Зимние каникулы

Сукуна любит только три праздника: день рождения Юджи, годовщину их отношений (пятнадцать лет в октябре отметили, охуеть) и Новый год. Последний в этом списке — за выходные с двадцать девятого по третье, в которые разлагаться на диване под годные сериальчики, пивко и дождавшиеся своего часа чипсы (с августа валяются на полке с приправами) велел сам Бог. Наряду с остальными заповедями. Не убивай, не прелюбодействуй, не воруй…  Вот не совершай лишних телодвижений, когда тебе на халяву дают шесть НЕрабочих дней — где-то там же. Сукуна их в своей голове расписал посекундо, войдя в режим ожидания, когда будут по шестнадцать часов подряд обниматься строго в горизонтальном положении, ещё с середины ноября.  Однако Юджи… Юджи вдруг на них запретендовал, начав исподтишка своё наступление в ночь на второе декабря. Фразой: «Давненько мы с тобой никуда в Новый год не выбирались». А потом прямо выпалил: — На лыжах кататься го. Молодость повспоминаем.  Сукуна сразу же воспротивился, копытцами забил и закозлился.  — Да ну какую молодость, Юджи? Мой психологический возраст семьдесят… — Ага, — сказал любимый, значит, — в постели все пятнадцать.  — Ну это другое, понимаешь? Сексом заниматься — не на гору взбираться.  — Ну тут я бы, конечно, поспорил… И действительно начал спорить. Но не о том, как связаны между собой половая конституция и зимние развлечения (кому-то, конечно, покататься хватит и десяти минут, а кто-то может хоть всю ночь). О Хоккайдо. О том, почему было бы классно слетать туда на выходных. И привёл всего один заебательски веский аргумент, которого хватило, чтобы похоронить все мечты о моральном разложении под одеялом целых шесть дней кряду.  Сукуна, однако, по ним недолго скорбел.  Примерно подъём ни свет ни заря с концовкой, как в том меме — «а я и не спал»; дорогу в аэропорт на купленном недавно втором автомобиле; паранойю, что что-то забыли; очереди, блядский шум, холодный свет терминала, отвратительно невкусный кофе, ещё одну очередь, только теперь в туалет. Перелёт.  Лютый пиздец — во время перелёта, потому что болела башка и затекло всё тело. Мысли, вот бы выйти на ходу из самолёта. Облака, облака, облака. Адский холод, ветер, трансфер, ожидание багажа. Ещё одну поездку. И лютые отходосы в номере, в котором, едва успев заселиться, отрубились сразу же часов на пять.  Проспав, в принципе, самое скучное. Сукуну не особо впечатляет кататься днём. Больше завораживает розово-синее небо, удлиняющее тени и заставляющее работников зажечь фонари на склоне.  В общей сложности, скорбь заняла часов одиннадцать.  Сейчас, когда Юджи обнимает со спины, восхищаясь видом из окна их гостиничного номера, — хорошо так, как ни за что бы не было в Токио. Хотя бы потому, что их дом — не напротив укутанных снегом гор, как здесь.  — Поедем сегодня или… — Сегодня, — отвечает однозначно Сукуна.  Подсознательно выбирая «или». Не нарочно. Это судьба такая у большинства объятий — поцелуями подвергать угрозе планы на вечер. Не то чтобы там из графика прям так сильно выбьются, конечно. Просто, выбирая сесть на хуй, рискуешь не съесть рыбку. А оба сюда не за тем, чтобы проебать (-ся) всё рабочее время курорта, приехали.  — Стой, — препятствует Юджи поглаживаниям под футболкой, — не сейчас. Потом.  — Да. Разошлись в самом деле что-то.  В ски-руме тепло. Пахнет воском, мокрой экипировкой и металлом. Юджи садится на скамью, начиная свой обряд по напяливанию ста слоёв одежды. Сначала надевает термобельё, потом флиску, затем куртку. Застёгивает её до самого подбородка, чтобы никакие снежинки не пробрались за шиворот. И со смешными звуками (возможно, ему просто нечем дышать — насколько всё одежда сдавила) пытается впихнуть ботинки в лыжи. Получается. Сукуна экипируется иначе. Надевает сноубордические штаны, поправляет перчатки и только потом берёт ботинки. Вставляет ноги спокойно (ничего ему там резинка не передавливает), затягивает шнуровку, проверяя натяжение, чтобы наверняка. Куртку до конца не застёгивает — так, типа, удобнее. Свободнее так.  Выёбывается, говоря по-научному.  — Позер, — фыркает Юджи, — пикми.  — Именно этим я тебя и впечатлил, — напоминает, смотря на любимого взглядом Понасенкова.  «Думаете, что я вас не переиграю?» — Всё время этому поражаюсь… — Всю порядочность твою украл вместе с сердцем и девственностью.  — Не преувеличивай.  — До встречи со мной ты даже не матерился.  — Я бы этим не гордился, Рёмен! В кого ты меня превратил… Сукуна, поднимая одной рукой доску, усмехается. В кого он его превратил — шепчет на ушко. Юджи смущается.  Они выходят наружу вместе. Дыхание тут же превращается в густой пар, таящий в воздухе лениво, нехотя. В свете огней курорт выглядит величественно. Склоны тянутся вверх, в тёмном небе кажутся бесконечными. Подъёмники медленно плывут над заснеженными лесами. Внутри аж от предвкушения сводить начинает всё. На вечерние катание и народу меньше собирается — основная часть уже расслабляется в горячих источниках. О которых Юджи, между прочим, мечтает тоже и знает наверняка: после лыж и сноубордов они с Сукуной обязательно туда направятся.  А пока металлическое кресло подъёмника мягко подхватывает их сзади. Чем выше они поднимаются, тем прозрачнее становится воздух, и Юджи втягивает его, холодный, носом, ощущая, как от мороза покалывает ноздри. Укрытые покрывалом ночи деревья больше походят на облака, которые во время полёта проплывали мимо.  Юджи покрепче сжимает руку Сукуны. Шмыгает, стараясь покалывание это прогнать. Поцелуй в щёку разливается теплом по телу.  Они не были в Хоккайдо четыре года. Раньше — прилетали сюда каждый. Здесь всё и началось, и это так поразительно — иметь возможность вернуться в тот день. Так же держаться за руки. И так же бояться, что с курорта уедет вперёд ногами. Тогда, правда, ещё и по другой причине переживал. Что, мало ли, ну, вдруг, больше никогда не увидятся. Но не потому, что спуск окажется смертельным буквально. Из-за расстояния. И невозможности друг к другу приехать. А если нет возможности друг к другу приехать, то как тогда может что-то у них получиться? Прощаясь со слезами на глазах, Юджи тогда действительно впервые при ком-то сматерился. В семнадцать излишне интеллигентен был. — Ссу — пиздец, — делится откровением. Слово в слово, как шестнадцать лет назад. Только «пиздец» добавляет. — Всё будет круто, — не изменяет и себе, убеждая.  Но не изменяет Сукуна тому себе, что постарше. Тогда, конечно, не это говорил. Соответствовал своему образу бэд гая.  Тем не менее, когда спрыгивают на снег и удаётся устоять на лыжах — волнение отступает. Склон уходит вниз белоснежной лентой, сияя в огнях, развешанных вдоль плотно-плотно. Завлекает.  — Ну чё, с Богом? — храбрится Юджи перед спуском.  — Будь с Богом, мы бы сейчас дома сериальчики смотрели и осэти доедали.  — Когда я успел тебя настолько одомашнить?  Сукуна всерьёз задумывается: в чужом вопросе не различает иронии. Хотя, скорее, лишь делает вид. Припоминает: — Когда мы съехались, и я потом ещё год скидывал в зале нажранные на твоих ужинах килограммы.  — Твои килограммы были мне лучшим комплиментом.  — Потому что ты правда готовишь охуенно!  — Оу… спасибо… Перед смертью не надышишься, не зря говорят. А Юджи своим бездействием грозится растратить вообще весь воздух (виноват во всём, конечно же, Сукуна). Потому наконец, отталкиваясь палками, срывается с места.  Холодный воздух режет лицо, лыжи тихо шуршат по мягкому снегу, взлетающему в разные стороны искрами. Чувство свободы пульсирует в душе. Ведёт борьбу со страхом, что тело скованным делает: всё-таки четыре года не катался. Но мышечная память поразительна, вкус ощущений — невообразим. Бьёт в голову уверенностью, что устоит в любом случае.  Юджи разгоняется, отталкиваясь посильнее. Оставляет за собой хаотичные дуги, и петляет нарочно на поворотах. Дразня того, кто вместо лыж встаёт на доску (и вообще в сноубординге достиг особого уровня — Бог). С вызовом оборачивается.  Сукуна скользит по склону неаккуратно. Дерзко. С фонтанами снега, взрывающимися за спиной. Любимого догоняет в два счёта, не забывая повыпендриваться. Делает прыжок, наверняка думая, что выглядит круто (а так-то хер поспоришь, у Юджи от восторга аж дыхание перехватывает), но его тут пыл тут же охлаждают. Чтобы не зарывался.  — Ты прям как в «Сабвей Сёрферс»! Давай на живот перевернись и финт ушами сделай! Охранник близко!  Но Сукуна не слышит (к сожалению). Жёстко приземляется, продолжая нестись вперёд. Не забывает и на Юджи обернуться с транслируемым телепатически «где ты там еле плетёшься?», выглядя далеко не как человек, который от двухчасового перелёта чуть не развалился и всю дорогу гундел, как ему полежать скорее хочется.  В конце склона ловит в свои объятия. Юджи от любви и смущения аж пищит. Делится впечатлениями: — Господи, Рёмен, ты невероятен! Как ты так сделал? Я думал, у тебя позвоночник ссыпется в трусы в момент приземления! — Я, честно говоря, тоже… — Давай ещё раз! Давай ещё раз! Это было так круто!  — Давай.  — А ты поймаешь меня так же? — Конечно. Но только пару раз максимум. Не как обычно.  — Конечно-конечно. Ещё пару раз прокатимся, и всё. 

