Remake

В гараже пахнет пылью, влажностью, банками с краской и машинным маслом. Чонгук хорошо знаком с тяжелым воздухом и теснотой бетонной коробки, прячущей в себе, несмотря на размеры, много всяких удивительных безделушек и настолько старых вещей, что еще парочка лет — и на аукционе их оторвут с руками и ногами. А еще в гараже пахнет металлом гаечных ключей, которые Тэхен, его отец, держит в испачканных мазутом руках. Пахнет дырявой рабочей курткой с черным пятном на нагрудном кармане, где валяется советская сигарета «на черный день». Взрослый мужчина легко управляется с любыми инструментами, периодически улучшая их работоспособность волшебными словесными пенделями, с видом уставшего от рутины знатока роется под капотом девятки, комментируя собственные манипуляции с проводами у карбюратора, чтобы его наследник — Чонгук — наматывал на ус уроки механики и успешно применял под отцовским надзором. В механике Чонгук был двоечником, потому отмалчивался в сторонке, постукивая пальцами по левой фаре. Иногда у него получалось быть невидимкой, пока Тэхен увлекался разбором запчастей, но сегодняшний день не был настолько везучим, как все предыдущие в этом гараже. Отец буквально вынуждал Чонгука перечислять вслух составные внутренностей машины, то и дело пытливо поглядывал, бросая очередной вопрос из разряда «а что будешь делать, если спустило колесо, а вокруг только лес и медведи?». Чонгук скромностью никогда не отличался и уверенно отвечал: — Заставлю их толкать тачку до шоссе. Хмурые брови Тэхена быстро генерировали в голове его сына правильный выход из ситуации, который мигом озвучивался под давлением страха получить такой же нагоняй, как отвертка, злостно согнутая (вручную) и пинком укатившаяся под деревянную полку. — Можешь ведь, когда хочешь, — резонно выводит отец, сбрасывая с себя куртку. Его майка продолжала впитывать пот, сбегающий каплями по смуглой шее и напряженным плечам. Чонгук стоит рядом с ним, как столичная дива, в чистой толстовке и светлых, нетронутых грязной работой джинсах. Следующий час тянется в спокойном лязганье движка и редких сквернословиях Тэхена, искренне старающегося фильтровать речь. Он сам не раз слышал, как его сын матерится и излагает такие сленговые тирады, что уши в трубочку сворачиваются, но продолжает выводить границы формальности, поддерживая родительский статус и контроль. В воспитании Тэхен не был слишком строгим или вечно запрещающим. Скорее, отстраненно-вовлеченным в жизнь подростка, мол, захотел курить — кури, но при мне и качественный табак, а не сушеный подорожник, захотел погулять в клубе — гуляй, но всегда на связи и не пропускать звонки. Чонгук не то, чтобы отличался от остальных мальчишек, но с детства был спокойнее и выдержаннее. Из дома не сбегал, дверью не хлопал, хотя порой скандалил и упирался рогами — весь в отца. Чонгук не находил модным противостоять родителям, особенно когда людьми беден и имеешь только одного близкого человека. Тэхену он доверял, с ним он без притворства и наигранной мужественности, с ним он может немного покапризничать в силу максимализма и быть спокойным, не ждать ремня на «не пацанские» слезы. Даже вот так стоять среди забытых богом коробок, рядом с полуржавой девяткой и слушать вырывающееся отцовское «блять» — грело. Загипнотизированный мыслями и копошением Тэхена Чонгук не сразу понял, что к нему претенциозно обращаются. — Передачи стали хуже работать, что будем делать? — Отец вынырнул из капота, облокотился рукой на корпус авто рядом с бедром Чонгука. Смотрит пристально, ждет с кончающимся терпением: сколько водит сына в эту дыру, сколько показывает, и все бестолку. Чонгук только внутренне вздрагивает, сталкиваясь с отцовским взглядом, хочет отшагнуть, памятуя о судьбе отвертки, но пригвождается сам собой неловкостью и возникшей пустотой в мыслях, где просто-напросто нет ответа на вопрос. Он усиленно пытается пошариться на задворках сознания, вытрясти хоть один термин, даже открывает рот, собираясь сказать очевидную белиберду, но так и не решается, все больше затягивая тишину и непрерывающийся зрительный контакт. Краснеет, как первоклашка с «плохо вел себя на уроке» в дневнике, руками мнет рукава толстовки, пошевелиться не решается. Обязанность говорить пропадает как-то сама собой, как ожидание Тэхена смазывается уже второй немой минутой. Чонгук мечется то к поиску правильного слова, то к испепеляющей неловкости, то к постыдному долгому молчанию, то к спонтанному а что вообще думает отец? Глаза Тэхена такие же внимательные и цепкие, требовательные и тревожно-спокойные. Такой покой присущ змеям, вьющимся вокруг гнезда с визгливыми птенцами, но лишь от того они так умиротворены, что уверены в полноте своей власти, и в том они никогда не ошибаются. Темнота цвета только подчеркивает хищное выжидание, как и строгость расслабленного лица, как и зачесанные назад угольные пряди волос, как и все еще тяжелое от работы дыхание. Что прячется за этим выточенным контролем и шрамами, оставленными тридцатью пятью годами жизни? Что болит за отчаянным, маниакальным желанием воспитать и вложить все самое хорошее? Тэхену не нужно, чтобы Чонгук зубрил учебники и приносил отметки «отлично», чтобы закончил с красным дипломом одиннадцатый класс и выбился в люди к своим двадцати. Тэхену нужно, чтобы Чонгук понял одно — жизнь сложная и непредсказуемая, и единственное, что в ней легко — это потеряться. — Синхронизаторы. Их нужно поменять, — почти шепчет Чонгук и душит в себе тоску по разрушенной тишине. Кажется, он только сейчас начал узнавать Тэхена. Как человека, как живого, как чувствующего. Тэхен с задержкой кивает. На его сжатых губах стынет след печали, но он с ехидством улыбается, стирая остатки повисшего между ними молчания, такого давящего и звенящего своей оглушительностью. Заканчивали они под шансон, домой возвращались задумчивые и угрюмые.

