запретное счастье

На дворе уже зима 1943 года, разгар войны, дома дрожат от взрывов. Люди в домах молятся, и каждое движение их пальцев, складывавшихся для крестного знамения или перебиравших чётки, было наполнено одной и той же немой болью, но в этом было что-то другое, холод и голод. На чердаках и в банях находили тех, кто предпочёл петлю или петличку крысиного яда надежде. Их уже не заботило осуждение соседей — отчаяние съедало всё. Село дрожало, слышались тихие мольбы и взрывы. В этой местности царил хаос уже не первый день, и столько же времени в воздухе витали шёпоты о пощаде. И Раф не успевшая вернуться с предыдущей миссии была отправлена на следующую, как подпольный медик — в то самое село около восточной Белоруссии, где все дрожало и замерзало. Ее сердце холодело когда она видела мальчиков и девочек которые оплакивали своих мёртвых родителей, ей было до боли это знакомо. Руки дрожали, и боялись ошибиться, но делали все так же нежно и ловко. Она знала что делает, хоть глаза и боялись. Ее миссия была помогать всем, лечить и может выполнять распоряжения местных партизанских командиров. Все могло быть так, как сейчас, но враги решили все иначе. Они чувствовали свое превосходство перед всеми, чувствовали власть. Мужчины намного сильнее, сытые по горло ворвались в это бедное и без них село. Дети плакали и умоляли, но в их маленьких черепах все равно оказывались пули. Матери и отцы молили о пощаде их детей, но мёртвые оказывались все, и без жалости. Главный этой маленькой армии был Сульфус, статный мужчина, закон и слово. Он обходил село бесстрастным взглядом, отмечая работу своих солдат. Крики, плач, выстрелы — всё это сливалось в монотонный гул войны, от которого за пять лет он научился отгораживаться ледяной скорлупой. Это была просто работа. Пока его взгляд не наткнулся на нее. Та самая нежная девушка, она была слишком невинна для такой жестокой войны. Он вспомнил те самые голубые глаза, те, которые спасли ему жизнь два года назад, его дыхание замерло. Он не мог допустить ее смерти, вина бы давила на него до конца жизни. Мужчина резко направился на нее, а девушка замерла в ожидание самого ужасного и омерзительного. Он схватил ее за руку и отведя от всех под предлогом допроса начал говорить, ему казалось что голос предательски дрожал из-за незнания русского, Сульфус заговорил на ломаном-русском —Я вас вас вспомнил, вы тогда спасли меня. Я не могу допустить вашей смерти, доверьтесь мне. Девушка осознав всю ситуацию закивала, видимо включился режим самосохранения. Она знала что чувство вины будет давит ее, ведь жители умрут, но она до безумия хотела жить. Девушка знала немецкий — остатки гимназического образования, которое теперь, в этой бойне, казалось насмешкой. И от жажды жить начала тараторить на немецком —я много чего умею, правда..я и готовить умею, стирать, убирать.. И не дав договорить он закрыл рот рукой и спокойно на своем родном сказал "Я понял, тише.". Он задумался, как же он может ее вытащить от сюда, мужчина мог по-разному это сделать, сказать что она его сестра которая бежала от войны..но он не знал как это все представить, время было ограничено, все рядом содрогалось от взрывов не давая спокойно думать. Он подумав ещё пару секунд понял, что делать. Мужчина взял ее за запястье и отведя к остальным крепко держал ее и сказал "Эта девушка умеет лечить, это нам поможет в дальнейшем". Молодой унтер-офицер на секунду перестал заряжать магазин и пристально, с едва заметной усмешкой, посмотрел то на девушку, то на Сульфуса. Другой же, старый фельдфебель, лишь хмуро буркнул "Приказ есть приказ" и развернулся к следующему дому. Но этого взгляда сослуживцев было достаточно. Сульфус почувствовал, как под шинелью по спине пробежал холодный пот. Он не спас ее. Он лишь перевел ее из состояния "расходный материал" в состояние "проблема ". Он сам осознавал это. Мужчины оглядываясь шептались, им показалось это все странным, но никто голос не открыл на главного. Слухи пошли, но все сразу закрыли тему продолжив стрелять в жителей. Раф смотрела, и ей казалось, что это происходит не с ней. Что она смотрит кино: звук выстрелов доносился как будто из-под толстого стекла, Слезы текли по щекам сами по себе, горячие и соленые, а внутри была лишь пустота и одна цепкая, животная мысль — «Я дышу. Я еще дышу, значит живу». Чувство вины придет позже. Сейчас его место занял первобытный, Всепоглощающий стыд за это свое желание — просто дышать, когда другие перестают. Сердце Сульфуса, замерзшее и закаленное годами, ударило с такой силой, что перехватило дыхание. Это был не просто страх вины. Это была она - тот самый призрак из леса, живое Напоминание о том, что он когда-то тоже был человеком, которого можно спасти. Это теплое ощущение внутри было не любовью. Это была паника — от того, что ледяной панцирь, столь необходимый для выживания, дал трещину. Через некоторое время выстрелы закончились, деревню подожгли и за немцами приехал закрытый грузовик, все сели и девушка сидя в самом конце одна под осуждающим взглядом других смотрела на догорающую деревню, на трупы. Ее сердце казалось уже не билось, ей было страшно и стыдно, что она все ещё жива.