show me how you do that trick

      — Будет жечь, — предупредил Майк. — Так что просто смотри на меня, ладно?              Голос его звучал приглушённо, как свет ночника, и был вдвое теплее мягкого сиянья, ложившегося на скулы. Сиянье это дрогнуло на долю секунды, когда Майк придержал Уилла за руку, чтобы обработать ссадину (по причинам, уж наверняка никак не связанным с новообретёнными способностями Уилла). И рана не горела и наполовину так сильно, как слова, застрявшие у него в горле. Он хотел сказать, что совет бессмыслен. Каким образом взгляд на Майка мог помочь от боли? Непонятно. Но Уиллу нравилась эта близость, так что он промолчал.              Больше всего хотелось выпалить что-нибудь честное. «Я рад». Или что-то столь же смущающее, безрассудное, правдивое и глупое. Позволить кому-то другому взвалить на себя груз его чувств и… просто посмотреть, что выйдет.              Майк придёт в ужас и отпрянет? Или, наоборот, приблизится так же, как придвинулся всего несколько часов назад, поднимая его с колен? Руки, осторожные и торопливые: на лице, на талии, на плечах. Воздух тогда был металлическим. Пахло кровью и стволами. Сейчас он чистый: пахло мятной жвачкой, соснами и дождём.              А ещё одеколоном Хоппера, который пришлось использовать в качестве жалкой замены антисептику. Они умудрились протащить сюда жутковатый детский манекен для искусственного дыхания и стащить достаточно бензодиазепина, чтобы вырубить целую семью, но о дезинфицирующем средстве как-то не подумали.              — Я бы не хотел, — наконец сказал он. Это, возможно, и не было честно, зато хотя бы не смущало. Его самого, во всяком случае. — Не уверен, что прямо сейчас вынесу ещё какие-нибудь жуткие видения.              Нежность в его собственном голосе прозвучала одурманивающе явно, даже сквозь попытку разбавить её поддразниванием. Неужели Майк до сих пор ничего не замечал?              Хотя вопрос, конечно, был глупым. С чего бы? Если только по какому-то чуду Майк не чувствовал того же, у него не было ни малейшей причины анализировать каждое их взаимодействие до седьмого пота. Не так, как это делал Уилл, раз за разом упираясь в глухую стену при одной мысли, что речь идёт о Майке. Не о случайном парне из школы, а о том самом мальчишке, что всегда умел вернуть его к реальности одним прикосновением и который во время киновечеров прилипал к нему бок о бок. Обмениваться взглядами и секретами — для них это всегда было нормой.              За исключением одного печально известного, мучительного сбоя. Он длился почти целый год, и за это время они едва ли обменялись парой слов.              Может, это и был тот самый «анализ» со стороны Майка? Что ж, возможно. Иначе как объяснить, что он целый год игнорировал Уилла, а потом заявил, что боялся его потерять? Или то, что в Леноре демонстративно не смотрел на него, но при этом заметил достаточно, чтобы позже заявить, что это Уилл ведёт себя странно? Может, в их случае избегание взглядов было так же красноречиво, как и обратное.              А может, и нет. В любом случае, это не имело значения. Не по-настоящему.              Потому что даже если их взгляды иногда встречались над кружками с кофе, а плечи касались на широком открытом поле, это ещё не обязательно что-то значило. Так же, как и лёгкое прикосновение к пояснице, когда Майк тянулся мимо него за чем-то на кухне. На самом деле, даже если это казалось значимым, куда безопаснее было предположить, что это игра воображения. Наделение смыслом сигналов, которых не было, просто потому, что он отчаянно хотел, чтобы они были.              С другой стороны, это был Хокинс. Последние несколько раз, когда кто-то говорил, что люди просто что-то себе привидели, это «что-то» в итоге пыталось сожрать их заживо. Так что, знаешь, был и такой момент.              Но суть в том, что, хоть он и был уверен: совет Робин толковый и для большинства людей сработал бы на отлично, он также не мог не признать, что в его собственной жизни никогда ничего не было просто. Как ни пугающе это звучало, но то, что он видел глазами демогоргона, порой оказывалось почти легче истолковать, чем то, что видел своими собственными. Как бы ни были запутаны эти чужие точки зрения, их хотя бы можно было воспринимать за чистую монету.              Он, конечно, преувеличивал. Но после такого дня и такой жизни он считал, что имеет на это право.              