Что мы хороним в одиннадцать лет

«Уважаемый Рафаэль Дезире Лагард! Администрация Первого лицея с глубоким уважением и огромной радостью сообщает вам о решении Приёмной комиссии. На основании вашего заявления, предоставленных документов, характеристики из предыдущего учебного заведения, а также высоких результатов, показанных на вступительных испытаниях, приказом директора № 27-к от 28 августа 2022 года вы зачислены в Первый лицей в порядке перевода из Северного лицея города Септентриона для завершения получения среднего общего образования. Вы учащийся 12-го класса. Дата начала обучения: 6 сентября 2022 года. Мы понимаем, что решение о переходе в выпускном классе — ответственный и смелый шаг. Уверены, что опыт, приобретённый вами в Северном лицее, в сочетании с уникальной средой и традициями нашего лицея позволит вам блестяще завершить обучение и подготовиться к поступлению в Академию Святых и Великих. Добро пожаловать в наш лицей! Мы верим, что этот заключительный, выпускной год станет для вас временем значительных интеллектуальных открытий, личностного роста и запоминающихся свершений. С уважением и наилучшими пожеланиями, директор Первого лицея Адольф Лафарг» _________________________________________ Сентябрьское утро впитывалось в стёкла аудитории тусклым, промозглым светом. За окном моросил холодный дождь; капли лениво скользили по стеклу, растягивая отражения фонарей. Готье смотрел на них, не вслушиваясь в монотонный голос мистера Крона. Они проходили упадок Франции перед революцией. Мистер Крон, прохаживаясь между рядами, говорил о предпосылках переворота: о неурожаях и голоде, государственном долге и о народе, который в конце концов устал молчать. Готье в паре с Леоном Кагером механически записывал тезисы. «Абсолютная монархия, кризис феодализма, влияние Просвещения» — слова сливались в одно скучное пятно. Леон был непривычно тих, и единственным утешением на занятии оставалась Оливия, сидевшая за первой партой. Сегодня её волосы были заплетены в косу и украшены бирюзовой лентой. Рядом, как обычно, сидел её брат Оливер. У обоих были тонкие вздёрнутые носики и большие синие глаза, только Оливер был выше сантиметров на десять и немного крупнее. Готье ловил себя на мысли: если переодеть его в женскую форму и накинуть парик, разницу почти не заметишь. После того как однажды Мартин — тупой как пробка одноклассник с соседнего ряда — поймал его за любованием Оливией, Готье старался меньше на неё пялиться. Но его одержимость иногда казалась такой ненормальной, что, глядя на профиль Оливера, он видел в нём её черты и на минуту задумывался о том, что юноша тоже вполне в его вкусе. В такие моменты Готье начинал сомневаться в своей ориентации. В конце урока мистер Крон, постучав указкой по столу, объявил о групповом проекте. Готье мысленно застонал: он ненавидел групповые задания так же сильно, как практические задания по тёмной материи, где от него всегда ждали невозможного. — Давай вместе? — прошептал Леон. Готье повернулся и кивнул. Осталось найти ещё двоих. Его взгляд скользнул мимо ухмыляющейся физиономии Мартина — последнего человека, с которым он согласился бы работать над проектом. Дверь в аудиторию скрипнула. В помещение вошёл парень в знакомом красном свитере, чёрных брюках и с сумкой через плечо. «Лагард», — мысленно отметил Готье. Он невольно наблюдал за этой сценой, как за очередной постановкой, где Леон исполнял балетное па, а сам он был лишь зрителем в заднем ряду. — Пардон, месье, — произнёс парень, бросив в пространство короткое извинение. Мистер Крон оглядел нарушителя с головы до ног и посмотрел на свои наручные часы. — До конца занятия осталось шесть минут. Вы хотите что-нибудь сказать, молодой человек? — спросил преподаватель с изучающим видом, доставая папку со списками учеников. — Полагаю, наш руководитель осведомил вас о моём отсутствии, — с ноткой иронии ответил парень, проводя рукой по взъерошенным пшеничным волосам. — Вы у нас... — начал преподаватель, листая бумаги в поисках нужного имени. — Рафаэль. Рафаэль Лагард, — перебил его опоздавший. Мистер Крон недовольно взглянул на юношу из-за того, что его прервали. — Точно, Рафаэль, — наконец произнёс учитель. Готье разглядывал парня. У того были серые, пронзительные глаза и вполне чёткие черты лица: высокие скулы, прямой и узкий нос, тонкие губы, сжатые в нейтральном выражении. Запоминающаяся, однако, внешность. Взгляд Готье прошёлся по форме одноклассника. Он подметил, что ещё с начала сентября сам Рафаэль из формы лицея носит только брюки и обувь. Рубашки или пиджак он редко на нём видел — в основном был свитер, и именно красный. Из-за этого Готье сделал вывод, что Рафаэлю нравится красный цвет. Ещё одной обязательной частью гардероба, помимо красного свитера, была сумка, с которой он не расставался даже на переменах и в столовой, что Готье иногда считал странным. Что в ней такого важного? Ноты? Ещё один свитер на запас? — Рафаэль, новое лицо в классе, да, вы правы, руководитель предупреждал меня, — устало проговорил мистер Крон, закрывая папку. — Прошу прощения, что не запомнил вас. Вы у нас только первый и последний год и появляетесь не так часто, как положено. К сожалению, с возрастом память ухудшается, и я плохо ориентируюсь среди этих