Что же ты чувствуешь, брат?

      Мир после пробуждения был не таким, как пару часов назад. От душной комнаты омского дворца не осталось и следа. Вместо этого... такой родной высокий потолок, в котором он тут же признал потолок комнаты Василя. Мозг стал анализировать ситуацию. Если он тут, а не в Омске, значит... Что значит? Анонимус перенес его обратно в Питер? По какой такой причине?       Он медленно встал с кровати. Привычная легкость, закаленная утренними пробежками, исчезла из тела. Он нахмурился. Придется провести пару тренировок, чтобы привести себя в порядок. Только вот... Почему этот порядок вдруг сбился, если еще вчера он так умело пробегал по императорскому парку в свои привычные шесть утра?       Он повернул голову, и боковое зрение зацепилось за силуэт Василя рядом. Мужчина коротко хмыкнул. Он очнулся в комнате родного дома, а рядом сидит его брат. Ну не идиллия ли?        — С добрым утром, Василь.       И замер. Потому что Василь повторил движение губ. Но голос в комнате прозвучал один — его собственный. Не привычный голос Гермеса Аверина, а голос его брата.       И испуганные глаза на него смотрели не со стороны, а в отражении... зеркала.       Гермес резко развернулся, хватаясь за раму зеркала. Что это такое?! Быть не может!... Хотя это бы объясняло незначительные изменения в физиологии и неожиданное пробуждение не в Омске, а тут. Но это же... Сущий бред!        — Провались я в Пустошь, — прошептал Гермес (Василь?), и тут за захлопнул рот с тихим стуком зубов. Слова, произносимые его ртом, были окрашены хрипотцой брата.       Мужчина начал потерянно озираться. Хорошо, тут не было Марии. Это облегчало задачу, если он действительно попал в тело старшего брата. Плохо, что в доме не было Анонимуса. Он пару дней назад вместе с Гермесом отправился в Омск для встречи с императрицей. С другой стороны... Если этот кошмар был двухсторонним, то где-то в столице очнулся Василь. И присутствие Анонимуса очень ему поможет. А Гермес... Он разберется как-нибудь сам.       Сжав кулаки в попытке собраться, он сделала шаг вперед и тут же был отброшен назад в порыве собственных (собственных ли?) воспоминаний. В голову резко врезались образы. Они не хотели уходить, сколько бы Гермес не крутил головой. Как надоедливая песню, которую нет да нет, а начнешь мурлыкать под нос, и отвертеться от нее нет никакой возможности. Пришлось снова опуститься на кровать и увидеть перед глазами... Свое же собственное лицо, но со стороны. Им немногим больше пятнадцати. И вид собственного тела накрыл Гермеса совершенно странными смешанными чувствами. Среди них были естественные — братская любовь, ощущение ответственности за младшего. На них сознание мужчины не хотело акцентировать внимание. Наверное потому, что это было логичным. А вот что логичным не было - это... Ненависть? Злость? Обида? Ощущение, что этот подрастающий ребенок перед ним отнял что-то важное и даже не ценит то, что забрал? И взгляд отца, который даже не пытается хоть как-то обратить внимание на старшего. Его задумчивые глаза были направлены только на Гермеса, который не хотел приезжать домой сегодня и сейчас был вынужден говорить о своих успехах в освоении Плети. Аркадий слушал с... интересом исследователя. На первый взгляд. Но сознание Василя уловило где-то в глубине отцовских глаз гордость. Которая никогда не была направлена на него. Потому что он не колдун. Он - пустое место. Он всем надоел.       — НЕТ! — выкрикнул Гермес голосом брата, резко дергаясь вперед, выкидывая руку.       Удушающая обида сковала горло, а по лицу потекли жгучие слезы. То, что Василь всегда старался в себе похоронить, сейчас болезненными импульсами стучало в сознании его брата. Воспоминание показало, как Василь с громким стуком поставил на стол тарелку. Прожигая Гермеса неожиданно ненавидящим взглядом, он резко встал и практически выбежал из комнаты. «Ненавижуненавижуненавижу», — стучало у него в голове. Гермес захлебнулся в эмоциях брата. Его плечи начали мелко дрожать, а сердце пропускало такие оглушающие удары, что казалось, будто уши заложило и не разложит уже никогда. Это было неправильно! Ведь... Ведь все не так! Ведь о Василе никто не забыл! Но скрипнувшие от яростной злобы и несправедливости зубы говорили об обратном. Чья-то злая шутка заставляла Гермеса на собственной шкуре прочувствовать, что скрывалось за фасадом сложных, но любящих отношений братьев.       