Горстями чудеса

      — …и мы будем держаться подальше от всех этих кофеен с дурацкими рождественскими плейлистами, а если ты запоёшь Синатру, я самолично откушу тебе нос, и если ты не знал, Мишель, то для подобных разговоров уже давно придумали кучу мессенджеров на любой вкус, совершенно необязательно каждый раз звонить по телефону, — в каждом Серёжином слове читается чёткое «как меня всё задолбало и как сил моих больше нет». Миша прикусывает уголок губ — нехорошо улыбаться, когда близкий (пожалуй, даже очень близкий) человек жалуется тебе на свою участь, и конечно, Серёжа в своём архитектурном бюро в край вымотался к концу года, но это его брюзжание звучит неизменно трогательно… И даже если кажется, что он ругается, то Миша точно знает: ругается не на него, так что расстраиваться тут не из-за чего.       — Я-то думал, ты рад слышать мой голос и видеть моё участие, — Мишель подстраивается под тон разговора и отвечает деланно ворчливо. — Я-то думал, мы друзья!       — Вот именно, друзья, Мишель.       А вот от этого, пожалуй, расстроиться и можно. Миша от всей души хочет верить, что Серёжин голос звучит суховато исключительно потому, что к нему в эту минуту подошёл кто-то по работе и принёс ещё стопку требований от заказчика, а вовсе не потому, что в сказанном Мишель должен прочитать подтекст «мы друзья, и даже не рассчитывай ни на какую взаимность».       Впрочем, даже если и так — может он понадеяться на новогоднее чудо?       — Я тебя возле арки на Дворцовой буду ждать, — подытоживает Бестужев-Рюмин. — Только маякни, когда соберёшься с работы.       — Ночью, — сардонически хмыкает трубка.       — Ничего, я до утра свободен и весь твой, — от лёгкого укола обиды на слова про телефонные звонки Миша решает, что имеет право ввернуть двусмысленную шуточку. — Не убей никого до тех пор.       — Ничего не обещаю, — лаконично сообщает Серёжа и отключается — за мгновение до сброса вызова Миша успевает уловить начало малоцензурной фразы, обращённой к кому-то в кабинете.       «Привет», «мозги не делай, давай по существу», «что звонишь как старому супругу» — вот и весь разговор.       Но Мишелю — так по-дурацки — этим холодным и метелистым декабрьским днём почему-то становится необычайно тепло.

***

      Миша от всей души надеется, что небольшая прогулка хотя бы немного отвлечёт Серёжу от суеты и желания завыть в небо — а то, что Муравьёв изо всех сил сдерживается, он видел на прошлой неделе, когда количество рабочих дней без выходных у Серёжи перевалило за два с половиной десятка, и в его руках дома разбилась последняя чашка из любимого сервиза. Мишель тогда набрал воздуха в лёгкие, чтобы обозначить, что ничего страшного не произошло и это всего лишь чашка, но при одном только взгляде на то, какие черти вьются у Апостола в глазах, стало ясно, что, может, ничего ещё и не произошло, но точно произойдёт, если Миша только попробует открыть рот со своими успокаивающими комментариями. Бестужев торопливо собрал осколки, мельком оглядел Серёжины руки на предмет порезов (обнаружил только неземной красоты голубоватые вены на тонкой бледной коже) и молча обнял со спины, положив подбородок на плечо. Серёжа только вдыхал размеренно, словно под счёт — Миша обычно дышал так, когда изо всех сил старался не расплакаться.       Увидеть плачущего Апостола, наверное, было бы сродни концу света — Серёжа не плакал на памяти Мишеля ещё ни разу.       