***

Напряжение, как оказалось, никуда не делось. Шли дни, а струна, растянутая между Чонгуком и его отцом, недобро позвякивала, дрожала, порой неприятно ударяя по маринующимся мыслям. Тэхен, может быть, и не чувствовал этого: такой выженной неловкости, такого внезапного штиля, такого смятения, но Чонгука не отпускало. Разве что он отвлекался на игрушку в мобильнике или занимал себя бытовыми делами. То полку протрет, то книги переставит, то стопку вещей переберет. Лишь бы не было этого выворачивающего наизнанку, холодно-горячего, до мурашек по коже. Кажется, у него все еще навязчиво мерцал вопрос, так и не нашедший своего адресата. Что он думает? Как он думает? А как только Чонгук сталкивался с отцом в коридоре или на кухне, сам собой появлялся еще один. Скребущий, пугающий. Что он чувствует? Не признаваясь в этом своему сыну, Тэхен чувствует усталость. Утомление, вяжущее в затекающих мышцах и гудящей голове. Очередная пятница провожает его из офиса выжатым. На автопилоте возвращается домой, мечтая только о мягкой подушке и тарелке хотя бы доширака: в желудке сосет долго и мучительно. Очень хочется сбросить пальто на пол, а не возиться с металлическим крючком, но ценник на него и педантичность не позволяют побыть типичным небрежным мужчиной за тридцать. С порога по квартире гуляет запах жареного мяса и специй, сводящий скулы и топящий рот слюной. Чонгук, видимо, вернулся пораньше, раз расщедрился на приготовление горячего ужина. В брюках и рубашке отец идет на кухню, с упоением втягивая носом аромат, усаживается на стул, тихо наблюдая за суетой Чонгука в пижаме. То встанет на носочки, чтобы достать перец из шкафчика, то ойкнет от брызжущего масла, то метнется к духовке, где тусклым желтым подсвечивается пирог. — Как прошел день? — Напугать Чонгука больше не представляется возможным после тех двух раз, когда он подпрыгнул зайцем от неожиданности и потом насупленно смотрел, как отец уплетает с любовью выпеченные пирожки. — Как и всегда. Скучно, без происшествий, — Тэхен опрометчиво забывает помыть руки, удаляется в ванную комнату, не вовремя оставляя на столе свой телефон. Чонгук никогда не промышлял шпионажем или манией влезать в чужую жизнь, взгляд зацепился сам за подсвеченный экран, когда он раскладывал столовые приборы на две персоны.

Кристина.

Надеюсь, мы встретимся с Вами снова.

Вам чертовски идет эта бордовая рубашка.

Чонгук никогда не был ревнивым или истеричным в отношении пассий собственного отца. Тэхен пару раз пытался наладить личную жизнь, пока не понял, что женщины покушались не на него, а на его счета в банке. Стоило им узнать о том, что он начальник строительной компании, как флирт и романтика превращались в «представляешь, я видела такое красивое колье вчера». Варианты отпадали сами собой. Семь лет назад Тэхен стараться прекратил, превратив свою жизнь в карьеру и алтарь, посвященный сыну. Чонгук денег не просил, все делал сам, помогал в силу своих возможностей, проблем почти не доставлял, разве что часто вздорил с одноклассниками. Чонгук гравировал над своей головой сияющий нимб лучший и неповторимый. Он сам не понял, что его так вздернуло. Может быть, то, как было написано это личное сообщение. Может быть то, что отец не рассказывал про новую женщину. Может быть то, что Чонгук банально и по-человечески не хотел делиться вниманием. Понял он только то, что зол. Внутри что-то скребло и неприятно жужжало, просилось наружу. Хотелось протянуть руки к телефону и ответить этой Кристине что-то гадкое, чтобы отбило всякое желание иметь у себя отцовский номер в контактах. Но Чонгук скорее отрубит себе конечности, чем полезет на рожон. Когда Тэхен возвращается, он не сразу замечает перемены в витающей атмосфере. Честно говоря, замечать что-либо сейчас ему ужасно трудно: глаза слипаются, организм требует сна и отдыха. Но в силу своей бдительности и особой эмпатии к особому человеку Тэхен успевает приготовиться к неизбежному раньше, чем оно настает. — Что-то с кем-то не поделил? — Вкрадчиво, вроде как осторожно для сапера-новичка, ступающего по минному полю пубертатного подростка. — У меня все чудесно, — наигранно саркастичный тон прорезается в голосе, хотя Чонгук пытается его удерживать, — ты, наверное, не голодный, раз с Кристиной пересекался. — Не понял, — Тэхен серьезнеет. Даже не потому, что его раздражает поведение сына, а потому, что он искренне не понимает, о какой Кристине идет речь и почему встреча с ней отменяет нагулянный работой голод. — Та самая, которая ждет с тобой свидания, — Чонгук мешает лопаткой мясо на сковороде, иногда слишком резко и грубо, так, что сок каплями выплескивается на плиту, — не забудь передать ей, что эту рубашку, кстати, выбирал я. О боже, до Тэхена наконец доходит о ком идет речь. Он просматривает то же самое сообщение от женщины, с абсурдом смеется про себя, отпихивая мысль о том, почему вообще Чонгук так взъелся. Наверное, трудная неделька выдалась не только у него. Где-то он читал о том, что дети остро реагируют на любых людей из вне, которые потенциально могут стать новыми членами семьи, но никогда не думал, что ему придется