Изменения

"Многое изменилось, Лейн." "И мы оба изменились." Пара фраз - лишь капля в чаше растерянности, но к ночи стало понятно: яда в ней больше, чем во всех уже собранных. Растворяясь, смешиваясь с остальным, прилипает к каждой молекуле, меняет состав, растекается по венам словно патоген. "Авель сбил нас с толку..." "Мы не могли понять тебя..." "Сейчас Донован - гарант нашей безопасности. Мы спаслись благодаря ей..." Головная боль становится лишь лёгкой тенью на фоне боли в груди, словно на неё наступили армейским сапогом. Хочется расцарапать шею, открыть рот пошире и выблевать что-то, так крепко вцепившееся в тело изнутри. То, что совсем недавно казалось новообретённой надеждой, на деле оказалось мороком наивного заблуждения. Лишняя. Ненужная. Принесённую ею жертву не просто отвергли, её обесценили и втоптали в грязь те, от того ожидаешь подобное в последнюю очередь. - Авель?... - тошно слышать свой собственный надломленный голос, ощущать шевеление пересохших губ. - Вы выбрали довериться едва знакомому бессмертному, которого годы люди подвергали вивисекции? Не мне. Мигрень нарастает, не давая нормально сконцентрироваться на настоящем. - Авель сбил с толку, выбора не служить Донован не было, я - непонятная. - Голова кружится, подкидывая мерзкие образы: она до сих пор на цепях у Баала, отряд - лишь созданная им иллюзия, которая, наряду с множеством прочих, должна сломить её. Миг - Лейн снова маленькая девочка, которую сторонятся сверстники, чувствуя её инаковость и которая пытается урвать лишний кусочек тепла у родителей. Вот она снова подросток, который понимает, как ни старайся, никогда не получится сделать достаточно, но по инерции не может остановится. Через поволоку дереализации ощущается прокалывающая кожу игла и встревоженный голос Анны. Страх снова оказаться запертой в палате помогает тихо убеждать, с ней всё в порядке, а чистое упрямство провожает до поместья. Когда дверь в её комнату распахивается, в животе всё переворачивается, словно от резкого движения на аттракционе, дыхание обрывается. Дмитрий обещал поговорить позже и теперь стоит на пороге. Одеваясь, Лейн ненавидит себя за вспыхнувшую надежду, за всё ещё стонущую веру в их чувства, за желание быть нужной ему. Слушая скрип снега под ботинками, теми самыми, которые он ей передал, смотря на его спину, тело и разум сковывает кататонический ступор. Больше отродья не сторонятся её. Так непривычно понимать, насколько теперь те опасны для неё. Это вызывает волнение, любопытство. Которые быстро потонули в осознании беспомощности и бесполезности. Дмитрий спас её, как и множество раз до этого, как спасает каждого нуждающегося. Нужно быть исключительной, чтобы чего-то стоить. Чтобы впечатлить, чтобы заставить их заметить... Раньше Лейн приносила пользу отряду, человечеству, самой себе. Теперь нет ничего кроме очередной роли расходного материала в чужой игре. "Многое изменилось, Лейн. И мы оба изменились." Читая проповедь за проповедью, глядя на число растущих прихожан, она надеется вытравить чувство бесполезности, но каждый из них приходит под своды её церкви из-за "чуда" Донован, сотворённое руками бессмертных. Всё это случилось бы и без неё. Собственно, как и чтение банальных выдумок с листа. Пальцы сильно впиваются в амвон пока ногти не начинают шкрябать дерево. Это неправильно. Каждая произнесённая речь ощущается предательством самой себе. Хочется замолчать и уйти, но слова продолжают механически отражаться от стен церкви. В голове всплывают фрагменты когда-то переведённого пророчества. "Явится на землю лжепророк - антихрист. Зародится среди людей новый бог." Вряд ли Шепфа говорил о ней, но это совсем не значит, что она не могла стать лжепророком самостоятельно. Стоя здесь, читая лживые проповеди, за которыми, обманувшись, последуют на Небеса. Скольких перебьют прежде, чем человечество успеет там закрепиться? Без потерь никак, однако они пойдут как скотина на убой, доверяя и не ведая, зачем их сгоняют на самом деле. И ради этого она спасла человечество от Отца Лжи, отродий и заражённых? Быть зажатой между холодным полом и Дмитрием одновременно невероятно приятно и душераздирающе больно. Лейн