белых голов. По правилам лицея пропуски не допускались, но у Рафаэля на это были особые причины. Готье не раз видел, как Лагард перед выступлением Леона выходил на сцену императорского театра и начинал свою томную игру на скрипке. На это уходила уйма времени: тренировки, репетиции. Именно из-за них он и отсутствовал. Леон рассказывал, что репетиции Рафаэля проходят усиленно и длятся в основном пять часов, а иногда и дольше — это зависит от того, как часто сбивается парень. По мнению Готье, лично он сам бы столько времени не продержался. Леону же становилось жалко скрипача; он как-то рассказывал, как пытался приносить ему напитки, но тот не принимал их — то ли из гордости, то ли просто не желая отвлекаться, кто его знает. Но музыка, по словам Кагера, лившаяся из струн, странным образом помогала хоть немного успокоиться, когда накатывали панические атаки перед выходом на сцену. — Вы у нас скрипач, я погляжу, — проговорил мужчина. — Ходили на мои выступления? — спросил Рафаэль. — Бывает. Как по мне, вам не хватает опыта, — подытожил мистер Крон. Рафаэль лишь криво улыбнулся в ответ. — Учту, — коротко бросил он. Мистер Крон повернулся к классу, внимательно рассматривая учеников. Его взгляд остановился на Мартине, который с серьёзным, сосредоточенным видом складывал из тетрадных листов журавликов, явно выпав из реальности урока. — Раз вы, Лагард, у нас опоздавший, то, думаю, будете работать в группе с Мартином, — объявил учитель. Упоминание своего имени заставило Мартина резко поднять голову. Он озадаченно моргнул, затем широко улыбнулся, отодвинул в сторону двух уже готовых бумажных птиц и помахал новому напарнику через всю аудиторию. Рафаэль в ответ лишь едва заметно кивнул. — Сложно ему будет с Мартином работать, — шёпотом произнёс Леон. Готье с тихим сожалением посмотрел на опоздавшего и мысленно пожелал ему удачи. Союз скрипача и... Мартина обещал стать эпическим провалом. Звонок на перемену не заставил себя долго ждать: он резко и настойчиво разрезал тишину аудитории, давая понять, что урок истории окончен и можно на минуту расслабиться. Рафаэль прошёл дальше по ряду, занял своё место у окна и, не глядя по сторонам, вытащил из вездесущей сумки лишь тетрадь и ручку. Рядом с ним сидел Тобиас, который лишь безнадёжно вздохнул — подобное происходило не впервые. Увидев это, он придвинул свою парту вплотную к парте Рафаэля, соединив их(в их аудитории, парты раздельные и одноместные), и положил учебник геометрии посередине, на нейтральной зоне. За этой сценой наблюдал Готье, и не только он. К их импровизированному общему столу тут же подошла староста класса, Лаванда Фло, с лицом, выражавшим праведное недовольство. — Так дела не делаются, — начала она, уперев руки в бока. — Тебе стоит носить собственные учебники, Рафаэль, а не «одалживать» их постоянно у соседа. Это неправильно. Вообще, Готье считал Лаванду чем-то вроде личной няньки Рафаэля. Ни с кем другим в классе она так не носилась. Возможно, на то были свои, скрытые от посторонних причины, но Готье не особо вникал в тонкости их взаимоотношений. В остальном Готье знал о Рафаэле не так уж много: его знания были обрывочными, словно пазл, в котором не хватает деталей для цельной картинки. Что-то рассказывал Леон — о бесконечных репетициях и выступлениях в Императорском театре. Что-то Готье узнавал дома за ужином, когда отец вскользь упоминал семью Лагардов. В основном речь шла о родителях: мать Рафаэля была директором музыкальной школы имени Камиллы Монтклар в западной части Ромуса, а отец — владельцем студии звукозаписи в Септентрионе. Было известно, что и сам Рафаэль раньше жил в Септентрионе, учился в Северном лицее и лишь на выпускной год перевёлся сюда, в Ромус, где теперь жил с матерью. На этом сведения заканчивались. Конечно, Готье мог бы подойти и попытаться завести светскую беседу или даже подружиться. Но Рафаэль относился к той категории людей, которых проще всего описать фразой: «Он вроде бы здесь, а вроде бы и нет». Застать его в моменте, когда он не убегал на репетицию, не был погружён в ноты или не смотрел в окно, игнорируя окружающих (за исключением разве что замечаний Лаванды или коротких фраз, которыми он перебрасывался с Тобиасом), было почти невозможно. Мысленно перебрав эти обрывочные факты, Готье опустил голову на прохладную поверхность парты. Шум класса начал сливаться в единый гулкий фон. Оставался всего один урок — геометрия — и свобода. Но вместо облегчения он вдруг с болезненной чёткостью вспомнил, что после занятий его поджидает Сильвия. Сильвия была служанкой-полукровкой, а если точнее — домоправительницей, отвечавшей за его гардероб с почти материнской настойчивостью. Сегодня им предстояла «важная миссия»: поездка по магазинам, где она будет с серьёзным видом подбирать ему новые рубашки, оценивая каждую складку и оттенок ткани. Мысль о том, что придётся тратить свободное время в душных примерочных под её пристальным взглядом, вызывала у Готье желание впасть в апатию. Тоскливое настроение, и без того висевшее на нём тяжёлым грузом с самого утра, упало ниже нуля. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний стон. За окном продолжало моросить, и теперь это казалось не просто фоном, а идеальным отражением его внутреннего состояния.