Любовь как победа

Сарай стоял на краю территории военного завода между ржавым забором и обгоревшей стеной цеха. Его никто не трогал: для склада он был слишком ветхим, а для подсобки слишком маленьким. Но для Лео он был настоящей неприступной крепостью, а для Нико - убежищем. В нем пахло железом, маслом и иногда, очень редко в «дни особой усталости» как называл их Лео, чаем. В углу на старом ящике стояла керосиновая лампа, которая сейчас слабо освещала лицо мальчишки. Он возился с генератором, который уже несколько дней пытался собирать из обломков, найденных после бомбёжки. Его пальцы были в масле, но движения были точные и привычные. Он уже не просто помогал матери на заводе, а работал по-настоящему, и это давало ему право чинить оборудование, собирать под станками неликвидные детали после смены и тащить их сюда, а ещё тайком пробираться в кабинеты инженеров и изучать чертежи, которые Лео запоминал до мельчайшей детали. Нико сидел у противоположной стены и молчал. Он вообще был малоразговорчивым, но сегодня особенно. Он не смотрел в глаза Лео, его взгляд скользил по полу, по теням, по лезвию на коленях. Настоящий нож тяжёлый с деревянной рукоятью, заточенный под правую руку. Такие носят солдаты или те, кто понял: миру больше доверять нельзя. — Откуда? — глухо спросил Лео, не отрываясь от генератора. — Да, так… — задумчиво ответил Нико, — Позаимствовал у того, кому уже не нужно… Лео просто молча кивнул. Он не спросил, жив ли тот человек сейчас, не спросил, правильно ли это воровать у того, «кому уже не нужно». Он знал: сейчас правильно то, что позволяет прожить ещё один день. — Тебя не видели? — Нет. — А если бы увидели? Нико поднял на него свои черные пронизывающие глаза. В них не было страха, только бесконечная, мучающая каждый день и лежащая на плечах гранитной плитой, накопленная месяцами усталость. — Мне всё равно. Лео отложил отвёртку. Он подошёл к ящику, на котором сидел Нико и опустился на корточки перед ним. — Мне не всё равно, — тихо сказал он, — Я не хочу, чтобы ты… — начал Лео, но запнулся. В 1943 году нельзя говорить такие вещи. Вообще. Нигде. Ни мальчику, ни взрослому. Ни в Берлине, ни в Москве, ни в Лондоне, — Я не хочу, чтобы ты исчез, — закончил он свою фразу, — Ты мне нужен здесь. Нико опустил голову. Его пальцы сжали рукоять ножа не для угрозы, а чтобы не дрожали. — Я не исчезну, пока ты здесь. — прошептал он. Лео протянул руку: не к ножу, а к краю куртки Нико, где запеклась кровь. — Дай я почищу. Пока сохнет, сделаю тебе чай. У мамы осталось немного настоящего, не из одуванчиков. Нико не ответил, но молча кивнул. И медленно, как будто отдавая часть своей души, отдал нож не в руки, а положил на пол между ними. Лео поднял его, осмотрел. Затем аккуратно завернул в тряпку и сунул под свой верстак, не в ящик, не под замок, а так, чтобы Нико знал: он там на случай, если понадобится. Потом он встал, пошёл к бочке с дождевой водой и вернулся с тряпкой. Лео опустился на колени перед Нико и начал медленно и тщательно оттирать пятна с куртки. Так, будто чистил не ткань, а самого Нико от холода, от руин, от вины. — Ты не виноват, — сказал он, не глядя в глаза, — Что бы там ни случилось. Нико не ответил, но его плечи немного опустились. Когда Лео протянул ему кружку с горячим чаем, с запахом настоящих листьев, Нико взял её двумя руками и выпил до дна. За стеной завыла сирена: то ли тревога, то ли просто заводской гудок на смену, но внутри было тихо. *** Снаружи начинало темнеть. Завод уже затих, в сарае тускло мерцала лишь одна лампа, будто тоже устала от войны. Лео возился