столкнуться с этим лично, тем более, сын прекрасно осведомлен о том, что Тэхен потерял всякий интерес к романтическим отношениям. — Она секретарь в моей компании. Мы коллеги, — Тэхен объясняет все вроде внятно и доступно, но Чонгука это не устраивает. — Давно ты берешь на работу шлюх? Последняя капля, и усталость превращается в гнев. Отец вспыхивает спичкой, бьет кулаком по столу громко, ставит точку в неоднозначном разговоре. Не то чтобы он против откровений со своим сыном, но выяснять отношения прямо сейчас не самая удачная идея. К тому же, Тэхен не видел в этом сообщении ничего такого, из-за чего бы появилась нужда устраивать сцену. В конце концов, даже если бы она призналась ему в любви, это не имело бы никакого смысла для самого Тэхена. Для него имеет смысл только эта кухня, почти готовая еда и беснующийся без весомых причин ребенок. Разбалованный ребенок. Чем старше Чонгук становится, тем чаще являет свету свои замаскированные под послушание черты. Тэхен не пытался и не пытается их искоренить, напротив, он с интересом наблюдает, как его сын становится взрослее, осознаннее, как точит зубы и когти, тренируясь перед настоящей взрослой жизнью. Но делает он это неграмотно и не с тем человеком. Тэхен видит, как размыливается строгая граница между ними, как Чонгук все уверенней прощупывает почву, что можно, а что нельзя, но иногда он становится невыносимым. Такой колючий, извивающийся, мечущий слова-иголки. И такой напуганный внезапной мыслью о том, что кто-то для Тэхена окажется ближе и дороже. К Тэхену это озарение приходит не сразу. Только когда Чонгук заканчивает готовить, накрывает на стол и молча опускается на стул напротив, не решаясь даже поднять глаз. Действительно думает, что за «мы коллеги» стоит неумолимое продолжение «которые спят друг с другом»? — Прости, — что еще Тэхену остается сказать? Он поднимается, обходит многострадальный стол, тянет сына за руку вверх, чтобы обнять. Тактильностью Тэхен не страдал, да и нарушения личного пространства в целом избегал, но Чонгук, хрупкий и донельзя чувствительный, одним «прости», как говорят, сыт не будет. Его сын хитрый и быстро научился манипулировать отцовским долгом своими надутыми губами и блестящими глазками с длиннющими ресницами. Чонгуку, правда, от объятий лучше не становится, но он прижимается к Тэхену, руками сжимает его торс и дышит в шею, разбирая кожу на шлейф от сигарет, свежесть стирального порошка, пот и почти выветрившийся тяжелый одеколон. Привычно и узнаваемо. По-родному. Когда нужно прерваться, Чонгук не отпускает. Он тихо надеется на то, что отец спишет все на подростковую сентиментальность, не заметит приоткрытых рядом с изгибом плеча губ, искусанных, потрескавшихся, высушенных от частого дыхания. Назойливое сообщение прочно отпечаталось в мыслях, которые Чонгук усилиями разгоняет. Но чем сильнее противление, тем больше сила. Вам чертовски идет эта бордовая рубашка. Да, Чонгук прекрасно знает, потому и выбрал ее. И бесится от того, что эту очевидную, как день, вещь замечает не только он. Он щекой ложится на плечо, облаченное в кровавый шелк, вздыхает незаметно и медленно, прислушиваясь к Тэхену, к каждому его движению, чтобы вовремя отпрянуть и спрятать розовеющие щеки. А Тэхен теряет счет времени, просто наслаждается теплом и покоем. Раздражение рассыпается прахом, спать хочется вдвойне сильнее, словно действуют транквилизаторы, подавляющие любую активность. Так приятно и тихо. Не беспокоят ни работа, ни навязчивые планы на завтрашний день, ни мелкие неурядицы между ним и сыном. Чонгук, как зверек, кусает, но ластится и выпрашивает нежности. Тэхен не знает, откуда в его ребенке такая мягкость, но выдрать ее с корнями не старается. Просто игнорирует, чтобы не грызло чувство вины за упущенное «по-настоящему мужское» воспитание и инфантильность по отношению к окружающему миру. Его напрягало бы куда больше, если бы Чонгук вырос сухарем и бесчувственным пнем. Где-то глубоко внутри Тэхен радуется, что этот свет обращен именно к нему. Он не отвергнет, не затопчет, не сломает. И Тэхен абсолютно точно не хочет думать о том, насколько быстро он этот свет поглощает в своей одичавшей тьме. Насколько быстро впитывает, но не насыщается. Должно быть, недостаток тепла внутри сказывается на его характере, на его поступках, на его поведении. Однако гораздо хуже, когда ничем не мешающий недостаток превращается в темную материю, без края вбирающую в себя все. Тэхен первый отступает, разрывая объятия, чувствуя ускользающее по шее дыхание сына. Они без спешки едят, давя сковывающую неловкость, расходятся с заученным «спокойной ночи». До полпервого Тэхену не спится, и он не находит ничего лучше, кроме решения разрядиться чисто по-мужски. Вводит в поисковике знакомый сайт, не тратит время на выбор определенного ролика, кликает на первый попавшийся. Все обычно и дешево — пока муж уехал, она оседлала соседа. Рука ныряет под спортивные штаны, сжимает еще мягкий член и сразу задает ритм: не слишком быстрый, но вполне энергичный для вымотанного человека. На тусклом экране мобильника женщина раздевается, опускается на колени, готовая