Искры.

Кажется, Ойкаве всегда было стыдно за себя и свои поступки. Стыд бывал разным; липким, колючим, поверхностным и всепоглощающим. Стыдно за неправильный ответ на вопрос, за волю, которую он дал эмоциям при проигрыше, за свой внешний вид, в конце концов. Он частенько не понимал простых вещей и считал, что неправильно живёт. Никто и никогда не говорил Тоору, что с ним что-то не так, стыд за себя всегда был рядом, он был встроен в него с рождения, и за это ему тоже было стыдно. Казалось, что все вокруг всё понимают, всё и всегда. Он помалкивал и делал вид, что он такой же как и все остальные, пока пот тяжёлыми каплями тёк по спине. Он всегда думал, что на него взглянут как на жалкого лгуна, стоит лишь выясниться, что он не знает и не понимает чего-либо. К своим двадцати годам он не обзавёлся ничем, перспективный, амбициозный, эти понятия преследовали Тоору всю жизнь, словно он не видел чего-то, что видят остальное, словно за него всё знали наперёд. *** В воздухе застыл аромат весны. Близились национальные университетские. Дел было по горло. Ойкава мечтал стать лучшим, оттого и пропадал каждый день в спортзале, будто не задержись он там хоть на минуту - победу, такую драгоценную и желанную обязательно выдернут из рук. Его одержимость не была понятна товарищам по команде, каждый раз они смотрели на Ойкаву с беззлобной усмешкой и понятия не имели, что на самом деле это значит для него, а значило многое, даже слишком. Столовая встречала смесью запахов и гулом мужских и женских голосов, пробиться, кажется, было невозможно. Тоору вдруг ощутил, как начало стучать в висках. Он слегка нахмурился, поджал губы и продолжил упорно проталкиваться сквозь толпу вместе с подносом. – Ойкава! – откуда-то слева послышался знакомый голос, Тоору повернул голову, уже, кажется, отбиваясь от кого-то локтем. Голос принадлежал Коуши. Ощутив титаническое облегчение, Ойкава в знак благодарности кивнул и направился к столу. Сугавара улыбался, он сидел с тарелкой риса и какого-то мяса, наверняка острого, настолько, что от одного запаха у Тоору, как минимум, заслезились бы глаза. – Ты просто мой спаситель, Коу-чан, – лепечет Тоору и устраивается напротив. Сугавара учится на педагогическом факультете, преподаватель младших классов, как считал сам Ойкава, ему отлично это подходило. Коуши всегда был добрым и внимательным, по-забавному озорным. Они познакомились ещё в старшей школе на одной из игр, Коуши тоже играл в волейбол и был в команде с печально известным, для Тоору, Тобио. При мысли о последнем, Ойкава неприятно поёжился. – Всё сложно? – Ойкава проследил за взглядом уже было открывшего рот Сугавары. Устремлён он был непосредственно на Тетсуро, парня с факультета естественных наук, что страшно нравился Коуши, ног у них всё никак не получалось. – Да. Ничего не скроешь от такого мудрого и проницательного Ойкавы Тоору, – Коуши беззлобно усмехнулся и не сдержал ответной улыбки. И всё же, ему нравилось то, как легко Суга относился ко всем невзгодам, которые встречал на своём пути. Тоору всерьёз стремился к пеодобному. И всё же, было то, что волновало Тоору, он вздохнул, прошёлся по помещению столовой скучающим взором и непринуждённо начал: – Но, ам, почему он не с тобой? – Ойкава чуть вскинул бровь, он подпёр щёку ладонью и окинул Сугавару вопросительным взглядом. Любопытство рвалось наружу. Суга тотчас улыбнулся и глянул на Тоору так, будто он не понимал чего-то очевидного. И Ойкава правда не понимал, должно быть, его мысли были заняты университетскими соревнованиями по волейболу настолько, что простые вещи становились недосягаемыми, снова то же чувство. А может это Коуши всё слишком усложнял. – Просто... Между нами не искрится, понимаешь? Тоору кивнул, но только для вида. На самом деле он снова ничего не понял. Что вообще имеется ввиду под «искрится»? Он влюблялся лишь пару раз, в девчонок, и то в средней школе. Он подходил к ним, знакомился и звал на свидания. Между ними ничего не искрилось. Если ему нравилась девушка - он действовал уверенно, прямо. Конечно, Тоору не был искушён в делах сердечных. И где-то в груди на и на мгновение защемило, что если, это он опять упускает что-то важное, что-то, что должно быть у всех? И всё же, это так глупо... Вскоре прозвенел звонок и Суга поторопился на пару, напоследок ослепил