Счастливейшего, Северус, или Недобрый вечер

      Туманное январское утро цеплялось за гранитные стены Хогвартса с упорством слизняка-переростка. Холодный свет, едва просачивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, не столько освещал, сколько подчеркивал мрачноватую величественность коридоров. В самой нижней точке замка, там, где воздух постоянно пахнет сырым камнем, сушеными паутинками и горьковатой остротой консервированных эссенций, в своем кабинете уже бодрствовал Северус Снейп. Он стоял у полки, с отвращением разглядывая банку с чем-то пульсирующим и синеватым. Девятое января. Дата, которую он предпочел бы вычеркнуть из всех календарей, включая астрономические. Еще один год, прошедший под аккомпанемент шипения котлов, вздохов запуганных учеников и вечного, неистребимого запаха волшебства, смешанного с глупостью. Его черные, лишенные каких-либо намеков на праздничность глаза скользнули по столу, где уже лежало несколько предметов, явно ему не принадлежавших. Первым делом он взял в руки изящный, продолговатый флакон. Этикетка гласила: «Тоска по болоту». «Парфюм для истинных ценителей уединения. Ноты мшистого камня, осеннего папоротника и легкой горечи одиночества». Прилагалась открытка с размашистым, знакомым почерком: «Северус, не каждый может оценить аромат тишины. С наилучшими пожеланиями в день, когда шум особенно невыносим. Минерва». Макгонагалл. Прагматично, с едва уловимой издевкой. Он поставил флакон в дальний угол, к сушеным жабьим лапкам. Возможно, пригодится для приготовления усыпляющего зелья. Следующей была записка от Филиуса Флитвика: крошечный свиток, исписанный бисерным почерком. «Дорогой коллега! Позвольте поздравить вас с этим личным, столь значимым днем! Я бы лично исполнил для вас арию, но, помня ваш взгляд, остановивший однажды хор второкурсников-Гриффиндоров, ограничусь сердечными пожеланиями новых открытий в искусстве зельеварения! Искренне ваш, Ф. Флитвик.» Снейп позволил уголку своего рта дрогнуть на миллиметр. Маленький профессор был одним из немногих, чье общество он снос… терпел. Завтрак в Большом зале прошел, как обычно, если не считать того, что Снейп чувствовал на себе больше обычного взглядов. Он сидел, как грозовая туча в самом конце стола преподавателей, методично разделывая яичницу, которая под его взглядом казалась слегка ядовитой. Сивилла Трелони, вся в звенящих браслетах, вдруг замерла с поднесенной к губам ложкой пудинга, уставившись на него расширенными, застекленевшими глазами. — О, Северус… — прошептала она зловещим, дребезжащим голосом. — Мне открывается… Темные воды… Бархатные складки… И… о, небеса!.. Пламя единственной свечи, пляшущее в ледяном сквозняке Судьбы! Весь преподавательский стол замер. Дамблдор заинтересованно приподнял бровь, его глаза под полумесяцами очков мерцали веселой искоркой. — Очень поэтично, Сивилла, — произнес Снейп ледяным тоном, не отрываясь от тарелки. — Вы только что описали содержимое моего чайника. Или свою новую шаль. В любом случае, ваше пророческое рвение лучше направить на предсказание оценок ваших третьекурсников. Они в этом нуждаются куда больше. Трелони обиженно всхлипнула и уткнулась в пудинг. Порядок был восстановлен. Но Снейп почувствовал легкое, давно забытое щемящее чувство. Было смешно. Почти. Первый урок — зельеварение с шестикурсниками, смешанный класс Гриффиндора и Слизерина. Воздух был густ от пара и концентрации. Снейп, черной тенью скользя между столами, изливал свой привычный ядовитый сарказм на несчастного Симус Финниган, умудрившегося превратить отвар живокости в субстанцию, напоминающую заправку для салата. — Мистер Финниган, — шипел он, заглядывая через плечо мальчику, — ваше творение обладает уникальным свойством: оно отталкивает не только болезни, но и, судя по запаху, любой намек на здравый смысл. Десять очков с Гриффиндора за оскорбление благородного