с обрывком провода, пытаясь заставить работать старый радиоприёмник. Нико сидел рядом и молча точил свой нож. Не потому что он затупился, просто Нико хотел, чтобы мысли в голове были хоть немного тише и спокойнее. — Если получится, может, поймаем Лунную сонату? — тихо спросил Лео, не отрывая взгляда от провода, - Говорят, её всё ещё передают по ночам. Как… напоминание, что мир не умер окончательно. Нико не ответил. Но уголок его рта дрогнул в проблеске улыбки. И тут прозвучал первый гул. Не сразу понятно, откуда. Далёкий, рокочущий, как гром под землёй. Лео поднял голову. Нико замер. — Это не гром, — прошептал Лео. Второй звук прозвучал ближе. Это были моторы. Много моторов. — Самолёты, — выдохнул Нико. Это был уже не его голос, не того ребёнка, который бежал по улицам Венеции, держа за руку мать, а потом только Бьянку. Сейчас у него уже не было руки, за которую можно было бы ухватиться. Лео же сразу вскочил и бросил провод. — Надо в укрытие! Быстро! Но Нико не двигался. Он смотрел в стену, в пустоту перед собой. Его пальцы сжимали нож так, что костяшки побелели. Его дыхание стало поверхностным и прерывистым. Он не слышал Лео. Он слышал взрывы, крики, всплески моря. А потом весь его разум поглотила тишина, мёртвая, пробирающая до самых костей тишина, которая осталась, забрав всех. — Нико! — Лео схватил его за плечи, — Эй! Ты здесь! Ты не там! Ты здесь со мной! Нико задрожал. Всё тело было как проволока под напряжением. Он зажмурил глаза, но слёзы всё равно прорвались. Он не плакал с тех пор, как умерла Бьянка. Но сейчас всё вернулось: вся боль, всё бессилие. — Я… не могу… — прохрипел он, — Я не могу снова… не могу смотреть, как… — Ты не будешь смотреть! — перебил его Лео. Он не отпускал его. Он говорил, продолжал говорить быстро, твёрдо, почти приказывая: — Ты не один, понял? Я с тобой. Здесь. Сейчас. Мы в сарае за заводом. И я не дам тебе пропасть. Никуда ты не исчезаешь. Где-то совсем близко разорвалась первая бомба, от чего земля дрогнула. С потолка посыпались пыль и щепки. Лампа, которая была тут единственным источником света и ещё хоть как-то освещала их лица, погасла. В темноте Нико задыхался. Казалось, что дрожащие деревянные стены сарайчика давят, будто бетонные, что земля уходит из-под ног, а мир разваливается на части. Но Лео не отпускал. Он крепко обнял Нико, почти грубо, как будто боялся, что тот растворится в этой темноте, разрываемой только всполохами взрывов, видневшихся через щели досок. — Дыши со мной, — произнес он ему прямо в ухо, — Вдох медленно. Выдох. Не думай. Просто дыши. Нико попытался. Он дрожал, хватаясь за рубашку Лео, как за якорь. — Я… боюсь… — прошептал он, стыдясь, но не в силах скрыть своего страха. — Я тоже, — признался Лео, — Но мы не умрём сегодня. Не здесь и уж точно не так. Ещё один взрыв прогремел совсем рядом. Их сарайчик содрогнулся. Одна стена частично обрушилась, но, к счастью, не на них. Только поднялась пыль да с грохотом разлетелись щепки от досок. Но и страх парней стал только сильнее. Но в этом хаосе появился крошечный островок тишины, в котором едва-едва можно было услышать биение двух сердец. Нико прижался лбом к плечу Лео. — Ты не уйдёшь? — Никогда, — твердо пообещал Лео не только ему, но и самому себе, — Даже если весь ад обрушится на нас, я останусь. И впервые за долгое время Нико поверил. Не в Бога, не в победу. А в то, что он не один. *** Рассвет пришёл серый, как пепел, что остался после бомбежки и падал на раскуроченные улицы, вместо снега. Нико уже был на ногах. Он не спал почти всю ночь. Лежал рядом с Лео в их