Вдруг дверь в комнату с тихим скрипом открылась. На пороге застыла Мария с выражением дичайшей обеспокоенности на лице. Она не думала. Она просто резко рванула вперед, прижимая голову своего, как она думала, супруга к груди и начиная укачивать его, как маленького. Гермес почувствовал это прикосновение сквозь шквал эмоций и видений и замер. Мария гладила его по волосам, шепча что-то, что он не вычленял. А после она подняла его голову и нежно прижалась губами к краешку его собственных. Не поцеловала, а просто... Дала прикосновению застыть на мокрой коже. В пучину чужой ненависти к самому же себе примешался дикий стыд и смущение. Она... Не должна была этого делать. Но она и не знала, что сейчас происходит. С застывшим шоком Гермес мягко отодвинулся от нее. Пронзительные глаза Марии оглядели его лицо.        — Вась... Что случилось? — ее голос дрожал от беспокойства.       Гермес аккуратно отнял ее руки от своего (своего ли?) лица. Ему не нужна была чужая жизнь, в которую Мария пыталась его повергнуть.       — Воспоминания, Маш, воспоминания, — хрипло, зажато ответил он.              Она не стала спрашивать. Она снова прильнула к нему, заставляя расслабиться в объятиях. И Гермесу показалось, будто бы ее прикосновения к его спине стали прикосновениями не любящей жены, а просто лучшего друга... Или ему показалось. Или ему хотелось верить в это.       Его уже не трясло от несправедливости. Осталась только пугающая пустота. Гермес вдруг осознал, что, несмотря на шквал эмоций, совершенно ничего не чувствует. Ни давления колдовской сути, ни присутствия дивов в своем сознании, ни привычного жжения Плети в ладони. Только звенящая пустота мира, в котором не было ничего магического. Был просто этот страшный эмоциональный мир несправедливости, который тоже ранил, но по-своему.       И ничего привычного в нем не было. Совершенно ни-че-го.

✦•······················•✦•······················•✦

      Тонкий методичный звон заставил его перевернуться на другой бок и прижать подушку к уху сверху. Но это мало чем помогло. Пришлось разлепить глаза и... встретиться с совершенно другими обоями на противоположной стене. Повинуясь каким-то новым инстинктам, он легким рывком сел на кровати и осмотрелся. Его взгляд, скользя по мебели, казалось сканировал, но... не понимал зачем и на счет чего шел скан. Взгляд уперся в угол около открытой двери, где сидела полосатая ориентальная кошка, изящной лапой нажимая на край миски, заставляя ее из раза в раз с раздражающим звоном приземляться на пол. Он нахмурился.       — Кыш!       Кошка остановилась и вперлась цветными глазами в его лицо. Потом показательно медленно развернулась и вышла. А несколькими секундами позже в проем просунулась рыжая голова мальчишки и легла на пол рядом с миской.       — В смысле «кыш»? Я вам не дворовой котяра, Гермес Аркадьевич!       Василь замер.       — Ты чего это, Куз-       Он недоговорил. В голову внезапно ударило какой-то волной, а к горлу подступила тошнота. Василь рукой зажал свой рот, чтобы сдержать рвотный позыв. Неожиданно появившееся ощущение, что за тобой кто-то наблюдает, заставило спину покрыться мурашками. Как будто чье-то присутствие. Но не в комнате, не в ее темных углах. А прямо... Здесь. В его сознании. Будто там поселились две пары глаз, выжигающие любое желание мыслить открыто, боясь быть подслушанным. И где-то в отдалении тихий шепот третьей пары глаз, но он был... как след. Или как напоминание о повторении.       Чужие алгоритмы подсказывали, как дышать, чтобы восстановить контроль. Василь поддался импульсу, заглатывая воздух большими вдохами. Кузя, наблюдавший за реакцией хозяина (хозяина ли?), склонил голову на бок.       — Гермес Аркадьевич, вам плохо?       