брать в рот, поправляет волнистые каштановые волосы и вскидывает вверх карие глаза. Она громко и нарочно пошло причмокивает, проглатывая небольшую длину, ерзает на полу, как заправская подстилка, смотрит с плохо сыгранной страстью на своего «соседа». Тэхена картинка заводит мало, он просто хочет расслабиться, ускоряет кулак под спортивками, прикрывая глаза. Хватает семи минут, чтобы без яркости удовольствия подвести себя к оргазму, но стоит всмотреться в брюнетку, как невольно Тэхен подмечает длинные ресницы, блеск беспорядочно вьющихся и темных волос, раскрасневшиеся чуть пухлые губы, бледность опороченной кожи. Одно единственное имя отчаянно хочет всплыть в сознании, вертится в подкорке и ждет. Ждет, когда Тэхен прекратит так яростно отрицать бредовое сходство, когда позволит себе просто подумать о том, кого напоминает актриса. Он всего лишь устал и вымотался. Это всего лишь навязчивая мысль и предшествующие события вечера. Он всего лишь кончает, когда неосторожно позволяет себе еще раз взглянуть на женщину и убедиться в насыщенности цвета ее глаз и длине ее ресниц. Отвратительно. Заснуть получается только к утру после выкуренных шести сигарет. Когда Тэхен идет завтракать, удача от него отворачивается. Он останавливается перед распахнувшейся дверью ванной комнаты, из-за которой выплывает Чонгук. Мокрые пряди закручиваются в витки и капают на молочные ключицы водой. — Доброе утро, папа, — Чонгук хочет улыбнуться, но видит напряжение отца и предпочитает не светить бодростью от греха подальше. От него же подальше Тэхен удаляется на кухню, бросив короткое «утро».

***

Спустя неделю Тэхену дали аж три выходных. Вернее, он сам их себе выбил, не справляясь с водоворотом мыслей и резко навалившихся проблем, связанных с договором на аренду участков. Со спокойной душой все будильники отключаются, можно не дергаться на каждый звонок и не стеречь мобильник, как неадекватный бобик на привязи, готовый сорваться в любой момент. Чонгук на весенних каникулах тоже откисает. Не то чтобы он усердно готовился к предстоящим экзаменам, нет, но учеба к концу года становится все невыносимее, превращаясь в рычаг морального давления. Безусловно, его волновало собственное будущее, но компас амбициозности и новаторства постоянно сбоил. Особенно в последний месяц, пока Чонгук варился в соку сомнений и копящихся вопросов, встававших рыбной костью в горле. Дома хоть и было спокойно, но напряжение разве что не искрило розетками и не дымило гарью. — Посмотрим вечером фильм? — Отец выглядит беспечно и удовлетворенно предстоящими сутками в пределах одной трешки. Чонгук действительно силится не искать в его словах чего-то, чего там искать вообще никак не нужно. — Конечно, — весело соглашается он и сразу отвлекает свое внимание на детали, — а какой? — Недавно ужастик вышел, говорят, неплохой, — Тэхен пожимает плечами, допивая кофе. Оказалось, неплохой — это сказано с явным преуменьшением. Киноиндустрия не прекращает развиваться, особенно в жанрах, нацеленных на людской инфаркт и истерику. Чонгук настраивался на банальный дом с привидениями или серийных убийц, но не был готов к проработанным звукам и грамотным спецэффектам. Отец сидел почти рядом, их разделяла только подушка. Он преспокойно смаковал светлое нефильтрованное из холодильника и не находил картину столь занимательной, достойной вздрагивания или визга. Чонгук считал часы весь день до наступления сумерек, обдумывал, как и где будет сидеть (как будто вариантов на самом деле так много), что будет говорить и как себя поведет. Теперь его волнение удвоилось. Признаться, он был не из пугливых, темноты не боялся и в кровать не мочился в детстве от кошмаров, но прямо сейчас смелость куда-то улетучилась, как и решительность быть более свободным и немного раскованным. Не хотелось ударить в грязь лицом, которое Чонгук теперь отворачивал или прятал за челкой. Боковое зрение рисовало еще более страшное: Тэхен давил издевательскую улыбку, когда его сын дергался от внезапно громкого телевизионного крика или резко выскакивающего монстра. Только десять минут экранного времени дали Чонгуку передышку. Он успел растечься по сиденью и успокоиться, иногда поглядывая на Тэхена. Отца редко можно было застать в домашней одежде, такой обычной и незаутюженной. Шорты до колена и растянутая футболка отлично клеились к образу мужчины, который спустился на уровень простых смертных, пьющих перед телеком пиво. — Что? — Тэхен ловит сына с поличным и решает таранить напролом, бросая попытки игнорировать пристальное наблюдение со стороны. Чонгук отмирает, втайне радуясь, что на фильм отец его позвал именно вечером, когда все погружено во мрак и скрывает постыдный румянец на щеках. Молчать нельзя, в этой игре победить Тэхена невозможно, потому в резко воспалившейся фантазии Чонгука зреет гениальная идея, оправдывающая его возникший зрительный интерес. — Я тоже хочу выпить, — выпаливает самым умоляющим голосом, на который только способен, — Можно? Пожалуйста. Тэхен ему, очевидно, не верит, но просьбу воспринимает всерьез, обдумывая, насколько правильным будет решение уступить. Впервые он сам