сарае, слушая, как тот тихо дышит во сне, и думал: «Он не должен умирать здесь и вот так, ведь он нужен миру. Он умеет чинить, зажигать свет там, где была тьма. А я… я умею только хоронить». Но война не спрашивала, кто нужен. Она брала, кого сама хотела. Тем не менее Нико встал. Натянул перчатки, проверил, на месте ли нож, и вышел. Он не сказал Лео, куда идёт. Просто оставил записку на обломке фанеры: «Не ищи. Вернусь к обеду». Он знал, что Лео будет ждать в любом случае. Первые руины он начал разбирать у пивной. Нико опустился на колени и начал разгребать обломки. Медленно, методично, почти успокаивающе, как он делал сотни раз. Но сегодня, он будто знал, что нужно пойти именно сюда, начать именно отсюда. Будто тени, отбрасываемые шептали ему: «Здесь. Он здесь». Через час он нашёл тело. Парень лежал на боку, прижав к груди рваный портфель. Лицо его было в пыли, но целое, а синие глаза были открыты. В них больше не было страха, только покой и пустота. Нико не плакал. Он сел рядом и долго смотрел. Потом протянул руку и осторожно закрыл его глаза. — Прости, — прошептал он, — Я не смог. Он обыскал карманы. Нашёл записную книжку. На первой странице имя: Маттео Россетти. Ниже адрес, который Нико не знал. Через пару пустых страниц набросок женского портрета, сделанного карандашом. И ещё строки на итальянском, которые Нико едва мог прочесть, но понял: «Сегодня в церкви пел хор. Я тоже пел. Впервые за несколько месяцев почувствовал, что жив». Нико сжал записную книжку в кулаке. Он не знал Маттео. Но теперь этот молодой, красивый парень, который только недавно почувствовал проблеск настоящей жизни в этом аду, лежал мёртвый у его ног. И Нико не знал, что оставляло на его душе более глубокие и болезненные раны: то, что любящий жизнь Матео умер так внезапно, или то, что к нему никто не придёт. Никто не узнает, что он пел, что у него была мать, что он боялся темноты и любил хлеб с маслом. Нико вынул из кармана кусок хлеба, который ему ещё вчера до обстрела дал Лео. Развернул газету и положил возле головы Маттео. — Пусть с тобой будет хоть что-то, — сказал он. Он не стал закапывать Маттео, не мог. Здесь ещё могут быть живые, а он один. И у него нет времени на похороны. Но впервые он почувствовал: его помощь — это вообще не спасение для тех, кому он хочет помочь. Она — лишь ничтожный и беспомощный жест в океане смертей, которыми отравлен даже воздух. Когда он вернулся к заводу, Лео уже стоял у сарая. Грязный, с перебинтованной рукой, но живой. — Где ты был? — спросил он. В его голосе не было злости только страх. — Там, где должен был быть, — ответил Нико глухо. Лео подошёл ближе. Увидел запекшуюся кровь на перчатках. Увидел, как дрожат плечи Нико. — Кого ты нашёл? Нико не ответил. Просто вошёл в сарай, сел на ящик и уронил голову в ладони. Лео не стал дальше задавать вопросы. Он просто поставил на верстак кружку с чаем, присел рядом и положил руку на колено Нико. — Ты не обязан спасать весь мир, — тихо сказал он, — Иногда достаточно спасти хотя бы одного. Нико поднял глаза. В них была тяжелая отравляющая его каждый день смесь их усталости и вины. Но там возникает и что-то новое: понимание. — А если этот один уже мёртв? — Тогда ты отдаёшь ему дань уважения. И идёшь дальше, потому что тебя ждёт ещё кто-то, кого ты успеешь спасти. Нико медленно кивнул, а затем вытащил из кармана записную книжку. — Его звали Маттео. Он пел в церкви. Лео взял книжку и пролистал её. — Я запомню, — сказал он, — И если найду его мать — передам. Нико не верил, что это возможно. Но впервые за долгое время он поверил, что не