обезоруживающей улыбкой и как ни в чём не бывало, упорхнул. Кажется, и Ойкаве пора подниматься с места, идти и заняться с делом, но он сидел на месте, в столовой, которая медленно, но верно, пустела. Покинуть пришлось лишь в тот момент, когда пожилая уборщица прикрикнула на него. «Искры» всё никак не хотели выходить из его головы. Снова это странное ощущение, он так стремился понять то, о чём ему сказал Суга, что готов был вылезти из кожи вон. Он никак не понимал, почему не может просто спросить, почему продолжает мучить себя вопросами, ответы на которые, кажется, не найдёт никогда. Так тянулись дни, эти причудливые мысли всё никак не выходили из головы. Ойкава хотел бы прекратить думать об этом, но кажется, физически не мог. В нём играло желание обладать тем же,ч то имеют все остальные. Ну неужели это настолько важно? Без «искр» Тоору сможет жить? Сможет быть нормальным человеком? Он стал часто размышлять о любви, о симпатиях, был ли он когда-то действительно влюблён? Отчего испытывает эти книжные страдания? Он чувствовал себя глупым, невероятно, хотел взвыть, но навязчивые думы часто становились с ним одним целым. Ойкаве казалось, что он отстаёт от мира. И почему? Из-за такой глупой темы. Он думал на пробежке, на парах, в спортзале. Когда не думал, мысль витала где-то на подкорке и непременно возвращалась, неожиданно, когда тебе кажется, что ты наконец забыл о тревогах, которые не давали покоя. – О чём задумался? – весёлое лицо Коуши возникло перед ним неожиданно, настолько, что Ойкава вздрогнул, испуг был таким, что потребовалась ещё пару минут для того, чтобы успокоиться, он не услышал даже его лёгких шагов. – Да ни о чём, – он очевидно соврал, покосился на Сугу, от которого ложь точно не ускользнула, но продолжил. - Опаздал на автобус, вот, жду следующий. – Вот как. А что, другие до твоего дома не ездят? – Коуши пригнулся, склонил голову на бок и тепло улыбнулся, так, будто точно знал, что Тоору лжёт, но совершенно не осуждал его за это. – Не ездят... – протянул Ойкава задумчиво. Он уже было набрал воздух и собирался сказать хоть что-то, слова камнями повалились обратно на язык. Стало вдруг страшно, что если он решит поделиться этим с Сугой, то между ними обязательно изменится всё, он узнает, как много глупостей хранит в себе голова Ойкавы и непременно отдалится. Но прямо сейчас это было необходимо, Суга ускользнёт и Тоору ещё долго не решится ни с кем об этом поговорить. – Мне кажется, что я постоянно, ну, упускаю что-то важное. Гонюсь за всем сразу и в конце концов теряю всё сразу, как отличить что-то важное от неважного, Суга? Мне так стыдно, наверняка, это какая-то простая истина. Тоору тяжело дышит, наступает полная тишина, где-то далеко звучат отголоски, покидающих университетский двор, студентов. Наконец он решается поднять взгляд на Коуши, он буравит диск уходящего за горизонт солнца немигающим взглядом, а затем, прикрыв глаза, смеётся, птицы, напуганные шумом, с криками взлетают с деревьев. Неужели переживания Тоору настолько смехотворны? – Ох, глупый Тоору, – Суга вмиг становится серьёзным, поворачивает голову. Ойкава, как ни странно, не видит в его глазах ни насмешки, ни ненависти, даже доли упрёка. – Важным будет только то, что важно только для тебя, и ни для кого другого. Ты волен сам выбирать то, что тебе дорого. Совсем неважно,что думают другие. Как жить жизнь, когда слова окружающих имеют для тебя больше веса, чем твои собственные? Брови Тоору поползли вверх, мысли неожиданно спутались, он растерянно захлопал глазами, а Суга, глянув куда-то сквозь него, поднялся на ноги. – Прости, мне пора, хорошего тебе вечера, не опоздай и на следующий автобус, хорошо? – получив утвердительный кивок от изумлённого Тоору, Коуши улыбнулся вновь, напоследок хлопнул по плечу, и перемахнув через ограждения, помчался к ожидающему его Куроо. Истина действительно оказалась проста. Ойкава ещё некоторое время сверлил бездумным взглядом опустевший корт. Стыдно не было, ему казалось, что он получил свободу после долгих мучений в заключении. И он действительно был в нём, заключенный в плен собственного стыда и предрассудков. Он сомневался в том, что сможет навсегда избавиться от этого. Но была надежда. Если у Суги удалось разжечь «искры», значит Ойкава сможет жить правильно, по-своему правильно.