***

Спустя восемь подъёмов, объятия в снегу, съезды с маленьких горок, снова объятия в снегу, уговоры вернуться в номер, объятия, спуск… три часа, в общем (Юджи из тех, кто всю ночь может), Сукуне этот мир становится абсолютно понятен. Особенно когда накрывает дежавю:  — Это последний раз! Клянусь.  И не сходится нихуя. Как будто есть в этой клятве что-то неискреннее. Потому что обычно у Юджи последний раз становится последним, когда горки эти ебаные прекрасные закрываются до утра, а тут у них в запасе — ещё час как минимум.  Сколько ещё раз он скажет, что это последний раз, за ближайший час?.. — Езжай без меня, — предлагает компромисс, — я тебя тут подожду. — Я без тебя не поеду.  — Значит, закругляемся.  Надувает губы.  — Ну, Рё. Ну, пожалуйста… последний разок… правда-правда.  Как Юджи Сукуну одомашнил? Легко. Точно так же близко-близко подходил, нацеловывая и наглаживая. Вис весь такой из себя нежный-нежный. И при этом необязательно чего-то просил. Просто язык любви у него такой — прикосновения. Перед которым не устоишь, как ни пытайся.  (А пытаться устоять перед Юджи Сукуна перестал ещё лет четырнадцать назад. Спустя год понял, что бесполезно).  — Ладно… Всё та же схема последний раз. Подъём. Подержаться за ручки. Обменяться парой фраз, и вот уже Юджи съезжает со склона совсем бесстрашно. Лёгким наклоном задаёт лыжам скорость, разгоняясь до предела. Сукуна выжидает, когда можно будет пуститься за ним. Даёт любимому фору, чтобы, в общем-то, тоже напоследок не сдерживаться, как вдруг… …рядом с Юджи мелькает тень. Врезаясь в него сбоку. Сбивая. Да так, что его аж откидывает на пару метров.  Сукуна тут же срывается вниз. Ощущает себя, как во сне, в котором всё происходит медленно, и расстояние не сокращается никак. Наоборот — растёт только. Сантиметры растягиваются до километров, истончаясь до лески, способной шею перерубить и конечности. Сукуна из-за расстояния уже однажды умирал. Когда месяцы не могли друг с другом увидеться. Сейчас — едва доживает до спуска. Тормозит перед Юджи, засыпая всё снегом. Чуть не падает сам — теряет равновесие. Опускается на колени.  — Господи… Господи… — обхватывает его лицо, хлопая по щекам, — Юджи…  — Как он? — лезет ебаный виновник, который уже встал и отряхнулся.  И у Сукуны от испуга рвёт башню.  — Ты смотришь, куда едешь, блять?! — набрасывается на незнакомца.  Гнев любимого — эффективнее любого нашатыря. Этот разъярённый голос кого угодно даже из клинической смерти вытащит! Не то чтобы Юджи, конечно, умер. Однако он и не уверен, что эти несколько секунд оставался жив.  Плохой знак. Очень плохой знак. Есть вероятность, что Сукуна собирается этого паренька, как младенца в Спарте, с горы выбросить.  — Рёмен… — сдавленно произносит Юджи. Морозный воздух обжигает лёгкие, — я в порядке. Я в порядке, слышишь?  — Я извиняюсь, — пытается в дипломатию незнакомец, — это случайность, ок, да?  — Да меня не ебёт.  — Рёмен, пожалуйста.  Вокруг начинают притормаживать люди. Кто-то стремится помочь Юджи, кто-то выражает готовность в любой момент этих двоих разнять. Злость и ненависть мешаются с паникой, безумным коктейлем ударяя в голову.  — Рё.  Отпускает паренька. Грубо его от себя отталкивая. Так, что у того опора теряется, и он падает на спину. Бросается к Юджи, который, морщась от боли, пытается подняться. Сукуна сдавливает ему плечо, препятствуя.  — Не вставай, — осматривает, но прикасаться не осмеливается. — Где болит? — Тут, — пальцами указывает на ногу, — но ничего страшного. Это просто ушиб, я сейчас отойду.  — Ага, — помогает снять с Юджи лыжи.  — На мне сто одёжек, я не больно упал.  — Да-да.  — Зато точно последний раз прокатились. Ты рад? Сукуна тяжело вздыхает. Подхватывает пострадавшего под спину и под колени, поднимая.  (На языке Юджи — берёт на ручки).  — Балда, блять, — но радости не выказывает. Однако облегчение за то, что Юджи в порядке, испытывает. Хоть и желание разъебать ублюдка, сбившего его, в груди трепыхается в ритме сердца. Вместе с кровью разносится по организму. Питает мозг.  — Ты у меня такой сильный, — концентрацию злости разбавляет: чувствует, что Сукуна вне себя.  Успокаивается, начиная с расстоянием новую борьбу. Не такую кровопролитную, но тяжёлую всё равно — Юджи со всем этим обмундированием весит под сотку. До гостиничного номера добираются, однако, без приключений. Не считая ссоры с администратором, который оказание помощи пытается впарить, как консультант в каком-нибудь магазине. «Акция! При переломе — гель для душа в подарок».  Сукуна шлёт его нахер. Вежливо — добавляет «пожалуйста» в конце. Стянув куртку и бросив её в прихожей, аккуратно укладывает Юджи на кровать, принимаясь стаскивать с него следующие слои одежды. Едва ли не с кожей — настолько всё мокрое и на тело налипло. Разобравшись с флиской и тем, что под ней, с особой осторожностью снимает штаны, сразу с термухой, чтобы лишний раз больную ногу не тревожить. Избавляется от носочков в самом конце. Спасибо хоть, трусы оставляет, думает Юджи. Но не говорит.  Решает интимной ситуацией воспользоваться. Вернее, её создать. Когда Сукуна его голеностоп обхватывает, пытаясь определить, насколько всё серьёзно.  Как любимый поступает, в общем-то, у которого от всех болезней — одно лекарство.  — Ой!  — Сильно больно?  Главное — не переиграть.  — Рёмен, такое чувство… будто я умираю… — Я за врачом, — резко встаёт, намереваясь сделать Себастьяна из номера. Только сначала плед достаёт.  — Нет… он не поможет… меня вылечит… только минет… Переигрывает. А Сукуна, блять, на его симуляцию ведётся.  — И что мне, ответить, как отвечаешь ты? — «Конечно, любимый, я тебя вылечу»? — «Извини, братан, не сегодня». «Как жаль, что твоя болезнь неизлечима». «Когда ты уже научишься заниматься самолечением…» Ну… Подумаешь, было один раз. Ну пару (десятков). Что теперь, ближнего своего в беде надо оставлять?  — Ты что, — делается категоричным Юджи, — хочешь, чтобы я умер? — У тебя нога вся синяя.  — Умираю… Падает на спину. Для убедительности задерживает дыхание и не двигается, полностью сейчас зеркаля Сукуну. Тот тоже всегда так делает. Типа, прям всегда. Пока ему Юджи сердечно-лёгочную не бросается делать. В тех случаях, когда не уходит куда-то с таким видом, будто похер, что мужа не стало. Или не станет вот-вот.  — Ладно, — бросает в него плед Сукуна, — будет тебе минет. Но не сейчас. Я пошёл за льдом. Эластичные бинты у нас вроде есть.  — Да, я их в твой рюкзак положил, — оживает Юджи. Укрывается. — Наберёшь мне ещё ванну, пожалуйста?.. С собой.  — Ванну со мной тебе набрать? — Да…  — Знаешь, Юджи. Я тут из-за стресса тоже чуть не умер… — Ну вот иди за льдом, и будем лечиться.  Сукуна целует в висок. И в лоб, и в щёки, и в губы. Просит честно признаться, насколько сильно болит. Юджи при нём свободно шевелит ногой, слегка, правда морщась, но если эту боль можно бы было измерить по десятибалльной шкале, — она бы равнялась тройке.  Завтра снова будет стоять на лыжах. Но Сукуне про это пока лучше не говорить. А то лечить его от стресса точно тогда до рассвета придётся.