всё, что он делает, напрасно. Потому что Лео помнит и он сам тоже будет помнить. *** Свет проникал сквозь щели в досках, которыми заколотили окна, разбиваясь на полосы пыли и холода. На ржавом ящике, которые использовали вместо стола, стояли две кружки: одна с разбавленным какао, другая с чёрным чаем, заваренным из последних листочков. Рейна сидела на перевёрнутом ведре, чистила сапоги и молчала. Нико сидел на матрасе, обхватив колени руками, и смотрел в угол, где среди обрывков картона и старых коробок лежал его нож. Он не знал, видела ли она его. Но, судя по тому, как Рейна внезапно положила щётку и подошла к нему, - видела. — Откуда он у тебя? — спросила она тихо, но не угрожающе, а скорее с болью. Нико не ответил. Он знал, что она не одобрит. Знал, что скажет: «Ты ещё ребёнок, Нико. Ты не должен носить оружие». И он не хотел спорить. Не сейчас. Не после того, как вчера снова увидел, как двое солдат в переулке поставляли на колени, какого-то крича: «Ты — позор для армии, урод!» — Я не хочу убивать, — наконец сказал он, не поднимая глаз, — Я хочу… чтобы меня не тронули. Рейна присела рядом. Её лицо было строгим, как всегда, но в глазах плескалась тревога. Она знала, что он не говорит обо всём. Знала, что за этим страхом есть что-то глубже, что-то личное, то, что нельзя произнести вслух, даже если ты ещё ребёнок. — Кто-то угрожал тебе? — спросила она, и её голос стал тише, почти шёпотом. Нико покачал головой. — Нет. Но я видел… пару раз. Как били парня. За то, что он… не как все. Он замолчал. Глотнул воздуха, как будто тот был ядовит. — Если узнают… обо мне… я не выдержу. Я лучше умру. Рейна глубоко и с шумом втянула воздух. Она не спрашивала «что с тобой не так». Она не сказала «ты ошибаешься». Она просто коснулась его плеча коротко, но уверенно. — Ты не один, — сказала она, — Я с тобой. Всегда. Нико посмотрел на неё. И впервые за много дней в его глазах была надежда. — Но ты не будешь рядом всё время. А если… если меня поймают? Или просто решат «проучить»? — Тогда ты должен уметь защищаться, — сказала Рейна, — Не убивать, — сразу обозначила она с нажимом, — Но защищаться. Она встала, подошла к своему вещмешку и вытащила оттуда потёртый кожаный пояс с ножнами. Она бросила пояс на матрас. — Я покажу тебе не сегодня, но скоро. А пока… не ходи один ночью. И не прячь от меня нож. Я не твой враг. Нико кивнул с облегчением. — А Лео? — спросил он вдруг. — Он… не должен знать. Он слишком… добрый. И умный. Его нужно беречь. Рейна с горечью усмехнулась. — Ты думаешь, он не замечает? Что ты дрожишь после воздушной тревоги? Что ты молчишь, когда кто-то в цехе шутит про «педерастов»? Она наклонилась ближе. — Он знает. И он не уходит. Значит, он не такой уж и святой. Но это не мешает ему быть на твоей стороне. Нико опустил глаза и сжал кулаки. — Я боюсь… что однажды он поймёт, как опасно быть со мной рядом. — Тогда докажи ему, что ты тоже можешь быть рядом с ним. Что ты не просто тот, кого нужно спасать. Что ты тоже можешь стать защитой для него. Она посмотрела в щель у двери, где уже начинал сереть рассвет. — А пока ешь, чай остывает. И не забудь шарф. Ты сегодня опять идёшь к заводу, да? Нико кивнул. — Он ждёт меня. У сарая. — Тогда не заставляй его ждать, — сказала Рейна и встала, чтобы уйти гасить пожары, искать снаряды, латать мир, пока он ещё не рассыпался окончательно. Нико допил чай. Завязал шарф. И положил нож обратно в карман не как угрозу миру, а как обещание себе: «Я справлюсь. Ради тех, кто не побоялся остаться рядом со мной». *** Нико шёл быстро. Слишком быстро для двенадцатилетнего