Справлюсь сам. Один.

Дождь в Похоти был густым, липким, словно сам воздух пытался прилипнуть к коже. Не очищал — лишь подчёркивал усталость. Асмодей возвращался домой позже обычного. День на фабрике вытянул из него больше сил, чем он готов был признать. Новая игрушка. Идеальная. Слишком много времени ушло на исправления, на бесконечные правки механизмов, на раздражение, которое Оззи тщательно прятал за широкой ухмылкой Короля Похоти. Он добился своего — игрушка работала безупречно. Как продукт. Как объект. Без капризов. Без неожиданностей. Войдя в своё роскошное жилище, Асмодей с привычным жестом скинул дорогущий пиджак, позволив ему небрежно скользнуть по спинке кресла. Роскошь, бархат, мягкий свет — всё было на своих местах. Всё так, как он любил. Так, как и полагалось Похоти. Вот только… Тишина. Слишком чистая. Слишком пустая. Физзаролли не выбежал ему навстречу с очередной шуткой, не повис на нём, не засыпал комментариями о том, как долго Оззи пропадал. Обычно в такие дни, когда их выходные не совпадали, Физз буквально выжидал его: сообщения, голосовые, фотографии с подписями сомнительного содержания — всё, лишь бы напомнить о себе. Сегодня — ничего. Асмодей нахмурился. Он бросил взгляд на  телефон. Ни пропущенных, ни новых уведомлений. Часа два назад Оз написал сам. Коротко, без привычного флирта: «Как ты себя чувствуешь?» Сообщение зависло непрочитанным. Минуты тянулись непривычно долго. Оззи прошёлся по комнате, прислушиваясь — вдруг шаги, смех, знакомый голос из другой комнаты. Ничего. Только дождь за окнами и тихое гудение магических светильников. Что-то было не так. Асмодей поймал себя на том, что раздражение от рабочего дня сменилось чем-то другим — тяжёлым, неприятным, чуждым. Он не любил это чувство. Не умел с ним обращаться. Это было не похоть, не злость, не азарт. Тревога. И она оседала где-то глубоко под рёбрами, слишком настоящая для Короля Греха Подойдя к комнате Асмодей вошел туда.  — Физз? — бес лежал на кровати, свернувшись в три погибили. — Физзи, что случилось пока меня не было. — Асмодей протянул руку к голове бесенка, поглаживая того по затылку.  Физз с трудом поднял взгляд на Асмодея. Глаза будто так и просили сна, которого судя по всему не было.  — Я… Меня тошнит… — зрачки мелко дрогнули, глаза сами закрывались, не давая глядеть на Асмодея как следует. — целый день.  Асмодей сел на край кровати рядом с Физзом. Матрас тихо застонал, прогнувшись под весом двух тел, будто разделяя усталость и напряжение, повисшие в воздухе. — Ты мне даже не написал… я бы вернулся, Физзи, — проговорил он негромко, почти шёпотом, проводя ладонью по спине беса. В его голосе не было ни упрёка, ни злости — только тёплая, щемящая тревога, которую он слишком долго держал внутри. Физз дёрнулся едва заметно, словно даже простое прикосновение отзывалось болью. — Я… не стал отвлекать тебя, — слова давались ему тяжело, будто каждое нужно было выталкивать из груди. — Ты же сам говорил, что у тебя там всё… никак не работает как надо. Я решил… не тревожить. Он попытался улыбнуться, но вместо этого лишь устало выдохнул. Тело наконец немного поддалось под рукой Асмодея, напряжение ослабло, но слабость всё равно цепко держала его, напоминая о себе каждой дрожью. Асмодей тяжело вздохнул. Этот вздох был наполнен сожалением, злостью на самого себя и страхом — запоздалым, но оттого не менее острым. Он ничего не ответил. Слова сейчас казались лишними, слишком громкими для этого хрупкого момента. Вместо этого он осторожно подхватил Физза на руки, прижимая к себе так бережно, словно тот мог рассыпаться. Его движения были медленными, — он чувствовал, как тело Физза обессиленно льнёт к нему, как дыхание становится ровнее. Он устроил его поудобнее, всё так же не отпуская, будто боялся, что стоит ослабить хватку — и Физз ускользнёт, растворится в собственной боли. Тепло чужого тела, ровное дыхание и медленное биение сердца под щекой позволили усталости наконец взять своё. Организм Физза отчаянно требовал сна — липкого, глубокого, спасительного. И только здесь, в этих надёжных руках, он впервые за день почувствовал, что может себе это позволить. Что можно не держаться. Не улыбаться. Не быть сильным. Тишина затянулась, плотная и почти благоговейная, но всё же была нарушена. — Сколько ты выпил таблеток?.. — голос Асмодея был тихим, осторожным, будто одно неверное слово могло разбудить не Физза, а что-то гораздо более хрупкое внутри него. Физз на мгновение замер. Слова застряли в горле, как что-то постыдное. — Три… — выдохнул он наконец, почти шёпотом. И в этом коротком ответе было слишком много: и вина за молчание, и страх, и понимание, что он снова не написал Оззу, снова решил справляться один. Три таблетки для обычного беса является максимальной дозой. Но Физзу с его особенными конечностями такая «норма» не рекомендуется уж точно. Вздох Асмодея был тяжёлым, наполненным раздражением — не злым, а болезненным. Таким, который чувствуешь кожей. Физз сжался, и сожаление накрыло его волной: о дне, проведённом в одиночестве, о приступах тошноты, о том, как тело буквально выворачивало его наизнанку, пока рядом не было никого, кто бы заметил. Никого, кто бы помог.  