не хочет прекращать эту пытки. Всё внутри сжимается от невыносимой тоски. Они снова в точке, через которую проходили однажды, а он не делает ни шага, чтобы это исправить. Отталкивает, но и слишком далеко отойти не позволяет. - Сейчас тебе не выбраться. Ты легко можешь оказаться в такой ситуации, если подпустишь врага слишком близко. Что будешь делать? - Не буду влюбляться. Выражение лица Дмитрия заставляет чувствовать всепоглощающее злорадное удовольствие. Он немного подаётся вперёд, хмурясь и приоткрывая губы. Лейн добровольно отказывается от выпавшего шанса нанести удар, замирает в полной доверия капитуляции. Она ненавидит себя за очередную проявленную слабость, когда Дмитрий помогает подняться в резко наступившей темноте. Звук от её невесёлой ухмылки обвинительно громкий, как молоток судьи в тишине зала заседаний. Конечно. Как может быть иначе: сначала мир, а потом, если останется место, она. Лейн крепко прижимается к генералу, пока они спускаются на тросах, почему-то это странным образом ощущается как прощание. Вероятно, эмоция находит отражение в её глазах, когда Дмитрий отпускает её, но дать ему разглядеть - слишком унизительно. - Думаю, он просто боялся услышать, что ты и правда хотела уничтожить всё. Это обесценило бы то, что между вами было. - Поэтому сейчас решил сам обесценить всё то, что между нами было? Винить Анну не в чем, движимая беспокойством за брата, она пытается удержать трепыхающиеся рваные лоскуты, но не от неё Лейн нужно услышать разъяснение чувств Дмитрия. Так оно не работает. Вернув воспоминания о прошлом - не значит перекрыть ими пережжённый опыт. Внутри рождается новый симбиоз, который только предстоит понять. В одном Лейн абсолютно точно согласна с Донован: самое сложное - бороться за себя, а не за других. Снова увидеть Одри радостно и раздражающе. Она - олицетворение прошлого и нормальности, когда даже самые большие проблемы ограничивались локально-бытовым. Но вместе с тем... Сколько знаний было у неё ещё тогда и сколько есть сейчас о мире, в котором Лейн непрерывно приходится тыкаться как слепому котёнку? Сколько может узнать и исходя из этого выстраивать свою модель поведения, пока Лейн заперта в полном информационном вакууме? Разрываться между радостью и отчаянием не так тяжело, как ощутить послевкусие от пропажи голосов в голове. То, что принесло физическое облегчение, взбудоражило тревогу и недоверие. Аввадон на удивление бережно поддерживает Одри, которая, хоть и выглядит усталой, больше не подаёт никаких оттенков влияния грехов. Что за сила в ней так жадно притянула их, словно голодающий пытался насытиться? Почему ей не больно от них? - Эффектное неожиданное представление действеннее всяких слов. - Взгляды обращаются к ней, и только в одном из них мелькает раздражение. - Ты знал, что случится, когда мы соприкоснёмся. Значит, понимаешь, кто я. И на чьих руках кровь твоего отца. - Нас не связывали тёплые семейные узы, если ты об этом. Лёгкая ухмылка Аввадона и поведение кричат об уверенности в своих силах, своём положении и обладании информации, которую он способен вывернуть исключительно в свою пользу. Это восхищало, это то, чем хочет обладать сама Лейн. Раздражение внутри начинает превращаться в ярость, которая уже захватывала её у поместья во время стычки с культистами и которая бурлила при сорванной мессе. Странная и непохожая ни на что из испытываемого раньше. Донован раздражённо щёлкает челюстью и не даёт развиться диалогу дальше. Уже после она высказывает все неприглядные мысли о поведении Лейн, ставя точку своей любимой фразой. "Прекрати себя жалеть." Но кто пожалеет, если не ты сам? Донован старалась вытравить то, что сама себе не позволяла, попутно делая из Лейн жертвенного агнца, готового без лишний слов и сожалений положить всю себя по первому приказу. Не явно, но отчётливо давит на самые болезненные точки, подавляет, подтягивает ошейник потуже. Однако не учитывает, с кем именно пытается провернуть свои безвкусные манипуляции. Неужели действительно думает, что Лейн позволит себя подчинить, когда не позволила это сделать ни Баалу, ни Шепфа? Впервые за столько времени в голове приятная тишина, сознание не разрывается