Этот же декабрь — четвёртый общий с момента их знакомства — выдаётся таким, что все Мишины способы по приведению людей в хорошее настроение вдруг оказываются бессильны. В Серёжино архитектурное бюро в начале осени внезапно упал масштабный проект — Гебель, начальник отдела, торжественно назначил инженерное светило Серёжу ответственным, и Муравьёв с присущим ему энтузиазмом и полыхающими глазами принялся за дело. Надлежало отреставрировать старое, заброшенное ещё в начале прошлого века здание завода — откуда ни возьмись обнаружился потомок дворянского рода, ранее владевшего местечковым производством, и явился по апостольскую душу. Серёжа четвёртый месяц раскладывал перед ним чертежи, планировки, технические регламенты, запрещающие несогласованное вмешательство в конструкцию несущей стены, и федеральные законы, требующие разрешение специальной комиссии на изменение габаритов, но заказчик — видимо, весьма сведущий в коммерции, но абсолютно не разбирающийся в архитектуре и в законодательстве, пытался убедить Серёжу проломить арку прямо в несущей стене без технического заключения, ведь вымощенная шестерёнками арка должна была органично дополнить образ лофта в индустриальном стиле. Порой заказчик принимался сулить баснословные суммы, но Муравьёв был непреклонен. Когда в середине декабря заказчик сообщил, что решил всё перепланировать и открыть вместо сети лофтов большую кальянную, а значит, потребуется скорректировать всю планировку, закрыть все открытые коммуникации и существенно изменить систему вентиляции, Серёжа очень долго смотрел в одну точку, потом сообщил, что ему нужен пятиминутный перерыв, утащил у Трубецкого едва початую пачку сигарет и выкурил всю за раз. Потом вернулся и сказал, что здание перепланирует, но впредь любые правки будут проходить только через согласование с вышестоящим руководством. В том, что вышестоящее руководство в лице Гебеля пошлёт заказчика отборным матом (этажностью повыше, чем весь этот треклятый бывший завод), Муравьёв-Апостол не сомневался, но работа была работой, и её требовалось выполнять.       Миша перепробовал всё — вырывался после зачётов из универа встречать Серёжу с работы, приезжал из своей общаги, чтобы проконтролировать, что у смертельно уставшего Апостола есть хотя бы подобие ужина (и готовил сам, потому что Серёжа падал на табуретку, опускал голову на стол и был не в силах даже внятно отвечать), по возможности следил, чтобы он ложился спать так, как положено, а не валясь плашмя на диван прямо в одежде. Пробовал Мишель и иную тактику: не писал, не звонил, не возникал на пороге, давая Серёже тишину, если он того захочет. Не помогало ничего: от проявления заботы Серёжа только сильнее загонялся, переживая, что не в состоянии не то что дать что-то взамен (хотя этого никто и не требовал), но и просто нормально разговаривать; от Мишиного отсутствия — вместо еды брался за сигареты и даже не пытался маскировать третий за день литр кофе под ромашковый чай.       Поэтому оставалось лишь одно средство вытаскивания Сергея из апатии, перетёкшей сначала в едва сдерживаемое бешенство, а затем — в притупившееся восприятие мира и пустое смирение: Миша решил устроить ему один нормальный декабрьский вечер как у всех нормальных людей — с прогулкой по петербургским красотам, какао в рождественских стаканчиках и созерцанием медленно падающего снега.       В романтических фильмах такие прогулки обычно заканчивались пылкими признаниями в любви, страстными поцелуями и пресловутым «жили долго и счастливо», но на такой поворот событий Миша не смел и надеяться (хотя чуть-чуть всё-таки хотелось).       «Я бы помог тебе с чем угодно, если б мог», — думает Мишель, прислоняясь спиной к холодной арке и краем уха вылавливая стихи в исполнении уличного поэта — читает, кажется, Евтушенко, и в сердце отдаются особенно глубоким ударом строчки про желание любить больше, чем свободу.       А Серёжа, наверное, ничего больше свободы не любит.       