Он так устал не доверять собственным глазам. Относительный мрак комнаты стал неожиданным, но желанным утешением. В его неподвижности и уединении он нашёл в себе решимость задать вопрос, который не давал покоя с самого пробуждения, хоть он и боялся ответа.              — Ты испугался?              Сначала Майк лишь нахмурился (словно не был до конца уверен, о чём речь). Или словно был уверен, но всё равно не понимал.              — Тебя? — переспросил он, просто чтобы удостовериться.              Получив беззвучный кивок Уилла, Майк тут же, с искренним недоумением, его отрицал.              — Нет. Ты серьёзно? Ни в коем случае. Ты был потрясающим. Я имею в виду, когда ты остановил их прямо в воздухе? Это было так круто.              Он выдержал паузу, давая словам прозвучать.              — Это было как… не знаю. Как будто весь мир замедлился. Понимаешь?              Уилл снова кивнул. Полностью успокоиться он ещё не мог и не скоро сможет, но по крайней мере всё его тело уже не было сведено одним сплошным зажимом. Теперь напряжено было… процентов семьдесят пять. Может, восемьдесят.              Ладно, он по-прежнему был почти полностью скован. Но челюсть разжал, так что… это уже было началом.              Майк пару секунд изучал его: склонив голову набок, тёмные глаза внимательные и задумчивые. Было трудно не напрягаться хоть немного в таких условиях, даже если это было приятное статичное напряжение. Как небольшой разряд, который чувствуешь, надевая любимый зимний свитер.              — А ты испугался? — наконец спросил он, возвращая вопрос.              Уилл выдавил безрадостный смешок.              Он был в ужасе. От себя и от всего вокруг. Но, с другой стороны, именно поэтому он и смог сделать то, что сделал. Он бы не боялся так сильно, если бы не заботился так же.              — Вроде того, — признался он, совершив сильнейшее преуменьшение столетия. — Но не… не парализующе. Скорее как… страх в тот миг, когда ты уже отпускаешь качели. Когда знаешь, что сейчас упадёшь, но в то же время — всего на секунду — кажется, будто…              — …будто летишь, — закончил Майк.              — Да, — согласился Уилл. В голосе слышалась лёгкая дрожь, а в руке — заметная. Майк машинально накрыл её своей ладонью, и вся вселенная на мгновение замкнула контур. Они оба опустили взгляд, уставившись на сплетённые пальцы, не дыша и не двигаясь. Майк казался не меньше Уилла ошеломлённым. Затем он резко отдёрнул руку, словно вспомнив, чем был занят, и снова сосредоточился на ране. Уилл последовал его примеру, сосредоточившись на том, чтобы сохранять самообладание. Само собой, не слишком преуспел. Можно было подумать, что со временем он научится лучше сдерживаться, учитывая, сколько практики у него было. Хотя, по счастью для всех, этого не случилось.              Вопрос Майка вернул его из мыслей.              — Как это вообще произошло?              Уилл пожал плечами. Он и сам пытался это понять.              — Это… честно говоря, всё ещё немного смазано. Но я помню… помню, что видел их глазами. Тебя, маму, ребят. А потом я просто… среагировал.              Он задумался.              — Наверное, это было и вправду похоже на то, что ты сказал. Всё просто замедлилось. Встало на свои места.              Он помедлил, уже предвидя реакцию Майка, прежде чем добавить:              — И мне вспомнилось кое-что. Слова Робин.              Услышав это, внимательное выражение лица Майка мгновенно исказилось в полнейшее смятение. Ровно так, как Уилл и ожидал. Тот покачал головой, раздражённый.              — В чём твоя проблема с ней?              — У меня нет проблемы, — возразил Майк, но слишком резко, чтобы звучать убедительно. Этому отрицанию он позволил продержаться ровно три секунды. — Просто, наверное, я…              — О боже.              — …Я просто думаю, что тебе стоит быть осторожнее. Ну, она же вроде как старая?              Уилл нахмурился. Сколько он ни пытался, он не мог разглядеть в этом предложении ни капли смысла. Майк закатил глаза, словно неразумным был именно Уилл.              — Да брось. Не прикидывайся.              — Я… не прикидываюсь.              — Прикидываешься, — настаивал Майк. — Прикидываешься. Вы же всегда, типа… ходите рядом и всё такое.              Уилл удивлённо моргнул.              — Всё такое? Что «всё такое»?              — Ну ты знаешь, — упрямо твердил Майк, хотя было ясно, что он и сам не знал. — Всё такое. Смеётесь вместе, и… и переглядываетесь.              А, «всё такое». Уилл сморщил нос, наконец поняв, какой смысл вкладывал Майк в свои обвинения. Фу. Да, Робин была невероятно смешной и крутой (и вкус у неё на кино был отменный), но они с ней меньше (точнее, совсем не) походили на Энакина и Падме, на что, видимо, намекал Майк, и больше на… ну, наверное, на Люка и Йоду?              К тому же, ему ведь даже не…              Эх. Неважно.              — Ну и что? — перебил он. — Мы с тобой тоже всё это делаем.              — Это другое, — быстро отмахнулся Майк. — Мы же…              Он запнулся. Тишину заполнил шум бури за окном, а отражённый свет заставил капли дождя на стекле сверкать, словно падающие звёзды.              — Друзья? — предположил Уилл.       Эта внезапная нерешительность была ему непонятна, учитывая, с каким упрямым пренебрежением Майк выносил свои прежние вердикты.              — Мы, — возразил Майк. — Мы — это мы.              Никто из них не стал развивать мысль. В этом не было нужды. Они оба прекрасно понимали, что это значит, даже если не знали, как это назвать.              Вместо того чтобы спорить, Уилл решил сменить тему.              — Я и о тебе думал, знаешь ли? — голос его стал гораздо тише. — О том, что ты говорил сегодня. Но ещё… о дне, когда мы познакомились. На качелях.              Он опустил взгляд, вцепившись пальцами в край стола, чтобы они снова не задрожали.       — Я уже тогда знал, что такое страх. Но ты… ты всегда придумывал такие истории, где я мог быть мудрым, и храбрым, и… достаточно сильным, чтобы дать сдачи. И ты делал так, что верить в это было гораздо проще.              Произнося это, он снова поднял глаза. Внезапно заново осознав, как они близки, он невольно замолк.              — Ты и сейчас делаешь, — прошептал он.              Майк улыбнулся. Его рука всё ещё лежала на предплечье Уилла, и… ладно, серьёзно. Когда расстояние между ними стало таким ничтожным?              И ещё (что касается причин, по которым Уилл сейчас не мог дышать), когда именно Майк начал так на него влиять? Конечно, он всегда был симпатичным. Это не новость. Но в последнее время каждое его движение будто заряжено семью миллиардами вольт. Линия плеч, складка между бровями, приглушённая частота его голоса. Иногда достаточно было одного его присутствия в комнате, чтобы Уилл почувствовал себя настороже.              — Ну, ты очень постарался, чтобы это стало правдой, — заверил его Майк. — В своих рисунках, я имею в виду. Но и сегодня тоже. Ты был невероятен. Я уже это говорил?              — Вроде упоминал, — смущённо подтвердил Уилл. — Хотя бы казалось, что я понимаю, что делаю?              — Ну… мне-то да, — усмехнулся Майк. — Я же тебе в точности говорил, кстати.              Он потянулся и игриво дёрнул за шнурок куртки Уилла. Вернее, своей куртки, потому что сейчас её носил Уилл. Уилл подался вперёд, словно спутник, попавший на орбиту.              Ты тоже можешь дёргать за ниточки. Разве не это сказал Майк ранее?              И тут в голову пришла новая мысль. И новая надежда.              Они имеют значение, — подумал он. Сейчас — больше чем когда-либо.              За последние несколько лет Уилл бесчисленное количество раз прокручивал в голове все свои воспоминания. Как слова заезженного радиошлягера, который он не слышал с детства, он помнил теперь каждую строчку. Помнил, как орал на него отец, и те дни, когда он возвращался в пустой дом, и встречала его там только собака. Мама — слишком уставшая, чтобы заметить; Лонни — слишком пьяный и злой, чтобы вообще было какое-то дело. Он помнил среднюю школу: старших ребят, которые обзывали его, толкали и рвали его рисунки. Холод, боль и страх — тот, что заставляет кричать «отстань», «оставь меня в покое», — который цеплялся за него, несмотря на всё сопротивление.              Он помнил чувство, будто он этого заслуживает. Будто ужас и насилие находят путь в его тело только потому, что оно изначально сломано.              Но он также помнил, как Джонатан помогал склеить его рисунки, а мама вешала их на холодильник. Как она целовала его в макушку каждое утро перед школой и учила танцевать. Эти воспоминания всё так же помогали найти в себе силы сражаться. Но он слишком долго оглядывался в прошлое. Оно состарилось.              