Василь поднял на него мутный взгляд. Почему Кузя так упорно зовет его именем брата? Справившись с давлением в висках, мужчина слез с кровати и выпрямился в полный рост. Его глаза шевелились лихорадочно, осматривая помещение в поисках зеркала. В этой быстроте и остроте взгляда было что-то такое непривычное, но в то же время такое родное, что стало не по себе. Наконец-то он нашел маленькое зеркало на дверце шкафа. Дрожащими руками Василь потянул дверь на себя. И в отражении...       Резкий выдох со стороны мужчины заставил Кузю подойти ближе.       — Все нормуль?              Василь покачал головой. Нет! Все не «нормуль»! Он каким-то образом оказался в теле своего брата! Из зеркала на него смотрел никто иной, как Гера. И, ох черт, как же бледен и испуган он был. Василь беспомощно перевел взгляд на Кузю. В его шоколадных глазах плескался лишь один крик: «ПОМОГИТЕ МНЕ»!       Раздался тихий кашель со стороны двери. Василь резко крутанулся на каблуках, но неожиданная легкость в движениях стала не костылем, а неуправляемой силой — Вазилис плечом впечатался в дверцу шкафа. Кузя поймал его холодными руками, помогая восстановить равновесие. На пороге комнаты стоял... Анонимус. Не в образе Аркадия, который, собственно говоря, и был вызван императрицей вместе с Герой несколько дней назад для срочного разговора. Это был просто старый-добрый фамильяр Авериных.       Василь открыл рот, чтобы выдавить из себя хоть какое-то объяснение ситуации, но... В нем неожиданно возникло такое душащее раздражение, что ноги снова подвели, и Кузе вновь пришлось прижать его к себе. Василь смотрел на Анонимуса и испытывал не привычное уважение и радость, а нелогичную брезгливость и отторжение. Его лицо (его ли?) само по себе исказилось в гримасе непринятия. В желтых глазах Анонимуса проскочило непонимание, но Василь не мог контролировать это внешнее проявление внутренних чувств. Горькая обида забилась в горле. А в голову залезли чужие мысли, разъедая изнутри. «Он меня ненавидит! Он не хотел видеть во мне колдуна! Всегда! Всегда проходил мимо! Они все... Мимо!»       Дыхание сбилось, руки сами сжались в кулаки. Горечь эмоций вылетела нарушу в виде злобных слез. Он чувствовал себя импульсивным ребенком, который даже не до конца понимал, на что обижается. Но его эмоции были сильнее разума. Сильнее логики. Они были просто как... Данность.       Анонимус в это время подошел ближе и заглянул в лицо Василя (или Гермеса?). В его глазах проскочило какое-то болезненное узнавание и понимание. Руки фамильяра легли на плечи мужчины.       — Вазилис Аркадьевич? Дышите. Это не ваше.       Услышав эти слова, Василь поднял удивленный взгляд на того, кого в порыве эмоций хотелось назвать предателем. А Кузя с шипение отскочил от хозяина.       — Увидел наконец-то? — глухо буркнул Анонимус.       — Да! Эй, я все понимаю, но верните мне моего Гермеса Аркадьевича! Я что-то подставы не понял! Что за шутки?! — несмотря на возмущенный тон в глазах парня заплескалась паника и неожиданно детская тоска.       — Ч-что? Как? — прошептал Василь. И это единственное, на что он был способен. Потому что звук чужого голоса в своих ушах был... Страшен.       — Не важно как. Важно, что мы были рядом, когда это произошло.       Волна раздражения вдруг отступила. Зато вернулась головная боль и тонкая струйка страха, исходившая от Кузи. Это и было проявлением связи колдуна и дива? Как это было... Ужасно. Василь сделал маленький шаг вперед и уперся носом в жилетку Анонимуса. Как в детстве, когда Аркадий в очередной раз проходил мимо, делая вид, что старшего сына просто не существует. И даже Кузя притих, когда увидел, как Василь в теле Гермеса начинает тихонько плакать. Как этот взрослый мужчина выплескивает эмоции, как может. Он был переполнен. Переполнен давлением, ответственностью, силой. И он совершенно не знал, что со всем этим делать. А главное... Как вернуть все назад. Потому что шумы на фоне становились все невыносимее и невыносимее. А Герина ненависть к Анонимусу, пусть и утихшая за последние года, отдавалась в ушах эхом и напоминанием о том, что у них в семье есть свои шрамы. Некрасивые и страшные.