от боли и голосов. Даже монотонный писк в опостылевшей палате не так выводит из себя. Рассеяно водя кончиками пальцев по недавно заново зашитому шраму, Лейн пытается разложить мысли, свести повисшие ниточки к точкам. Сложно сказать, сколько времени у неё есть, пока снова не закричат голоса, ещё сложнее сказать, как долго пластина способна противостоять им. То, как упорно её подсознание стремилось к смерти, идёт вразрез с отчаянным желанием жить. Первое время всё было так просто и слишком соблазнительно списать на депрессивное состояние, на явное птср. Но если и дальше отрицать очевидное, все так и продолжат вытирать ноги и перетаскивать твою бессмысленную фигуру по полю чужой битвы. Люди должны были очиститься и вознестись на Небеса, как в игре в куклы в её детстве. Но человечество и без этого может туда попасть, даже самые порочные культисты не чувствовали там себя некомфортно. Зачем очищать, если ни внешне, ни по поведению люди не изменились? Единственный логичный ответ - вся грязь не должна достаться кому-то. Возможно тому, кого собирается кормить Донован. Слушая за ширмой разговор Анны и Дмитрия, всё в душе разрывается от тоски. В глазах жжёт, в горле словно потёрли наждачкой. Стараясь дышать как можно тише, Лейн ждёт, когда они уйдут. Сил снова столкнуться с холодностью и отстранённостью уже не было. Анна абсолютно специально обращается к ней, прежде чем поспешно уйти. Вытаскивая свои записи из-под подушки, Лейн чувствует, как взгляд Дмитрия цепляется за воспалённый шрам за ухом, и поспешно закрывает его волосами. Жалость по старой памяти ей не нужна. Лучше поздно, чем никогда. Так говорят люди и так ей самой казалось всю жизнь. Но слушая откровения сейчас, кажется, уж лучше никогда. Слова должны были вернуть хоть что-то на круги своя, но лишь сильнее разгоняют боль, бессилие и отчаяние. В глазах снова жжёт, губы пересыхают, когда она смотрит на генерала. - Полгода меня не было рядом, чтобы объяснить и облегчить твои тревоги, мне так жаль. Но даже после моего возвращения, ты выбрал нагружать себя работой, лишь бы не говорить со мной. Бросил меня одну, напуганную и растерянную. Смотрел издалека... Голос ломается, отсекая продолжение фразы. Лицо Дмитрия искажает вина и что-то болезненное, но Лейн не даёт сделать шаг в её сторону. Спасение человечества всегда было его главной задачей, она знала и принимала, однако и он знал, к кому пробивается в самые глубины сердца. - Уверена, у наших новых союзников в разработке новые шокирующие факты обо мне, не торопись с признаниями. Нестись со всех ног по коридорам базы, по занесённым тропинкам Роткова, убегая от единственного, к кому хочется прижаться, кажется самым правильным из всего того, что приходилось делать в последнее время. Она не может позволить себе остаться, иначе не хватит решимости проверить одну теорию и отстоять себя. Если будет возможность, они обязательно поговорят позже. Не только у Дмитрия есть право эгоистично тянуть время. Сидя рядом с отрядом в гостиной, слушая их смех и разговоры ни о чём, можно было на секунду обмануться и позволить себе почувствовать уместной и нужной. Не давать гаденькой мысли о том, что спустя столько времени они впервые позвали поужинать вместе с ними только из-за её вновь обретённой глобальной полезности, просочится глубоко. Теперь не нужно её понимать, принимать неприглядные стороны, теперь она снова однозначно за них и на их стороне. Нужно быть исключительной, чтобы чего-то стоить. Но и слишком исключительной тоже быть нельзя. Возможно, именно поэтому Дмитрий и дозрел до откровения именно сейчас. Новое озарение не может перебить даже настойка Бориса, потому что генерал сидит совсем рядом, бросает на неё свои взгляды и пытается как-то вовлечь в диалог. Отрешённость от его любых знаков внимания сгущает напряжение, портит атмосферу. Все резко замолкают, когда Лейн встаёт и собирается уходить. - Хочу отдохнуть в тишине, пока есть возможность. - Посиди ещё немного, не так часто удаётся отпраздновать маленькую победу. - Улыбка Лестера такая заразительная и светлая, будь тут только он и Ноа, она бы непременно осталась. - Я не имею к этой победе никакого отношения, любой