попробовал алкоголь еще в одиннадцать лет, с друзьями за гаражами, потом полоскало долго и от матери влетело, но желание дебоширить на пьяную голову не отбило. Много тогда Тэхен наворотил — вспоминать страшно. Оттого, наверное, и кивает, разрешая сыну почувствовать себя таким же подростком, как и он когда-то. Может, если бы родители Тэхена не были заражены советским консерватизмом, он бы не становился малолетним вандалом, протестующим воспитанию. Чонгук тянет руку, ожидая, что отец сам передаст ему бутылку, но этого не происходит. Тэхен продолжает удерживать ее на расстоянии, самостоятельно бросая вызов. Смотрит. Ждет. Он пытается понять, что произошло с его сыном в прошедшее время, почему разговоры стали такими короткими и обрывочными, почему Чонгук совершенно по-ребячески избегает прямолинейности. Чонгук на этот крючок попадает, с запалом наклоняется ближе, чтобы забрать единственное утешительное за этот день и делает два крупных глотка, касаясь стеклянного горлышка губами. Тэхен вглядывается в экран внимательней, старается мысленно перечислить то, что видит. Темный лес, бегущая блондинка, серебряная луна, чудовище из компьютерной графики. Блестящая отсветами фильма кожа, двигающийся кадык, прикрытые веки с длинными ресницами, волны прядей, ниспадающие назад с наклоном головы. Бутылка возвращается назад, Чонгук усаживается обратно на сиденье, согреваемый верой в чудодейственные свойства алкоголя лечить тревогу и назойливость сомнений. За своей мнительностью он не замечает сосредоточенного на нем внимания отца, зато прекрасно чувствует расходящийся кипяток в пустом желудке и тремор отходящих от геройской смелости рук. Дрожь не проходит, даже не собирается. Кино уже подходит к развязке, подкидывая все новые и новые сюжетные повороты, за которыми Чонгук перестал следить. На эффект неожиданности он по-прежнему покупается и в очередной раз подскакивает. Хочет взять лежащую рядом подушку, но плечи вдруг кутаются теплом: Тэхен приобнимает и двигает к себе под бок. Без слов, без смешков, без стеба и саркастичных замечаний. Вот так настойчиво, но без трещащего давления. Чонгук выдыхает шумно, пытаясь не кваситься, напрягается, как пружина, стараясь игнорировать то, как они соприкасаются. Выходит до ужаса плохо. Чонгук напоминает себе контролировать участившееся дыхание и не смотреть в сторону отца, но проебывается сразу, как только находит глазами колени. Свои, прикрытые штанами, но острые и худые, и отцовские, массивные, разведенные по-хозяйски. Глубокий вдох. — Ты в порядке? — Тэхен интересуется, взволнованный состоянием своего сына, а сыну чудится в баритоне издевка. Надменная, властная усмешка, знающая обо всем происходящем в черепушке Чонгука. Иначе зачем Тэхену ладонью по затылку скользить во вьющиеся волосы, зачем пальцами считать каждую прядь, зачем гладить и оттягивать, зачем вынуждать следовать за рукой, запрокидывая голову назад. Рваный выдох. Чонгук сжимается весь, жмурится, словно от жгучего солнца, хватает за хвост ускользающую трезвость. Это мой отец, отец, отец. Стыд вышивает на его юном лице пунцовое сияние, когда он с ломающимся голосом отвечает одно непозволительное: — Да. Тэхен дышит так же шумно, но все еще клеит к себе выдержку, все еще контролирует то, что делает, изничтожаемый навязчивым как это все неправильно. Отчаянно хочется всю ответственность переложить на распитое пиво, но то была одна бутылка, стоящая на подлокотнике. Еще наполовину полная. В ладони шелк, переливающийся, мягкий, смольно-шоколадный в полумраке. В ладони доверчивость сына, его вскрывшееся то, что он так долго пытался запрятать. То, до чего Тэхен жаждал добраться, узнать, распробовать и подавиться, потому что голову сдавливает вопящая мораль. Что он творит? Это ведь его сын, родной, воспитанный с пеленок. Сын. Его сын. Его. Зацикливается. Опасно, безумно, голодно. Его, его, его. Который млеет под лаской, который ведется на любую игру, который за попытками отрицать и бунтовать маскирует безмерную покорность, преданность, готовность. Тэхен не хочет думать, на что именно готов Чонгук, иначе его тормоз начнет клинить, а остатки совести иссохнут, полыхая в порочности и непостижимости греха. — Чонгук, — зовет проседающе, с хрипом, с низостью баса, обнажающей самое сокровенное и грязное. Сын не реагирует, откидывая голову на сильное плечо, и Тэхен носом почти касается его виска. — Малыш. Чонгук крупно вздрагивает, распахивая рот в немом стоне, взглянуть на отца не решается, боится: исчезнет, оттолкнет, унизит, выставит из дома. Тэхен пальцами зажимает корни и уверенно дергает, заставляя сына повернуть лицо к нему. — Ну же, малыш, посмотри на меня. Чонгук поднимает ресницы, под которыми слезящиеся глаза блестят звездами, переливаются мазутом и просят. Громко, искренне, с тоской и отчаянием. Ему стыдно. Ему так стыдно, что он плавится весь и, кажется, обивка под ними начнет попросту тлеть. На пылающую щеку опускается отцовская ладонь, гладит аккуратно, без нажима. Дразнит. Чонгук на нежность не ведется, но распаляется. Знает, чего добивается отец, выучил его наизусть. Тэхен мягок в своем притворстве, в