искусства алхимии. Именно в этот момент, когда он склонился над котлом Гарри Поттера, дабы найти повод для законного вычета очков, это и произошло. Раздался тихий хлопок, и с самого потолка, из ниоткуда, посыпался дождь. Но не простой. Медленный, почти торжественный. Конфетти. Крошечные, бумажные, черные и серебристые… котелочки. Они кружились, падали в котлы, прилипали к волосам и мантиям. В классе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим пш-пш-пш падающей бумаги. Снейп замер. Он выпрямился так медленно, что это было страшнее любого резкого движения. Его черные глаза, холодные как агаты, медленно обошли комнату, останавливаясь на каждом лице. Большинство учеников смотрели на него в ужасе, будто ожидая немедленного превращения в головастиков. Но его взгляд нашел то, что искал. Рон Уизли, сидевший рядом с Поттером, был красен, как спелый помидор, и всеми силами пытался сдержать хриплые, давящие хрюкающие звуки, вырывавшиеся у него из горла. Его плечи тряслись. Гарри Поттер делал вид, что с непроницаемым видом изучает свой, на удивление безупречный, отвар, но уголки его губ предательски подрагивали. Гермиона Грейнджер смотрела на Уизли с таким смертоносным выражением, будто сама мысленно готовила для него яд. — Мистер Уизли, — голос Снейпа прозвучал тише шелеста падающих конфетти, но от этого стал еще страшнее. — Вы, кажется, подавились. Позвольте предложить вам глоток собственного зелья. Если, конечно, оно не растворит ваш пищевод, что, учитывая его консистенцию, весьма вероятно. Гриффиндор теряет… пятьдесят очков. За наглое, безвучное… веселье. И за нарушение норм безопасности в лаборатории. Он махнул палочкой, и конфетти взметнулись в воздух, свернулись в тугой ком и с тихим «попом» испарились. — Остальным, — он обвел взглядом всех гриффиндорцев, — Эссе. Два фута пергамента. К следующему уроку. Тема: «Алхимическая символика котла и его уместность в качестве праздничного декора». С доказательствами. Звонок с урока прозвучал как помилование. Ученики ринулись к выходу, не смея дышать. Уизли пронесся мимо, утирая слезы страха и смеха. Поттер прошел, избегая смотреть в глаза. Снейп наблюдал за их спинами. Эта выходка… она была глупа, детски наивна, но в ней не было злого умысла. Была дерзость. Та самая, глупая, самоубийственная дерзость, которая когда-то… Он резко отвернулся, сгреб со стола свои записи и вышел из класса, взметнув плащом. Весь день продолжалось то же самое. Миссис Норрис, кошка Аргуса Филча, пробежала мимо с черным бантиком на шее и тут же его сбросила, шипя, будто он был из крапивы. За обедом из его кувшина с тыквенным соком вдруг начала бить струя искрящегося, темно-фиолетового фонтана, пока он не заморозил ее заклинанием. От Люциуса Малфоя, прибыл небольшой, очень официальный пергамент с поздравлениями, с бутылкой очевидно очень дорого алкоголя. К вечеру, вернувшись в свою подземную берлогу, он обнаружил главный «сюрприз». На его рабочем столе, обычно заваленном фолиантами и образцами, стоял Торт. Небольшой, идеально круглый. Его глазурь была чернее самой черной магловской туши, которой он писал свои записи. По бортику шла серебристая вязь, похожая на руны. А сверху, в центре, из той же серебристой глазури была выведена… летучая мышь. Но не гордая и грозная, а какая-то жалкая, кривоногая, с одним крылом больше другого. Рядом лежала единственная свеча, уже потухшая, судя по тонкой струйке едкого дыма, и открытка. Снейп взял открытку. Бумага была дорогой, пергаментной. Почерк он узнал сразу — размашистый, с завитушками, полный скрытой силы. «Дорогой Северус, Говорят, даже самому темному подземелью требуется напоминание о том, что над ним существует небо. Иногда это напоминание бывает сладким. Хотя, возможно, и с горчинкой. Попробуй. Я заколдовал его особенно. Он не станет кричать «Ура!» или стрелять конфетти. По крайней мере, больше одного раза за