Хотелось бы стать этой его свободой.       Чтобы как с той чашкой — не боялся разреветься, если нужно. Ничего рядом с Мишей не боялся — и себя любого не боялся тоже. Чтобы был полностью свободным рядом с ним.       Мише вот очень сложно рядом с Серёжей притворяться и что-то от него скрывать.       Муравьёв-Апостол позвонил ему сорок минут назад — позвонил, не написал, что сейчас в Серёжином состоянии по праву можно считать подвигом. Миша пулей вылетел из почти закрывающейся библиотеки, случайно смахнул стопку листовок со стола регистрации, устыдился, но возвращаться не стал — минус в карму от библиотекарши, только сейчас есть дела поважнее. Вагон метро трясся особенно неистово, гремел на все лады, перекрывая Мишины мысли, но домчал-таки до нужной станции и выплюнул из барахлящих дверей.       Оставалось только дождаться Серёжу.       И честно — эту фигуру, не сутулящуюся даже в моменты смертельной усталости — Миша безо всяких сантиментов узнал бы из тысячи.       — Грёбаное бюро, — без предисловий делится Серёжа. — Грёбаные законы, грёбаные проверки, грёбаный бред вместо здравого смысла. Миш, это когда-нибудь закончится?       — Как говорил Эйнштейн, только две вещи бесконечны: вселенная и человеческая глупость, — изрекает Миша. — Так что прости, но, наверное, нет, не закончится. Хотя ты всё ещё можешь, — он не удерживается от подначки, — сменить род занятий и стать, ну, скажем, коучем по личностному росту. С твоим умением находить для всех нужные слова… и воодушевлять… — Бестужев почти заливается краской, сболтнув лишнее, выходящее за рамки подколов, — поверь, у тебя от желающих прокачаться отбоя не будет.       — В моём присутствии, — Серёжи голос звучит металлом, — и в отношении меня эти ругательные слова попрошу не применять. Развелось тут коучей в клятых лофтах, мать их… работу бы кто нормальную работал… Спасибо за какао, — бубнит он, запоздало отмечая как по волшебству появившийся в руках горячий красный стаканчик с золотыми звёздами: Миша честно вспоминал, в какой из кофеен по пути к Дворцовой наименее рождественский дизайн. Триггерить Серёжу всеми праздничными штуками, когда у него это самое праздничное настроение и в зачатке не появлялось, сейчас кажется особенно жестоким.       — Это, к слову, было последнее сваренное на сегодня, — рассказывает Миша, мимоходом перехватывая разговор и направляя его в мирное русло. — Заскочил в кофейню за пять минут до закрытия. Но сказали, что если для Серёжи Муравьёва, то сделают…       Смотреть, как в серо-зелёных Серёжиных глазах оттаивают льдинки, можно до бесконечности — Мишель плывёт на раз-два, и его бездарный флирт уходит в молоко. Снова. Но Серёжа улыбается почти по-настоящему, почти живо, что в последние недели можно пересчитать по пальцам, и Мишель утыкается в свой стаканчик, где уже закончился напиток, чтобы скрыть свою ненормальную — влюблённую — ухмылку.       — Тебе завтра рано в универ? — Серёжа ловко уворачивается от аниматора в костюме Петра Первого — поздновато для зазывал — и тянет Мишу вправо, к Миллионной.       — Не-а, к третьей паре, да и то — зачёт только проставить…       — Тогда хочу гулять допоздна.       Мишель хмыкает.       — Допоздна? Твоё «допоздна», родной, закончится через полтора часа, а через два ты уже будешь смотреть десятый сон под одеялком, я лично тебя домой отправлю, потому что иначе до Нового года ты попросту не доживёшь, а живой ты мне намного симпатичнее, чем…       — Миш, я если сегодня не погуляю, то окончательно попаду в день сурка, — Серёжа вдруг говорит необычайно жалобно. — Не могу так больше. К чёрту уже этот сон, один хрен — всё равно от него толку нет, а тут хоть с тобой подольше пообщаться и на белый свет посмотреть… Пожалуйста, — от одних только интонаций Мише хочется прямо в эту секунду послать всё к чёрту и впаяться объятиями в Серёжино тепло, ткнуться в тёмно-синий шарф, ничего не говорить, но чтобы Серёжа и так всё понял.       