том, как ловко вьет веревки и подчиняет. Чтобы пронзить холодом. Чтобы грубостью надломить, тряхнуть, как карточный домик. — Отец, — с мольбой, с надеждой, с катящейся слезой. Чонгук думает, что Тэхен — это все, чего можно желать. Тэхен думает, что Чонгук доверился не тому человеку. Тэхен больше не хочет бороться за праведность и чистоту. Он хочет испортить, затянуть в свой взрослый, мрачный мир, поглотить. И как охотно сын идет ему навстречу, как подставляется и замирает в ожидании. — О чем ты просишь? — Испытывает, давит, терзает. Тэхен пытается быть милосердным и дает Чонгуку возможность сбежать. Отступить, пока он не пожалел, пока не разрушил себе жизнь и не похоронил собственную душу. Чонгук теряет связь с реальностью — так думает Тэхен, потому что его родной сын с масляным поплывшим взглядом плавно поднимается и перекидывает одну ногу через его колени и садится на его бедра. Вес опускается вместе с жаром от молодого тела, и Тэхен откидывается на спинку дивана, машинально сжимая ладонями талию Чонгука. — Тебе не понравится то, о чем я хочу попросить тебя, отец, — Чонгук не останавливается, двигается, ерзает, трогает плечи Тэхена — такие восхитительно широкие, крепкие, как и стянутые жгутами мышц предплечья, как и руки, увенчанные синей сетью. У Тэхена терпения в разы больше, но он теряется в выедающем внутренности противоречии, по-простому тащится от своего мальчишки, не может не задрать пижамную майку Чонгука и не надавить пальцами на голый, мягкий, горячий живот, не может не взметнуть руки к ребрам, груди, чтобы отсчитать быстрые удары выносливого сердца, качающего кровь на пределе возможностей. — Мне выбивать из тебя ответ силой? — Чонгук весь вжимается в Тэхена, когда понимает, что он нисколько не шутит, когда сводит от предвкушения, когда хочется попросить отца только об одном, невозвратном и губительном. Когда контроль Тэхена вдруг кажется таким раздражающим и доводящим до бешенства. Сорвись. Прошу. Сорвись. Чонгук повторяет мантрой у себя в голове, раскрытыми губами выпуская каждый выдох под челюстью отца. Они оба, слишком увлеченные, не сразу слышат трель дверного звонка. Настойчивое чириканье мгновенно поднимает волну злости у разогнавшегося Чонгука, но отрезвляет Тэхена, оперативно ссаживающего с себя сына, чтобы поправить собственную одежду и встретить незнакомца уже заготовленными тремя добрыми. — Вечерка, товарищ, — незнакомец оказывается давним другом отца, Намджуном, который лучезарно улыбается в обнимку со своей женой Лили, — мы договаривались, что на недельке к тебе заедем, ты ведь помнишь? Ага. — Конечно, — Тэхен помнит. Как же. И молится, чтобы гости не заметили его шального вида. Он все еще выравнивает гулкое сердце, когда провожает Намджуна с Лили на кухню, наскоро стряпает салаты и угощает их черным чаем. — Мы, наверное, оторвали вас от семейных посиделок? — Женщина скромно смеется, стараясь поддержать беседу и не растягивать паузу, а Чонгук, тихо сидящий за столом напротив Тэхена, почти выплевывает кусок курицы. — Просто смотрели фильм, ничего необычного, — да, точно. Фильм. Отец ведет себя непринужденно, отвешивает забавные шутки, интересуется личными делами друзей, хвалит за мечту о детях, дает советы, ведь он: — Образцовый папа, — говорит Намджун, пропуская рюмку за здоровье товарища. Тэхен ему подливает, видимо, зная особый секрет избавления от провокативных разговоров. Чонгук то и дело поглядывает на отца, глупо ковыряясь в своей тарелке. Аппетита абсолютно нет. Особенно когда Тэхен смотрит в ответ, обнажая равнодушие к нагрянувшим вдруг гостям. Следит за сыном, держит под контролем, позволяет просто светить милым личиком и прикрывать рот на неудобных вопросах. Намджуна развозит быстро, Лили набивается на ночевку, ведь ну как они поедут домой, когда он такой пьяный? Гости располагаются в гостиной на разложенном диване, который Чонгук предпочитает просто не замечать до тех пор, пока все не улягутся и не потушат свет. Отец кивком отправляет его спать, обходится в этот раз без заученной формальности. Стыд и неловкость должны были уже испепелить Чонгука, бредущего в свою комнату, но он слишком ошеломлен и напряжен, чтобы думать о том, что в Аду для него создали персональный котел. В его голове кипит одно простое осознание. Отец все понимал. Вероятно, поэтому Чонгук даже не касается подушки, подгоняет часы к полуночи, мнется, прислушиваясь к шорохам за дверью. Тишина. Вероятно, поэтому Чонгук отчего-то наивно уверен, что Тэхен не спит. Бесшумно выходит, ступает босыми ногами по коридору как можно осторожнее, воровато оглядывается на арку, ведущую в зал, где мирно сопят старые друзья отца. Он уже тянется к ручке, чтобы проскользнуть в спальню Тэхена, как вздрагивает от хватки на запястье. Тэхен по-прежнему ничего не говорит, хотя, пожалуй, просто не успевает — его сын соображает быстрее, разрывая шагом дистанцию. — Нет, не сей… — Если бы Чонгук дал отцу закончить, то точка была бы неминуема. В неоспоримости решений Тэхена сомневаться нельзя, медлить — тоже. Да. Прямо сейчас. Неумело, скомкано и жадно Чонгук целует собственного отца, вытягиваясь на