Асмодей крепче прижал его к себе, ладонь уверенно легла на затылок, притягивая голову Физза к груди. В этом жесте не было упрёка — только немое: спи. Я здесь. Потом разберёмся. — Прости, пожалуйста… — робко произнёс Физз, утыкаясь лбом в грудь Асмодея, будто пытаясь спрятаться от собственного стыда. — Физзи… — тихо ответил тот, и в голосе дрогнула усталость. — Я не злюсь. Я… расстроен. Потому что не знал, что тебе было настолько плохо. Что тебя тошнило так сильно, что ты выпил три таблетки за день. Он сделал паузу, словно слова давались тяжело. — Мне очень жаль, что меня не было рядом. И от этих слов Физз почувствовал, как что-то внутри наконец ломается — не болезненно, а освобождающе. Он сильнее прижался к Асмодею, позволяя себе закрыть глаза. Позволяя себе быть не в порядке. Физз не ответил сразу. Он лишь глубже уткнулся лицом в грудь Асмодея, цепляясь пальцами за ткань его одежды, словно это было единственное, что удерживало его от падения. Дыхание сбивалось — короткое, неровное, слишком выдающее всё то, что он так старательно пытался скрывать весь день. — Я не хотел тебя беспокоить… — опять выдавил он хрипло. — Ты и так… всегда занят. А я думал, что справлюсь. Сам. Один.  Последние слова прозвучали почти с горькой усмешкой, адресованной самому себе. Асмодей тихо выругался себе под нос — не на Физза, а на себя, на обстоятельства, на этот проклятый мир, в котором тот привык терпеть до последнего. Его ладонь медленно заскользила по спине Физза, успокаивающе, размеренно, повторяя один и тот же путь, будто задавая ритм дыханию. — Ты не обязан справляться один, — сказал он глухо. — Никогда. Не со мной. Он наклонился, уткнулся лбом в макушку Физза, глубоко вдохнул его запах — знакомый, живой, родной. Сердце в груди билось слишком быстро от осознания того, как легко он мог потерять этот момент. — Мне плевать, сколько у меня дел, — продолжил Асмодей уже тише. — Если тебе плохо — ты мой приоритет. Всегда. Физз всхлипнул — едва слышно, почти неслышно, но Асмодей почувствовал это телом. Он крепче обнял его, будто закрывая собой от всего мира, от боли, от воспоминаний, от самого себя. — Я испугался, — признался Физз еле слышно. — Когда стало совсем плохо… я подумал, что если усну один, то… потом не проснусь.  Эти слова ударили сильнее любого крика. Асмодей замер, затем резко выдохнул, прижимая Физза к себе так крепко, что тот почувствовал его дрожь. — Больше никогда так не думай, — голос Асмодея сорвался, в нём впервые прозвучал страх. — И никогда не оставайся с этим один. Если бы… если бы с тобой что-то хуже случилось… Он не договорил. Не смог. Вместо этого он мягко, почти благовейно поцеловал Физза в висок, задержав губы чуть дольше, чем нужно. — Ты здесь. Ты в безопасности. Я с тобой, — прошептал он, снова и снова проводя ладонью по его спине. — Спи, Физзи. Я никуда не уйду. Я помогу, когда нужно будет. Дыхание Физза постепенно выровнялось. Тело обмякло, напряжение начало отпускать, словно боль наконец позволила уйти. Он ещё что-то пробормотал, неразборчиво, почти во сне, и Асмодей уловил лишь одно слово — своё имя. Он остался так сидеть, не двигаясь, чувствуя, как тяжесть дня растворяется вместе с каждым спокойным вдохом Физза. Асмодей не шевелился, даже когда мышцы начали ныть от неподвижности. Это была слишком малая цена за то, что Физз наконец спал — по-настоящему, глубоко, без вздрагиваний и сжатых плеч. Его дыхание стало ровным, тёплым, щекочущим кожу сквозь ткань. Иногда он едва заметно морщился во сне, словно тело всё ещё вспоминало боль, но каждый раз Асмодей мягко проводил ладонью по его спине и напряжение отпускало. Он опустил взгляд на лицо Физза. Сейчас, во сне, тот выглядел почти беззащитным: слишком, как никогда бледный, с тенью под глазами, с губами, чуть приоткрытыми, будто он так и не успел договорить что-то важное. Асмодею болезненно сжало грудь. Один. Мысль жгла изнутри. — Прости меня… — прошептал Асмодей уже почти беззвучно, не ожидая ответа. — Я должен был быть рядом. Физз во сне чуть сильнее прижался к нему, будто даже сквозь сон слышал голос и тянулся к нему. Асмодей замер, затем позволил себе слабую улыбку — тёплую, полную тихой нежности и боли одновременно. Он осторожно обхватил Физза обеими руками, закрывая его полностью, как коконом. За окном все еще шел дождь в ночь. Время будто растянулось, потеряло значение. Был только этот момент: тёплое тело в объятиях, живое дыхание.  Асмодей прикрыл глаза, позволив собственному напряжению наконец ослабнуть. Он не спал — не хотел. Он сторожил. И был готов просидеть так до рассвета, лишь бы Физз проснулся не в одиночестве.