Согласиться на всё, что он захочет. Вдруг и правда поймёт.       Вместо этого он молча кивает и уходит на шаг вперёд, не в силах справиться с накатившей волной эмоций.       Если Мишель любит Серёжу больше свободы, то, возможно, и Серёжа только что поделился с ним крупицей своей — в каком-то своём исключительном понимании, но всё-таки — свободы.       Народу по пути встречается всё меньше — толпы рассеиваются, и на заснеженных тротуарах изредка попадаются лишь отдельные прохожие с застывшими взглядами: едва ли кому-то из них есть дело до новогодних чудес. Мишель надеется только на одно. Не сейчас, конечно, когда-нибудь потом, хотя вряд ли он окажется готов к этому хоть когда-то.       Едва ли к такому вообще можно быть готовым.       Они доходят до атлантов — Миша сразу угадывает, куда они идут, это одно из любимых мест Серёжи, где хорошо просто помолчать и объяснять ничего не нужно. Серёжа и не объясняет: отходит к дальнему атланту, зачем-то бросает мимолётный взгляд на Мишу и прикрывает глаза, расчёркивая тонкую кожу тенью от ресниц.       Мише тоже есть что загадать.       «Мозгов дайте этому сумасшедшему, — сочувственно думает Мишель, украдкой глядя на Серёжу и совсем не заботясь о своих желаниях. — Может, в голове хоть на место что-то встанет, перестанет себя добивать…»       Редкость — когда возле атлантов больше никого нет. Обычно здесь толпятся жаждущие исполнения желаний, приводят детей и экскурсионные группы, группками стоят студенты — но сейчас арка пустеет будто бы только для них одних. Они медленно спускаются вниз, поскрипывая свежим снегом — Миша уже и не помнит, когда в последний раз в Петербурге так скрипел снег. В свете фонарей снежинки мерцают совсем по-волшебному, и, поддавшись секундному порыву, он тянет Серёжу в сторону от тротуара, чтобы оставить две дорожки следов на нетронутом снежном покрове.       — Хочешь, мы ещё что-нибудь горячее возьмём, — чуть ломким голосом предлагает Миша, случайно выхватывая прикосновение ледяных Серёжиных пальцев. Перчатки Апостол игнорирует — так же, как и галстуки-удавки, браслеты и любые ограничения, а Мише нельзя (пока) согреть его руки своими, поэтому приходится искать другие варианты. Они притормаживают у Лебяжьей канавки, и Серёжа вцепляется пальцами в ледяной парапет, так что Мише становится почти физически плохо. — У тебя сейчас руки к чертям отмёрзнут.       — Не отмёрзнут, — отстранённо сообщает Серёжа, глядя куда-то вдаль. — Ты же рядом.       — И как мне это понять, — полушёпотом спрашивает Мишель в надежде, что ответа не последует. Вода так и не покрылась льдом — потому сейчас так чарует контраст чёрных всплесков и белых искр в воздухе и на земле.       Если бы Серёжа прыгнул, Миша, верите ли, сорвался бы следом за ним, даже не спрашивая, зачем и ради чего.       Но Серёжа не прыгает — молча касается Мишиного плеча и увлекает подальше от колдовских вод.       Неспешными шагами они огибают Зимний, доходят до Летнего сада, занесённого сугробами (по весне смотрели там сирень и наперегонки искали цветок с пятью лепестками, чтобы потом всё равно сжевать его пополам), стоят возле Литейного моста — Серёжа вполголоса вспоминает городские легенды о том, что временами здесь появляется чёрный водоворот и затягивает прохожих, а ещё, по слухам, мост сам нагоняет туман и заводит одиноких пешеходов в другие измерения, откуда нет возврата. Мишель все эти легенды знает — но смотреть, как у Серёжи таинственно мерцают глаза, в одночасье становясь глубокого лесного цвета, лучше любых загадок.       — Это как в «Докторе Кто», — хихикает Бестужев, — помнишь серию с Плачущими Ангелами? Моргнёшь — и окажешься в другом измерении. Только вот кто это рассказывает, если никто не возвращался?       — Ну, — Серёжа чуть ведёт плечом, — дверь открывается с обеих сторон, верно? Вдруг кого-то вынесло из другого времени прямо сюда. А ты бы в каком времени хотел оказаться, если бы портал открылся?       «В любом, где смогу найти тебя», — в горле вдруг начинает скрести от непрошенной мысли, но вслух Миша произносит совсем другое.       — Порталы — для мечтателей вроде тебя, Серёжа. А мне, если честно, нравится и здесь.       — Ты не романтик, — Серёжа вздыхает, но тут же разражается короткой вспышкой смеха — и Мише сложно не подхватить смешинку.       — Я уж боялся, что работа тебя совсем занудой сделала, — мстительно откликается Миша, когда спустя час они разворачиваются обратно в сторону Дворцовой. — А поди ж ты, и шутки шутит, и о далёких галактиках мечтает. Возможно, надо было тебя раньше вытащить?       — Да, и слушать мою ругань про заказчика, — Серёжа закатывает глаза.       — Я и сейчас могу послушать.       — А сейчас, — он разводит руками, — мне уже кристаллически… всё равно. До конца года — неделя, первый этап по всем документам закроется, а там пусть хоть с тараном в офис приходят… Я телефон выключу и за город к родителям уеду, — сумрачно обещает Серёжа. — Туда, где меня никто не найдёт, никто не дозвонится и никто не выклюет мозги.       — Тебе бы в отпуск, — Миша сочувственно вздыхает. — На месяц. И не за город, а ещё куда подальше.       — В следующей жизни мне этот отпуск дадут…       Время подползает к полуночи — но сна у Миши ни в одном глазу, да и Серёжа выглядит на удивление живо, куда живее, чем пару часов назад, когда они только встретились.       — Пойдём упадём в сугроб, — безапелляционным тоном говорит Мишель, когда они снова добираются до Дворцовой — на площади не остаётся ни души. На его хаффлпаффском шарфе уже наметает приличный сугроб: полчаса назад ещё можно было различить отдельные снежинки, теперь же впору хорошенько отряхнуться, но Бестужев-Рюмин упорно игнорирует снежный вихрь прямо на собственной шее.       — И ходить в мокрых штанах? Ну уж нет, спасибо.       — Про мокрые штаны я шутить не буду, — сообщает Миша, — а вот от занудства и апатии очень помогает. Давно на звёзды вообще смотрел?       — Миш, — Серёжа с мольбой вглядывается ему в глаза, — какие, к чёрту, звёзды? Ты от холода совсем уже тронулся?       — Напротив, холод отрезвляет, — колкость он пропускает мимо ушей. — Давай, давай, не вредничай. Смотри, вон там сугробы знатные — давай с разбегу? А там и до звёзд доберёмся. Попозже.       — Мишель, я тебя прошу… — конец фразы тонет в звонком Мишином хохоте, который не успевает дотерпеть до вон тех сугробов и, улучив момент, толкает Серёжу прямо в снег, падает рядом сам.       Ожидает на всякий случай всего — громкой брани, обвинений в безумстве, ненароком поломанной атмосферы такого хрупкого вечера.       Но Серёжа, трепыхнувшись в сугробе пару раз, вдруг обмякает и запрокидывает голову, расслабляясь и будто бы растекаясь по мягкому пуховому покрывалу.       — Какие, говоришь, тут звёзды? — тихо спрашивает Муравьёв. Вокруг тихо: не слышно ни машин, ни музыкантов, ни мигалок. Петербургское небо заволокло вязаными серыми тучами ещё две недели назад — сквозь плотную небесную пряжу едва ли пробьётся свет хоть одной звезды, но Миша улыбается краешками губ и указывает рукой вверх.       — Вот там, видишь? За той тучей, которая похожа на колпак Деда Мороза. За ней ярко видно созвездие Ориона.       — А вон там, за средневековым замком, тогда будет Возничий, — Серёжа легко подхватывает Мишину игру, заставляя его покрыться мурашками от невыносимой нежности и понимания с полумгновения. — Видишь?       — Вижу, — Миша чуть зажмуривается от перекрывающих дыхание эмоций. — Про него тоже наверняка есть какая-нибудь легенда. Расскажешь?       — Не помню ни одну. — Шёпот Серёжи пробирается под рёбра, осыпается искрами за шиворот — Миша боится повернуть голову и наткнуться на искренний, открытый взгляд. Такой же, как когда Серёжа просил его остаться на всю прогулку.       Такой же, как когда Миша впервые появился на его пороге и сказал, что вообще-то друзья могут проявлять заботу, а если Муравьёв не может о ней попросить, то он дурак, а Мишелю совсем не сложно проследить, чтобы он не сдох.       Такой же, как когда Миша однажды с год назад чуть не выдал ему под шампанским почти-признание — они тогда собирались под Рождество у Трубецкого, — но вовремя одумался, схватил себя за шкирку и сумел выкрутить разговор так, чтобы Серёжа ни о чём не догадался. Или хотя бы сделал вид, что не догадывается.       Скажи что-нибудь, Серёжа.       Не вскрывай мне вены своими взглядами.       — Если смотреть на фонарь, то снежинки похожи на метеоритный поток, — голос чуть барахлит, выдавая Мишеля со всеми потрохами. — А ещё они отбрасывают тень, гляди. А звёзды нет.       А ещё эти звёзды можно выловить из ручья ковшом, если ты домовёнок и ночь достаточно ясная. Миша не помнит, из какой это сказки, но помнит это щемящее ощущение в груди, когда что-то тёплое ворочается возле самого сердца.       Рядом с Серёжей в груди тоже что-то начинается греться и ворочаться.       — Миш, ты прости, — вдруг произносит Серёжа, не поворачивая больше головы: смотрит туда, где, по заверениям Мишеля, должно быть созвездие Ориона. — Я тебе ляпнул сдуру днём.       — Чего? — Миша удивлённо таращит глаза, забывая о своём намерении не смотреть на Серёжу и приподнимаясь в сугробе на локтях.       — Ну, про друзей. Прозвучало странно, — обычно не избегающий зрительного контакта Муравьёв сейчас упорно выискивает что-то на горизонте и игнорирует лёгкую Мишину ошарашенность. — Как будто, ну… не знаю, как будто я тебя этой формулировкой одёрнул как-то или… в общем, — он длинно выдыхает через нос, — я всегда рад твоим звонкам. Наверное, просто боялся перед собой это признать. Поэтому и сказал так по-дурацки. Извини. На самом деле… я говорил, что друзья, но вообще-то как захочешь. Как угодно.       Теплота в груди сменяется зноем, зной — пожаром: сердце у Миши бьётся всё чаще, норовя перекатиться в горло, а там и разорваться фейерверком из тысячи звёзд и цветов. Пульс звенит молоточками музыкальной шкатулки.       И наверное, он бы даже не удивился, если сыплющиеся с неба снежинки в одночасье превратились бы в весенние лепестки яблонь.       Он молча поднимается на ноги, парой движений отряхивает спину, тянет Серёжу за руку, чтобы он выбирался из снега тоже.       Смотрит в беззвёздное — вязаное — небо.       И готов поклясться, что на одно мгновение — такое короткое, что почти и не ухватить между морганием — тучи расступаются, чтобы одна звезда из Пояса Ориона незаметно подмигнула с серо-синего купола.       — Серёжа?       — М?       Мишель приподнимается на мыски и, светясь тихой надеждой, наудачу чмокает его в нос — а может, что-то и выйдет, может, и случится маленькое чудо.       — Да ничего. Новый год на носу у тебя.

«Я люблю тебя неосторожно,

Словно пропасть, а не колею!

Я люблю тебя больше, чем можно!

Больше, чем невозможно, люблю!»

Е. Евтушенко, 1995