носочках. Рост Тэхена ощущается крайне остро, когда сын виснет на его шее, утягивая к себе точеными руками. О, боже, Тэхен срывается. Губами мажет по губам Чонгука, стискивает его бока пальцами, нисколько не церемонится: кусает, лезет языком в распахнутый рот, впечатывается деснами, проклиная себя за грязь и непозволительную распущенность. Он мог бы признаться, что все это — ошибка, мог бы сковать себе нечестивые руки, запереться в комнате, лишь бы отвадить себя от Чонгука. Если бы Чонгук не смотрел на него так, если бы не любил его до низменности своей нужды. Если бы Чонгук его не хотел. Если бы Чонгук не оторвался с хныканьем от лица Тэхена и не сполз на пол, чтобы встать на колени и зацепиться дрожащей кистью за резинку его шорт. — Блять, — все, на что Тэхена хватает, когда сын преданно хлопает глазами, нарочно стирая из своей памяти спящих гостей, когда тянет одежду вниз, высвобождая большой член, когда проглатывает головку с почти неразличимым мычанием. Довольным. Упоенным. Чонгук трогает крепкие бедра отца, расплываясь от собственной слабости: Тэхен внушительней, шире, сильнее. Уголки рта растягиваются вокруг члена, сразу краснеют, но он нагло берет глубже, стараясь не задевать чувствительную кожу зубами. Неопытность сына подстегивает Тэхена стать напористей, взять борозды, и как только доверчивый взгляд выпытывает уровень отцовской удовлетворенности — сдержанность теряет смысл. — Расслабь горло, — Тэхен предупреждает, однако не вовремя. Когда он сжимает растрепанные волосы Чонгука и насаживает его голову на член, пока нос не уткнется в лобок, головку стискивает судорожно сокращающаяся глотка. Сын хочет закашляться и порывается отстраниться, но Тэхен угрожающе вздергивает его за корни. — Терпи. Послушный Чонгук замирает, роняя обжигающие слезы. Они ручьями бегут из-под ресниц, скатываются к широко открытым губам, принимающим отцовский член. — Умничка, — хвалит Тэхен и фиксирует лицо своего сына, чтобы размашисто толкнуться в узость мокрого горла. Он с трудом принимает мысль о том, что ему нравится видеть его таким: разморенным, покорным, плачущим и подавленно извивающимся от того, как сильно саднит рот. Толчок. Еще один. Еще. Не в силах остановиться, Тэхен ускоряется, хищно всматриваясь в пылающие и блестящие от рыдания щеки, каждый рывок становится грубее, жестче, выбивая из сломленного давлением мальчика всхлипы. Невольно Тэхен ловит в испорченном сознании разнообразие кадров — сколько всего он может сделать со своим сыном. И многочисленность представленных картин его пугает, ведь как только дело касается Чонгука, его принципы и моральные установки разлетаются в прах. Он боится широты собственных границ. Вернее, их полного отсутствия. Такой смиренный Чонгук его доводит до края. Такого хочется трахать. Везде, в любых позах, постоянно. Тэхен слишком резко вбивается в глотку сына, не рассчитывая силу, и чувствует, как он дергается, громко мыкнув от боли. Нужно меньше думать. Особенно о том, что Чонгуку так идет кричать и терзаться на слишком крупном для него члене. — Поднимайся, — приходится пережать пальцами основание, чтобы не кончить чересчур быстро. Хрупкое тело Чонгука вибрирует и дрожит, с трудом возвращая ему координацию, не без помощи отца, и ладонь сама собой находит наощупь дверную ручку в спальню. — Нет, нет, малыш, не туда. Чонгук непонимающе оглядывается на Тэхена, расплывающегося в улыбке-оскале. И как только до плывущей головы доходит, чего именно хочет отец, позвоночник прошивает холодом и паникой. — Нас могут увидеть, — как можно тише блеет Чонгук, отшатываясь назад. Страх приобретает более серьезные причины, едва отец сверкает потемневшими глазами. Дикими, голодными и не ждущими отказа. Он наступает тяжелыми, но выверенными в громкости шагами, смыкает пальцы на бледном, беззащитном горле сына, вдавливая в стену короткого коридора, ничуть не скрывающего скверность и мерзость непростительного греха. — Тебя это не волновало, когда ты отсасывал мне, — шепот жаром обдает багровеющее ухо Чонгука, все еще сопротивляющегося и надеющегося вырваться. Он загнанно дышит напуганным зайцем, трясется, заламывает брови, то вглядываясь вглубь гостиной, то возвращая внимание к бесстрастному лицу отца. — Пожалуйста, — хнычет безвольно Чонгук, когда Тэхен рывком разворачивает его к себе спиной и припечатывает грудью к ледяному бетону. — Сначала лез ко мне в штаны, а теперь просишь остановиться? — Отцовская рука зажимает тонкие запястья, давит до белесых полос, пока свободная стягивает с Чонгука пижаму, оголяя пухлые ягодицы. Тэхен увлекается, целует сына в загривок, влажным языком касается изгиба плеча, присасывается к нежной коже под мочкой, оставляя наливающееся пятно. Чонгук изнывает от удушающей вины, от того, насколько он гадкий и отвратительный, потому что перестает протестовать и тянет первый вымученный стон. Пакостно наслажденный. Лопатки сводятся до натяжения в плечах, поясница изгибается точнее, плавнее, глубже, так, чтобы Тэхен увидел, почувствовал, захотел. — Мало, — Чонгук капризничает и получает болезненный шлепок по голому бедру. — Еще раз издашь хотя бы один