мальчика с пустым желудком и сапогами, зашитыми в трёх местах. Ветер бил в лицо, но он не замечал холода. В ушах ещё звенело на этот раз не от взрывов, а от собственного пульса, отчаянно стучащего в висках. Он не мог сделать это один. И это сводило его с ума. Он знал: нельзя звать Лео. Лео не сапёр, он гений, но не солдат. Его руки нужны на заводе, не на руинах. Его мозг создан для починки радио, генераторов, узлов связи, а не для разминирования. Но эта бомба… это было что-то новое. Немецкая с таймером и двойным предохранителем, такие не учат разминировать даже взрослых. Он дошёл до места, где оставил велосипед, привязанный цепью к обгоревшей колонне бывшей аптеки. И в этой мертвой тишине и замер. Он услышал плач, внизу, в подвале. Нико не плакал. Он уже не плакал. Но каждый раз, проходя мимо, чувствовал, как внутри что-то ломается. И всё же шагал. Потому что если он не пойдёт, никто не пойдёт. А сегодня он шёл не просто за помощью. Он шёл за Лео. Он нашёл его у задней калитки завода. Лео только выходил со второй смены уставший, с сажей на щеке, с тяжёлой сумкой инструментов через плечо. Его мать уже ушла домой, а он задержался, чтобы доделать ремонт на конвейере. — Ты опоздал на нашу встречу у сарая, — сказал Лео, завидев его, — Я уже думал, ты… Он замолчал, едва увидев глаза Нико. — Что случилось? — Я не могу… сам, — выдохнул Нико. Слова давались ему с трудом, — Бомба. Неразорвавшаяся. На Сент-Мэри. Но она… она может взорваться. И убить детей. Лео побледнел. — Ты хочешь, чтобы я…? — Ты единственный, кто может понять, как она устроена. Ты… ты же разбираешь всё. Даже то, что не должно работать, — голос Нико дрогнул, — Я не хочу терять тебя. Но если ты не пойдёшь, умрут дети в подвале. Я слышал плач. Лео опустил сумку. Посмотрел на свои руки, а после на Нико. — Ты прошёл через всё это… и пришёл ко мне? — Я не знал, к кому ещё идти. Лео молчал секунду. Две. Три. — Покажи, — сказал он. Они шли молча. Нико вёл, Лео шёл следом. Между ними не было ни слова, только звук сапог по обломкам кирпича и замерзшей земле. Когда они дошли до разрушенного здания, Лео остановился. Воздух пах порохом, пылью и чем-то сладковато-горьким — запахом смерти. — Где? — спросил он, уже доставая из сумки фонарь и отвёртку. Нико кивнул на обвалившийся подвал. Там, среди балок и разбитой мебели, торчал хвост бомбы чёрный, холодный и зловещий. Лео медленно спустился вниз. Осторожно. Нико стоял у входа, сжав нож в кармане не для боя, а для того, чтобы не дрожать самому. Прошло десять минут. Двадцать. Лео не шевелился. Только быстрые точные, как у часовщика пальцы беспокойно перебирали детали. Он что-то шептал: то ли молитвы, то ли проклятия на испанском. Наконец раздался едва слышный даже в этой мертвой тишине щелчок. Бомба погасла навсегда. Лео поднял голову, но в его глазах был не триумф, а ужас. — Если бы… — начал он, но не договорил. — Я знаю, — тихо сказал Нико, закончив мысль за него. Он спустился и протянул руку. Лео взял её. Не как спасатель, не как герой, просто, как человек, который только что увидел, как легко мир может рухнуть. — Мы должны проверить подвал, — сказал Лео. — Те дети… Они спустились туда вместе. Позже, возвращаясь, Нико шёл рядом, но уже не впереди. Лео нес сумку одной рукой, другой держал Нико за запястье. — Больше не ходи туда один, — сказал Лео. — Даже если думаешь, что спасаешь меня. Я не так ценен, как ты думаешь. Я просто человек. И я хочу быть рядом с тобой даже на руинах. Нико не ответил. Но крепче сжал его пальцы. И впервые за всё время войны он почувствовал: он не один. *** За