вечер. С наилучшими пожеланиями в день, когда тень, отбрасываемая человеком, становится чуть длиннее, Альбус Дамблдор» P.S. Не мучай Рона Уизли слишком сильно. Его чувство юмора, хотя и примитивное, сегодня было искренним. А искренность — редкий гость в наших стенах.» Снейп долго смотрел на торт. Дамблдор. Вечно играющий в свои непонятные игры, вечно видящий то, что другим не дано. Он ненавидел эти игры. Ненавидел этот намек на заботу, которая всегда была частью более крупного плана. Он хотел швырнуть торт в камин. Хотел пронзить его сокрушительным заклинанием. Но… «Попробуй». Что, если это был не просто торт? Что, если в нем была скрыта какая-то информация, какой-то намек? Работа разведчика не прекращалась ни на день. С вздохом, полным обреченности и любопытства, он взял нож для вскрытия писем и аккуратно отрезал маленький кусочек. Черный бисквит, темно-бордовая начинка, похожая на ежевичное конфи… Он отнес кусочек ко рту. Вкус был… поразительным. Не слащавым, не приторным. Глубокая, насыщенная горечь черного шоколада, затем тонкая кислинка вишни или смородины, и наконец — долгое, теплое послевкусие чего-то пряного, можжевелового, почти как в хорошем джине. Никакого взрыва конфетти, никаких надписей в воздухе. Просто невероятно искусно приготовленный десерт, который, как и все, что делал Дамблдор, говорил больше, чем слова. Он говорил: «Я тебя знаю. Знаю до глубины». В этот момент из темноты за полками с компонентами донеслось тихое шуршание и писк. На край стола выкатился крошечный, уродливый комочек шерсти и кожи — Беззубик, его личный подопытный гибрид летучей мыши и карликового вампира, плод одного неудачного, но интересного эксперимента Хагрида, по выращиванию новых зверушек. Тварь подняла мордочку и, дрожа всеми своими перепонками, потянулась к крошке торта на столе. — Что? — прошипел Снейп. — И тебе захотелось приобщиться к этому фарсу? Ты, чье существование — сплошное нарушение всех законов магической зоологии? Беззубик жалобно запищал. Снейп смотрел на него, на его крошечные, умные глазки-бусинки, на клочковатую шерстку. Эта тварь, одно из его немногих бесспорных творений, не боялась его. Она просто… принимала его присутствие как данность. Как и он — ее. С глухим ворчанием он отломил еще один, совсем маленький кусочек торта и бросил его на стол. Беззубик с радостным писком набросился на угощение, немедленно измазав лапки и мордочку в липкой глазури. Северус Снейп откинулся в своем кресле из черного дерева, тяжелом и неуютном. Он наблюдал, как его уродливый питомец наслаждается праздничным десертом. Воздух в кабинете, обычно наполненный лишь звуками потрескивающего камина и его собственных мрачных мыслей, теперь был наполнен тихим чавканьем и довольным постаныванием. Он взял палочку и на секунду задумался. Затем легким, почти невесомым движением он поджег ту самую, единственную свечу. Пламя вспыхнуло ровным, спокойным желтым язычком, отбрасывая гигантские, пляшущие тени летучей мыши и профессора на каменные стены. — Что ж, — произнес он вслух, и его голос, обычно острый как бритва, прозвучал тихо и почти… устало. — С днем рождения, Северус. Пусть твои враги остаются глупы, ученики — безмолвны, а зелья… закипают строго по расписанию. Он задул свечу. Тьма, привычная и почти уютная, снова поглотила комнату, нарушаемая лишь довольным посапыванием сытого Беззубика. А в голове у профессора зельеварения уже складывался идеальный, ядовитый план урока на завтра. План, который включал в себя особенно капризные ингредиенты для Гриффиндора и совершенно невыполнимые вопросы для Уизли и Поттера. Некоторые вещи были священны. И чувство мелкого, профессорского возмездия — одна из них. Конфетти котелками? Подумаешь. Завтра они узнают, что такое настоящая магия. Горькая, сложная и абсолютно лишенная праздничного блеска. И это будет лучший подарок, который он мог сделать себе сам.