Зато он сам вырос.              Когда Уилл думал о последнем годе или даже о нескольких прошедших днях — о безусловной любви мамы, о том, как Робин крепко обнимала Вики в больнице… Впервые за долгое время он попытался использовать контуры этих воспоминаний, чтобы представить себе нечто иное. Нечто хорошее, для разнообразия. Он вспомнил, как Майк под столом зацепился за его ногу, привлекая внимание к какой-то своей шутке. Как, взглянув на дно кружки, согревавшей его замёрзшие руки, он поклялся бы, что увидел там очертания, очень похожие на будущее.              Он видел его и по телевизору; слышал в радиоволнах. Встречай странное, верно? Даже если это и не настоящая жизнь, чувства-то настоящие. И это уже кое-что.              На самом деле, это может быть всем.              Почему мир должен принадлежать тем, кто меньше всего им интересуется, кто шарахается от всей его странности и тайн? Людям, которые так уверены в своей точке зрения только потому, что считают её единственно значимой? Которые заставляют всех непохожих бояться проявлять себя так же сильно, как они сами боятся это признать, а потом заявляют, что раз ничего другого не видно, значит, их способ существования — единственный естественный? Так всё и начинается, по правде говоря. Легче отнять у кого-то право на принадлежность, если он сам чувствует, что отступить безопаснее.              Но у них не было времени играть в безопасность. Уже нет.              Не то чтобы Уилл вдруг превратился в кого-то другого. Он всё такой же чувствительный; всё так же ощущал то, что, как ему говорили, он ощущать не должен, и ощущал всё это слишком глубоко. Ничего из этого не изменилось оттого, что у него теперь были силы. Единственная разница заключалась в том, что он больше не считал эти чувства слабостью или чем-то, что нужно преодолеть. Надежда на лучший мир была, если он сначала найдёт в себе смелость и бесстыдство, чтобы занять в нём место. Теперь он это видел. Даже здесь, под тусклым светом этой комнаты.              Единственный вопрос тогда… Что видел Майк?              Он мог найти ответы в себе, это правда. Но действовать было легче, когда есть место, где можно отдохнуть, а встречать свои страхи не так страшно, когда рядом люди, с которыми не нужно быть храбрым вовсе. Люди, с которыми не нужно оглядываться ни назад, ни вперёд, а можно просто… быть. Которые заставляют чувствовать, что быть другим — это хорошо. Как его семья и друзья. И как Майк, который всегда был и тем, и другим, никогда при этом не буду ни тем, ни другим в полной мере.              Уилл не сомневался, насколько умён его лучший друг на самом деле. Майк всегда был хорош в поиске улик, складывании их воедино и выдвижении теорий, которые казались безумными, но обычно оказывались правдой. Раз уж моторчик в его голове заводился — или раз уж он понимал, что есть за чем следить, — Уилл был готов доверить ему разгадать что угодно. Так что, возможно… Возможно, это был не тот вопрос, на который Уиллу самому нужно было искать ответ. Может, вместо того чтобы ждать сигналов, ему просто нужно было найти достаточно ясный способ задать этот вопрос. Дёрнуть за нужные ниточки.              Или щёлкнуть нужным выключателем.              Понадобилось мгновение, чтобы сообразить, как это сделать, но оказалось проще, чем он думал. Один миг ясного намерения — и свет вокруг них начал мигать: едва заметно сперва, а затем — в такт бешеному пульсу Уилла. Майк огляделся, насторожился и защищающе сжал его руку. Уилл уже почти начал жалеть о затее, но замешательство Майка длилось недолго. Едва взглянув на Уилла, он, кажется, тут же понял, кто всё это устроил.              — Ты в порядке? — всё равно спросил он. Немного встревоженно и с изрядной долей благоговения.              Уилл кивнул, стараясь его успокоить.              — Я просто смотрел на тебя, — сказал он, притворяясь несведущим, словно и сам не понимал, что в их ситуации могло вызвать такое. — Как ты и велел.              Майк моргнул, словно прогоняя сон. И будто от этого перед ним проступила ясная картина.              — Верно, — сказал он. Он звучал запыхавшимся и, казалось, даже не отдавал себе отчёта в том, как слегка склонил голову набок. Уилл же отдавал себе отчёт прекрасно и был почти так же потрясён, как и тем вечером, когда понял, что натворил с демогоргонами.              