полурухновшими стенами их сарайчика снова громыхало, где-то вдалеке рухнул ещё один дом. Внутри сарайчика горела одна керосиновая лампа. Не ярко, но достаточно, чтобы мальчишки могли видеть лица друг друга. — Ты точно не должен быть здесь, — тихо сказал Нико, глядя не на Лео, а на трещину в доске, — Ты нужен на заводе, ты умный, ты не должен умирать тут со мной. — А ты думаешь, мне станет легче, если тебя опять найдут под обломками? — парировал Лео, снимая куртку и складывая её в угол, — Не спорь, Нико, я остаюсь. Нико не стал. Он знал, что бесполезно. Лео упрям, как ржавый вентиль. И, честно говоря… он был рад. Ужасно, нелепо, запретно, но рад. Они легли на матрас. Не рядом. Но холод пробирал до костей, а одеяло было одно, тонкое, с дырой у плеча. — Давай просто… согреемся, — сказал Лео, не глядя на него, — Как братья. Или друзья. Или… Он не договорил. Протянул руку, чтобы накрыть Нико краем одеяла. А Нико вместо того, чтобы отстраниться, осторожно придвинулся сначала только плечом, а потом и всем телом. Лео от такого даже дышать перестал, так боялся спугнуть. — Я не думал, что мне когда-нибудь снова будет не страшно, — прошептал Нико, — После Бьянки… после мамы… я думал, что это спокойствие навсегда ушло. Лео медленно, почти робко, обнял его, не сжимая, но просто чтобы чувствовать, что он рядом, что он тёплый, что он всё ещё упрямо живой. — Я тоже боюсь, — признался он, — Каждую ночь. Что услышу сирену и подумаю: а вдруг сегодня попадёт в наш сарай? Нико прижался лбом к груди Лео. Там, под рубашкой, для него сердце Лео билось громче, чем шумели немецкие моторы над городом. — Если бомба упадёт сюда… — начал он, но его голос сорвался. — То мы умрём вместе, — закончил Лео, — И это будет последнее место, где мы были по-настоящему в безопасности. Нико молчал. Но его рука нашла ладонь Лео и крепко сжала, как будто цепляясь за якорь в бурю. — А если мы выживем? — спросил он через минуту. — Тогда построим дом, — ответил Лео, — Без сирен, трупов и страха. Только ты и я. И твой нож на тумбочке на всякий случай. Нико тихо рассмеялся и впервые за много месяцев в этом смехе была искренность и не было горечи. — Ты странный, Лео. — А ты просто мой, — прошептал Лео в ответ и поцеловал его в висок. За стеной снова завыли сирены. Но внутри было тихо и тепло, потому что даже в аду можно найти уголок, где не страшно умереть, если ты не один. *** Закат выцвел в пепельно-розовую полосу над дымкой, тянущейся от завода. Воздух пах сажей, прелой древесиной и остывшим металлом — обычный запах их уголка в этом мире. Лео сидел на перевёрнутом ящике, колени поджаты, пальцы машинально катали гайку. Он что-то чинил или делал вид, что чинит. Глаза смотрели мимо деталей, вдаль, будто пытались разглядеть будущее сквозь деревянную дырявую стену. Нико, наоборот, пружинил на корточках у старой керосиновой лампы не столько ради тепла, сколько ради света. Огонь отражался в его глазах, делая их тёплыми, почти золотыми. Он жестикулировал, рассказывая что-то: про Рейну, которая чуть не подорвалась на старом гранате, про старую кошку, что пришла к ним в подвал и теперь спит у печки, про то, как сегодня раздобыл кусок сахара и приберёг его «для особого случая». — Ты слушаешь? — вдруг оборвал он себя и подсел ближе, почти касаясь Лео коленом, — Ты вообще здесь? Лео моргнул, как будто его вырвали из сна. — А? Конечно. Кошка. Сахар. Граната. Всё слышал. — Ты весь вечер молчишь, — Нико нахмурился, но не сердито, скорее, озабоченно, — Ты заболел? — Нет. Просто устал. Сегодня две смены, помнишь? — Но ты же не так выглядел