бы проповедник сошёл для этой сделки. Успешность договорённости - заслуга Донован, не моя. Разрешить себе не отказаться от возможности вернуть их же слова обратно имело умиротворяющие последствия. Дмитрий прав. Многое изменилось, и они оба изменились. Лейн помнила, какую свободу дарило время, проведённое в отсутствии воспоминаний и сострадания, когда со спокойной душой можно было выбирать себя, свои цели и жадно хвататься за понравившееся, без вечной оглядки на чувства других, на привычку ставить себя в позицию всепонимающего и всепрощающего. Теперь, помня каждый фрагмент своего прошлого, каждый пережитый опыт, она может не только быть сломанной, но и использовать эти осколки для защиты от тех, кто, осознанно или нет, топчется по ним, кроша в пыль. Ощущение пальцев Донован, пока та перебирает и заплетает ей волосы, вызывает очередные рвотные позывы. Кажется даже как-то оскорбительно слышать такую банальную манипуляцию в свой адрес. Лейн дышит глубоко и размеренно, изображая покорность. В самом начале она действительно была благодарна Донован за спасение. Но если они ждали её вечного послушания и нескончаемой благодарности за услугу, о которой она не просила, им придётся снова столкнуться с разочарованием. "Вам с богом тьмы нужно обвенчаться." Стоит отдать должное, такого поворота было не предугадать. На языке крутится ворох ядовитых, язвительных и полных фактов слов, остаётся лишь выбрать, с каких начать. - Я согласна. Случилось именно то, чего Лейн ожидала. Искусственно созданную святую отдают страдать во благо человечества, хотя все прекрасно понимают, какую цену ей придётся заплатить за свою избранность Шепфа. Проскальзывая из комнаты мимо чьей-то фигуры, Лейн хватает забытое каким-то солдатом пальто. Длинное и тяжёлое, оно немного защищает голые коленки от ледяного ветра и колких снежинок. Сохранять внутреннее спокойствие, чтобы не вызвать подозрение у Авеля и Каина через их связь, оказалось невероятно просто. Впервые за долгое время было легко и спокойно. Сердце сжимается от тоски, пока она идёт по коридорам охотничьего домика. Пожалуй, Борис был единственный, кому Лейн до сих пор по-настоящему благодарна несмотря ни на что. Как и прочие, Романов использовал её в своих целях, манипулировал, но при этом всегда относился, как к равной. Что было бы с ними, останься он в живых? Сражался бы за её внимание Дмитрий? Тело, не перестающее трястись от холода, замирает, когда слух улавливает скрип половиц. Лейн готова поклясться, это были чьи-то шаги. Чем дольше вслушиваешься в тишину, тем настойчивее собственное сознание пытается убедить в ошибочности выводов, игре воображения и гуляющем ветре в заброшенном здании. Лейн поднимается по лестнице на едва слушающихся ногах, оголённая кожа на них, пропитавшись морозом, больно натягивается на каждом шаге. Даже если кто-то решил переночевать здесь, они друг другу не помешают. Она не боится шуметь, распахивая дверь в кабинет Бориса. Похоже, тут действительно кто-то бывал: перекладывал вещи, пользовался ими, разжигал камин. Следы чьего-то мимолётного присутствия попадались везде, пока Лейн пыталась найти нужное в тайниках. Все люди, даже самые маленькие и незначительные, оставляют свой след в мире. Он может затеряться во времени, о нём могут забыть или полностью переписать в памяти, но последствия его не исчезают, лишь преобразуются в дальнейшую цепочку событий. Так и сейчас. Лейн мысленно благодарна тому, кто смазал револьвер и начистил, словно недавно. Для каких бы целей это ни было сделано, ей нужна всего одна пуля. Кое-как карябая на листе огрызком карандаша полностью оледеневшими пальцами всего пару слов о том, что хранимые в ней грехи не должны попасть ни к кому, она сама не была уверена в правильности своих выводов. Однако сложно интерпретировать пророчество из Книги Апокалипсиса иначе. Добровольная жертва во благо человечества оказалась не просто готовностью умереть в битве с Баалом, а умереть после неё. Если смотреть с этой точки зрения, все фрагменты встают на свои места. Отчаянно хотелось жить, не идти больше на поводу ни у богов, ни у бессмертных, ни у людей. Иронично, что у неё есть единственный способ разорвать этот круг. Шепфа и его продуманные игры, остающиеся действенными даже после его смерти, бесили невероятно. Но бесили лишь отсутствием возможности сделать так же. Пар клубом срывается с губ, завораживая красотой последних моментов. Ничто так не очаровывает и не въедается в душу, как прощание с привычным. Душа... Что будет с её душой? Читая сказанное Баалом и Каином между строк, можно вывести смутное предположение. Не монстр, не человек и не бессмертная. Если сложить все брошенные вскользь слова, упомянутую когда-то Анхеей легенду о Гоэтие... Нужно было расспросить поподробнее, но приоритеты тогда были иные. Сразу после поглощения людей вся её жизнь показалась Лейн пустой, где каждое решение было не её, и своих мыслей, мечтаний, предпочтений она не имела. Позволив им крутиться, постепенно препарируя каждую в отдельности, удалось обрести подобие равновесия. Сила Шепфы сделала лишь выбор сосуда, который донесёт до нужной точки, а не сверстала его под себя. Значит посчитала способной понять замысел бога, но не лишило выбора, позволив довести дело до конца на её усмотрение. В этом было столько же эгоизма, сколько и уважения к выбору человечества. Если она правильно поняла суть предсказания, если правильно поняла, как именно должен начать строится новый мир по плану почившего бога, если её теория о том, что связывает её, Яна и Бориса верна, она сможет бороться на своих правилах. Если же просчиталась, то хотя бы не предаст себя, не обесценит годы пыток на цепях, накормив могуществом бога тьмы, не смешает с грязью все мучения и кошмары, через которые пришлось пройти для заложения первых кирпичиков возможности лучшего будущего. Со смертью одного жизнь других не обрывается и быстро потонет в череде новых смертей и событий. А в её случае, даже подарит освобождение двум другим. Невольно вспомнился Дмитрий. Лейн ненавидела троп молчаливой жертвы ради блага другого. Приставляя трясущейся рукой дуло к виску, угрызений совести или неприязни к противоречию собственным принципам нисколько не мучает. Жертва приносится ради себя и ради того, чтобы построить чистый и справедливый мир. Она сминает записку и кидает куда-то в угол. Пояснения кажутся оправданием, а так унижаться напоследок Лейн не собирается. Злорадно подумав о том, не переписать ли слова, посоветовав попросить у Авеля объяснений, она с трудом взводит курок. Где-то по коридору вновь слышатся аккуратные шаги, отчего-то кажущиеся до боли знакомыми. Кто бы там ни был, ему выпала возможность стать свидетелем либо перерождения, либо бесславного самоубийства. Грохот выстрела в ночной тишине охотничьего домика оглушителен. Запах пороха в зимней свежести комнаты слишком резкий. Горячая кровь топит мерзлоту ковра, пропитывает его отголоском вытекающей жизни. Пшеничные пряди падают на лицо, когда фигура опускается на колени перед телом на полу. Пальцы немного подрагивают, пока трепетно скользят по ещё неостывшей щеке. Живые, полные растерянности глаза всматриваются в угасшие, словно в наивной надежде на чудо, прежде чем аккуратно опустить безвольные веки. Фигура касается губами девичьего лба прежде чем поднять тело на руки. У него есть теория о том, почему они так хорошо понимали друг друга. Кое-что намного фундаментальнее, чем простая схожесть жизненного опыта и взглядов на мир. Если он прав, если сложил все ниточки в верный узор, то они ещё смогут поговорить. Если же нет, он сам найдёт способ оживить её. Ширина одного из множества тайных туннелей едва ли позволяет бережно нести безжизненное тело, но Борис старается. Позволить кому-то из них забрать Лейн ощущалось предательством и святотатством. Долгий витиеватый путь приводит к одному из давным-давно заброшенных и забытых капищ, вокруг которого величественно возвышаются менгиры. На расчищенное место на старом жертвеннике аккуратно опускается хрупкое тело. Чуть позже Романов непременно сотрёт кровь с её виска и укутает в подходящий саван, а пока он заставляет себя прекратить всматриваться в умиротворённое лицо и накрывает Лейн несоразмерно огромным пальто. Ветер проносится через бескрайнюю снежную долину Сибири, заботливо заметая следы, ведущие к тихому таинству.