✦•······················•✦•······················•✦

      Гермес связался с ним. И обещал приехать. Через десять часов. Василь сидел на кровати, так и не решившись выйти из комнаты. Он был одновременно перегружен и... опустошен. Потому что мгновенные точные действия Геры, даже в том обычном теле, никак не вязались с опущенными руками самого Вазилиса. Он был... утопающим. Который ждал, когда протянут руку. И эта рука действительно протянулась. И Василь схватился. Он даже умудрился хрипло нервно рассмеяться голосом брата, когда в трубке телефона услышал шутку, произнесенную его собственной хрипотцой. Но обнаженные шрамы их семьи... Геру они закаляли. Вазилиса дезориентировали. Он был готов быть для младшего брата опорой и поддержкой, но эта... совершенно магическая ситуация вынуждала их пересматривать место друг друга в их связке, и отдавать ведущую роль Гермесу. И Вазилис не был против. Он просто отпустил тормоза и плыл по течению, пока вокруг неслышно ходил Анонимус, а Кузя угрюмо сидел в дальнем углу и ждал. Ждал, когда все вернется на свои места. А вернется ли? Этот невысказанный вопрос висел в комнате как тяжелая туча. И они все ждали появления Гермеса в теле Василя в надежде, что оно само вернется на свои места. Без шума. Без проблем.       И когда они встретились... В таких своих и таких чужих глазах промелькнула тень боли, с которой раньше они не сталкивались, но теперь вынуждены были нести ее в себе.       — Василь, — сказал Гера чужим голосом, делая шаг вперед. — Ты же тоже... чувствовал? Что именно? Какие мои секреты тебе раскрылись?       Несмотря на весь кошмар ситуации, младший Аверин умудрялся говорить все эти страшные слова с легкой усмешкой.       — А это сейчас так важно? - с неожиданной чужой резкостью ответил брат. — Как все вернуть назад, Гера?       — Я сейчас и пытаюсь вернуть все назад. Просто... Это нужно проговорить. Вслух. Друг другу. Давай я первый... Я... не понимаю откуда все это, Василь. Твоя обида и злость... Стали для меня ударом под дых. Я знал, я догадывался, но... Ощутить это на себе совершенно не тоже самое, что просто догадываться. Рана с возрастом затянулась, но раз нам показали это, значит какие-то недомолвки остались. И даже мы сами о них не знаем. Мне очень жаль, Василь, что я пришел в твою жизнь и неосознанно украл у тебя отца. Правда... Жаль. Я в этом не виноват, но тот паренек, каким ты был, об этом не знал. И я прошу прощения не у тебя, а у... него. Хорошо? Ты простишь меня?       — Давно простил, — тихо прошептал Василь, а его сердце сжалось от таких неожиданно искренних и уязвимых слов от сильного отстраненного брата. — А ты... Столько всего чувствуешь. И колдовскую свою эту суть, и дивов, и Плеть. А тогда и Анонимус не обращал на тебя внимания, и папа с этим дурацким взглядом исследователя. И я... Со своей маленькой... Нет, не так. Со своей большой обидой. Я виноват перед тем мальчиком, которым был ты. Я осознанно отказался быть для тебя братом, когда ты там в этом нуждался. И вот за это... Я прощу прощения.       В глазах защипало. Каким-то странно сентиментальным он стал под давлением всей этой дурацкой истории. Василь поднес ладонь к глазам и протер их с усердием ребенка. А когда вновь посмотрел на брата то видел... не свое отражение.       А ухмыляющегося Гермеса.