утром. Даже когда мы бомбу ту разбирали, ты шутил. А теперь как тень дохлой рыбы. Лео попытался усмехнуться, будто шутка — это его броня. Но усмешка вышла вялой, неубедительной. — Может, я просто старею, — буркнул он, — Через полгода мне… сколько? Пятнадцать? Пора становиться серьёзным человеком. Нико фыркнул и толкнул его плечом. — Серьёзным? Ты? Да ты вчера говорил, что твой гаечный ключ — твой жених, потому что он «единственный, кто тебя не подводит». — Ну и? — Лео наконец посмотрел прямо ему в глаза. И в этом взгляде было что-то, от чего Нико на миг перестал улыбаться. — Что случилось? — тихо спросил он. — Ничего. — Не ври. Лео отвёл глаза, сжал гайку так, что костяшки побелели. — Просто… люди начинают болтать. — Кто? И о чём? — На заводе. Про тебя. Про нас. Тишина воцарилась такая, что даже огонь, казалось, затих. — И что они говорят? — голос Нико стал твёрже. — Да всякое. Что ты чужой, что я с тобой шатаюсь, что, мол, странно это… для двух мальчишек. Нико вскочил на ноги. — Пусть говорят, я не боюсь. — А я? — вырвалось у Лео, — Ты думаешь, мне наплевать? Ты думаешь, мне всё равно, что с тобой будет, если… если они решат, что ты — шпион? Или… или что-то ещё? Нико замер. Глядел на него не с обидой, не с гневом, а с болью. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — Нет! — Лео вскочил, схватил его за руку, будто боялся, что тот исчезнет, — Чёрт, Нико, нет. Я просто… не хочу, чтобы тебя убили из-за меня. Из-за того, что я… что я не могу перестать смотреть на тебя, когда ты говоришь. Что я не могу представить свой день без тебя. Нико молчал. Потом медленно, почти робко, поднёс руку к лицу Лео и коснулся его щеки. — Тогда не смотри. — …Что? — Не смотри на меня. Притворись, что я — тень, что я просто парень из подвала. А тут… тут ты будешь вспоминать, что я с тобой. Что я рядом. Что я твой. Он даже слегка улыбнулся, но его улыбка была такой хрупкой, как стекло, по которому вот-вот поползут трещины. — Пусть думают, что хотят. Мы-то знаем правду. И в этом простом, почти детском обещании было больше силы, чем во всём оружии этого мира. Лео не ответил. Просто притянул Нико ближе, прижал его ладонь к своей груди, чтобы тот почувствовал, как бьётся быстрое, испуганное, но живое сердце. А над ними, за крышей сарайчика, впервые за неделю, не было ни одного самолёта. Только звёзды холодные, далёкие… но настоящие. Тишина после этих слов повисла плотная, как дым над угольками костра. Лео всё ещё держал Нико за руку, но пальцы его слегка дрожали не от холода, а от чего-то глубже, что он ещё не мог назвать. Он смотрел в землю, будто там, среди щепок и пепла, пытался найти ответ: а что, если этого недостаточно? Нико молчал. Но его дыхание стало глубже, медленнее, будто он собирался с силами для прыжка в воду. Он не отводил глаз от Лео. Смотрел так, словно впервые видел не только его лицо, но и всё, что скрыто в его глазах: страх, усталость, нежность, которую тот так упорно маскировал шутками. — Ты дрожишь, — тихо сказал он. — От холода, — соврал Лео, не поднимая глаз. — Нет. — Отчего же? — Из-за меня. Лео наконец посмотрел на него. И в этот момент понял: Нико не спрашивает. Он знает. Нико медленно поднял свободную руку ту, что не была на груди Лео, и провёл тыльной стороной ладони по его щеке. Легко, почти робко. Но в этом прикосновении было столько решимости, что у Лео перехватило дыхание. — Ты не должен бояться, — прошептал Нико, — Я не позволю им забрать у тебя это. Никому из них и никогда. И прежде, чем Лео успел ответить, прежде чем страх успел снова обернуться шуткой, Нико