а губы — чуть краснее, чем у него. Губы. Губы. — Ну чего смотришь? Разглядел что-нибудь? — улыбнулся Арлекин. — Ага… — кивнул Артемон, слегка потеряв дар связной речи — и, кажется, так и не смог его вернуть, потому что в следующую секунду сказал: — А ты можешь… почесать меня за ухом? Арлекин прыснул. — За ухом? — хихикнул он. — Может тебе еще и лапы помассажировать, а? — Нет, лапы не надо, — покачал голов Артемон, не поняв шутки. — Только за ухом. — Ну хорошо, будь по-твоему, — Арлекин пожал плечами и, шагнув ближе, протянул к нему руку. А потом почему-то положил ее не на ухо Артемону, как мог бы сделать, чтобы чесать было удобнее, а на щеку. И сделал еще один шаг вперед — так, что если бы Артемон вдохнул слишком глубоко, то они бы соприкоснулись грудью. И тогда Артемона повело — тело само заставило его наклониться, а руки сами собой взялись за плечи друга. — Ты чего…? — только и успел спросить Арлекин прежде, чем Артемон поцеловал его блестящие в лунном свете губы. Они так уже делали, на самом деле. Целовались, то есть. Но это всегда было украдкой и как-то… непродолжительно. Даже если они прятались где-то, Пьеро с Мальвиной тут же начинали их искать, поэтому они старались делать так реже, а уж в разговорах и вовсе не поднимали эту тему. Но здесь… кто среди ночи пойдет их искать? И кто их найдет, что самое главное? Ведь не все так хорошо знают, как выглядят следы их сапог, а уж предположить, что они пошли на реку, было бы и вовсе бредово — ведь остальные даже наверняка не знали, что в деревне была река. И… И мысли в голове Артемона закончились, как только Арлекин перехватил его одной рукой под челюсть, а второй — за предплечье. Резко стало непонятно, куда девать руки самому Артемону — за плечи держать было неудобно, на талию класть — как-то неприлично, а вот за щеки… И тогда Артемон взял умытое лицо Арлекина в обе руки и принялся целовать с новой силой. Так оказалось гораздо удобнее, а целовать его, не изрисованного гримом, оказалось вкуснее. И снова, как и всякий раз в подобных обстоятельствах, сердце в груди Артемона пускалось вскачь, а в теле зарождалось непреодолимое желание вилять хвостом и высовывать язык. Вот он и высунул — чисто рефлекторно. А, соприкоснувшись им с губами Арлекина, вдруг ощутил, как по его позвоночнику до самого копчика словно молния прошла. Честное слово, если бы у него был хвост… Распахнув глаза, он встретился с ошарашенным взглядом друга. — Так… можно? — спросил он, тяжело дыша. — Ага, — еле слышно отозвался Арлекин и облизнул губы. Артемон с охотничьим запалом проследил это движение. — Давай. Кто к кому кинулся навстречу, сложно было сказать. Только теперь между ними больше не было тонкой прослойки воды, и они прижимались друг к другу грудью и животом, и Артемон так сильно сжимал в ладонях лицо друга, что в любой другой момент испугался бы за сохранность его челюсти — но теперь мог только вылизывать его рот, как самая настоящая собака, истосковавшаяся по ласке, и слышать, как из этого рта вырываются задушенные выдохи, и чувствовать, как рука друга лихорадочно чешет и гладит его подбородок… Когда они оторвались друг от друга, Артемон едва смог прийти в себя. Луна клонилась к горизонту, а звезды на небе пропадали одна за одной. Молча расцепившись, они двинулись к берегу, оделись и, шлепая босыми ногами по земле, вернулись в вагончик. На следующий день ни у кого не хватило духу спрашивать, почему они молчали, оставаясь наедине, и не могли смотреть друг другу в глаза — только на губы. Губы.