звук — выдеру до крови, — Тэхен сухими пальцами раскрывает рот сына, проникает до костяшек, нарочно задевая корень языка, собирает вязкую слюну и оставляет натруженные губы пустыми. — Ты меня понял? Мальчишка только глупо кивает, намертво прилипая щекой к царапающей ее стене. Он шире расставляет ноги, гулко сглатывая, и упивается звучным смешком отца, оценивающим такую податливость. Ради жадно скалящихся зубов Чонгук готов на все, сам отдает себя, распластывается на жертвенном алтаре, лишь бы Тэхен брал, не ощущая насыщения. Вымазанные слюной пальцы проскальзывают между ягодиц, упираются в сжимающуюся дырку. Тэхен загоняет сразу два, искусно двигая рукой, чтобы его сын метался и искрился, прилагая титанические усилия для подавления собственной голосистости. Тесные стенки ануса втягивают длинные фаланги, но растягиваются медленно, неохотно. Еще непривыкший Чонгук резко втягивает носом воздух, когда отец добавляет третий палец и беспрерывно растрахивает девственную узость. — Я не могу, — Чонгук хнычет, но продолжает подставляться и качает бедрами навстречу, — возьми меня. Прошу. Сейчас. Образцовый папа слушает своего ребенка и утаивает суровую правду — будет больно. Должно быть, Чонгуку известно это и без напоминания, но Тэхен намеренно не произносит ничего, кроме эгоистичного: — Не смей орать. У него нет ни презерватива, ни смазки. Тэхен предпочитает игнорировать их наличие у него в прикроватной тумбочке, просто сплевывает на ладонь, растирает по члену и пристраивается у недостаточно растянутой дырки. Он предусмотрительно зажимает сыну рот, когда входит в него одним толчком до глухого шлепка. Глаза Чонгука округляются, из груди просится отчаянный вопль. Болезненное жжение внутри от распирающей толщины настолько сильное, что он прокатывается по бетону лицом, не замечая ссадин, весь изгибается и пытается уйти от проникновения, но отец тянет за зажатые руки и притирается пахом плотнее. — Если бы я раньше знал, что ты такой узкий, — Тэхен с жаром выдыхает во взмокшие волосы сына и на пробу ведет бедрами назад, чтобы с остервенением толкнуться в тугие стенки, — блять, я бы ебал тебя сутками. Плавящийся Чонгук впитывает каждое слово и мочит руку отца, закрывающую рот, слезами. Перед мыльными глазами мажется гостиная, повернутый боком диван, где отдыхают Намджун и Лили, горящая голова сама собой рисует выражение их лиц, если бы они застали это. Он разжевывает внятно для себя только одну мысль: он бы хотел, чтобы они увидели, чем занимается их старый друг и с кем. Тэхен, кажется, подхватывает это желание, потому что начинает вколачиваться твердым членом в красную от шлепков бедер задницу, и Чонгук никак не может просто проглатывать стоны. Отцовская ладонь хоть и сдерживает всю тональность, но с каждым толчком звуки становятся громче. — Сука, просил же быть тише, — Тэхен отпускает запястья сына, но облегчение тут же сменяется резкой болью — ягодицы вспыхивают от хлестких ударов, не прекращающихся ни после пятого, ни после десятого. Должно быть, гости все еще спят только благодаря выпитым рюмкам, ведь Чонгук скулит звонко и протяжно. Рука со рта слетает на горячую шею сына, стискивает крепко, мертво, вдавливает грубыми пальцами пульс, мигом ускоряющийся от внезапно перекрытого кислорода. Чонгук запрокидывает голову, раскрывая багровые губы, морщится от наливающихся висков и тукающего сердца в макушке, но вырваться не пытается. Бегающие точки под веками и вдруг уезжающий мир обостряют наполняющие задницу рывки. Он дрожит в конвульсиях от растворяющегося сознания и прошивающего удовольствия. Тэхен замечает, как постепенно обмякает тело кончившего сына, расслабляет хватку на горле, но трахать не прекращает, даже когда его чувствительность становится сверх меры после оргазма. — В меня, — обессиленный хрип Чонгука доводит отца, наклонившегося к хрупкому плечу. Тэхен почти не выходит членом из дырки, толкается быстро и коротко, скользит головкой глубже, вцепляясь зубами в кожу, и задерживается, заполняя задницу спермой. Они стоят молча с минуту, запыхавшиеся, мокрые от пота, пропахшие сексом. Чонгук заваливается спиной на отца, бережно перехватывающего его поперек живота. Внутри все липкое и влажное, Тэхен позволяет себе подвигаться еще пару раз прежде, чем заставить сына всхлипнуть от неприятной пустоты. Чонгук не запомнил, как отец донес его до душа, как его тщательно и осторожно вымывали с душистой пеной, как укладывали в постель, принадлежащую Тэхену. Он проснулся от шума — шорох и голоса контрастировали с утренней тишиной. Поправив на себе бесформенную серую футболку, которую отец купил три года назад в Анапе, Чонгук мышью выползает наружу, ориентируясь на звуки. Намджун и Лили прощались с Тэхеном, обещая заглянуть в следующем месяце, на пороге споткнулись почти одновременно. — Все в порядке? — Уточняет отец, когда Намджун криво застегивал пальто и набекрень напяливал кепку. — Да, все отлично! — Лили добросердечно улыбалась и гладила мужа по плечу, пока он пытался отыскать в кармане ключи от машины. Только когда они уходили из квартиры, Чонгук заметил у друзей отца поседевшие клочки волос.