Улыбка, вернувшаяся на лицо Майка, была нервной и кривоватой.              — Верно, — повторил он, коротко кивнув. Он прочистил горло. — Может, ещё какие заклинания испробуем, чародей?              Уилл покачал головой.              — Не сейчас, — сказал он, делая вид, что раздумывает. — Но пара фокусов у меня в запасе есть.              Свет, игравший на лице Майка, мигал, словно передавал шифровку, высвечивая на нём все мысли Уилла. А может, это и не просто игра света. Потому что вот он был — сигнал, ясный, как удар молнии; как резкий скачок иглы по винилу; как сбившийся ритм, крушивший монотонию и отбивавший новый такт. Взгляд Майка скользнул вниз, к его губам, и весь остальной мир погас, превратившись в сплошную помеху, в белый шум.              — А что? Есть пожелания?              — Да, — сказал Майк. Его взгляд метнулся вверх-вниз, прежде чем окончательно встретиться со взглядом Уилла. Он снова прочистил горло. — Да, вообще-то есть. Думаю… думаю, тебе стоит снова остановить мир. Ненадолго. Прежде чем мы вернёмся к его спасению, я имею в виду.              Ещё один украдкой брошенный взгляд; ещё одно мерцание.       — Я бы хотел побыть здесь ещё немного. Если ты… не против?              Уилл кивнул, соглашаясь без раздумий. Его игривая ухмылка растаяла, сменившись мягкой, тёплой улыбкой, а наэлектризованность воздуха уступила место спокойному теплу, будто от свечи.              — Круто, — сказал Майк. — Что ещё можешь мне показать?              Уилл сглотнул.       — Показать?              Он не хотел повторяться, совсем нет. Но какой же оборот, и какой же бардак этот мальчишка учинил у него в голове.              — Фокусы, — уточнил Майк. — Ну знаешь. Как с той песней?              А. Уилл выдохнул со смешком, и мир снова пришёл в движение. На этот раз, однако, он двигался в такт.              — Ещё фокусы, — повторил он, насмешливо приподняв бровь. — Кроме спасения и остановки мира, хочешь сказать?              Майк кивнул, и Уилл сделал серьёзное лицо, делая вид, что обдумывает предложение. Наконец он сказал:              — Кажется, я ещё и будущее вижу.              — Снова жуткое видение? — саркастично спросил Майк.              — Ты с ирокезом, — подтвердил Уилл, придав голосу трагические нотки.              Майк толкнул его плечом, и он снова расплылся в улыбке.       — Шучу! Шучу я. Вообще-то я… не знаю. Чувствую, что всё будет хорошо.              Он сказал это в основном для самоуспокоения потому что даже если они переживут грядущее, у них впереди ещё вся оставшаяся жизнь. Но, с другой стороны, возможно, это как раз первый шаг к тому, чтобы так и вышло. Майк осторожно потянулся и откинул прядь волос со лба Уилла. Он позволил руке задержаться там на кратчайшее мгновение, прежде чем убрать её. Сознание Уилла закружилось.              — Я тебе верю, — сказал Майк с таким видом, что мог бы убедить кого угодно в том, что можно сразиться с монстром и победить. — Когда у тебя предчувствие, это обычно о чём-то говорит.              Уилл снова прыгнул и упал. Похоже, он ничего не мог с этим поделать. Даже когда он брал инициативу, его руки и глаза вели себя иначе рядом с Майком. Но теперь в этом знании появилось новое утешение: пусть он навсегда останется романтиком с глазами, полными звёзд, по крайней мере, он не всегда будет чувствовать себя таким безнадёжным. Или таким одиноким в своей точке зрения. Мысли его метались, глаза были широко распахнуты. Он снова и снова повторял в голове слова Майка. И думал: Может, и вправду о чём-то говорит.              И он хотел, чтобы это было так. Очень, очень хотел (каким бы смущающим, глупым и наивным ни было это признание). Он хотел неоновых вывесок на оживлённых улицах и хотел разговоров до утра в детской спальне. Он так отчаянно хотел, чтобы всё получилось, что аж жгло. Что-то развязалось у него в грудной клетке, и он знал, как это называлось. Словом, которое ещё не так давно он поклялся никогда-никогда не произносить, но которое сейчас, даже неозвученное, озаряло всё новым, мерцающим светом.              Пока же он называл это иначе. Он наблюдал за искоркой в глазах Майка, чувствовал, как она разжигала ответный огонь в его собственной груди, и думал, что это похоже на магию.