наклонился вперёд. Поцелуй был неожиданно мягким, коротким, почти осторожным, как будто Нико боялся, что Лео исчезнет, если Нико будет чуть более напористым. Его губы дрожали, как и пальцы Лео, но он не отстранился. Просто замер, близко-близко, лоб почти касался лба любимого. — Вот, — прошептал он, не отходя. — Теперь ты точно знаешь. Лео молчал. Сердце билось так громко, что, казалось, было слышно даже сквозь гул в ушах. Потом, не говоря ни слова, притянул Нико обратно. Этот поцелуй был уже другим: глубже, дольше, с тихим вздохом облегчения, который, возможно, вырвался у обоих одновременно. Над ними шуршал ветер. Где-то далеко гавкнула собака. Завод тоже не издавал ни звука, как будто и он, на миг, решил дать им передышку. Они не обещали друг другу «навсегда», не говорили «я люблю тебя» вслух, но в этом поцелуе, в этой тишине среди руин и страха, было всё, что им было нужно. *** Небо было непроглядно чёрное, но не от тьмы ночи, а от дыма. От самолётов, что жужжали, как рой разъярённых ос. Блиц не щадил никого. Особенно тех, кто прятался в деревянном обветшалом сарайчике. Внутри было тепло. Но не от лампы, которой давно не было, а от того, что они были рядом и вместе. Лео сидел на ящике, поджав колени, чинил фонарь «на случай, если опять отключат свет». Нико сидел рядом и точил нож. Не для убийства, просто чтобы чувствовать: я контролирую хоть что-то. — Ты слишком долго точишь, — пробурчал Лео, — Скоро превратишь его в бритву. — А ты скоро начнёшь чинить луну, потому что она криво светит, — парировал Нико. Лео хмыкнул и протянул ему кусок хлеба. — Ешь. Ты сегодня молчаливее, чем скрипучие ржавые гайки. Нико взял хлеб их пальцы соприкоснулись на несколько секунд. Но этого хватило, чтобы внутри что-то потеплело. — Я думаю… — начинает он. — Опасное занятие для тебя, — подметил Лео в своей саркастичной манере. — …что если вдруг нас эвакуируют, мы попадем в разные места. — Не попадем. Я тебя не отпущу. — А если прикажут? — Я скажу: «Приказывайте кому-нибудь другому». Они тихо засмеялись, потому что даже смех сейчас — большая, а потому самая ценная роскошь. И тут раздался пронзительный и стремительно нарастающий вой. Это не было похоже на самолёт, гораздо пронзительнее и ближе. — Снаряд! — вскрикнул Нико. Лео вскочил, но слишком поздно. Стена сарайчика та, что была ближе к складу с горючим разорвалась. Огонь ворвался, как зверь, вырвавшийся из клетки. Дерево, железо, стекло всё превратилось в осколки, огонь и хаос. Лео упал от ударной. Что-то тяжёлое балка или доска врезалось в его ногу. Нико едва услышал хруст. Но Лео не кричал, он только задыхался, как будто его лёгкие забили пеплом. — ЛЕО! — Нико бросился к нему. Огонь уже лизал полуразрушенный пол, жгучий едкий дым резал глаза. — Уходи! — прохрипел Лео, — Я не могу… — Заткнись. Нико схватил его под мышки и начал тянуть. Балка слишком сильно прижала ногу, поднять её было слишком тяжело, только перетащить. — Приготовься, — предупредил Нико. И дернул, что было силы. Лео впервые за всё время по-настоящему закричал. Боль чёрной непроглядной стеной закрыла его глаза. Их сарайчик, их убежище разрушался прямо на глазах. Нико прикрыл Лео собой. Осколки попали ему в спину, в плечо, но он не чувствовал боли, а только упорно продолжил тащить Лео. — Держись… держись за меня… — практически умолял ди Анджело. — Больно… — Я знаю. Они вывалились наружу в пыль и пепел, в тьму, которую разрывают только пожары и всполохи огня. Лео без сознания, его нога была искривлена. Нико уже не плакал и не молился, он знал, что это не поможет. Вместо этого он бежал. Сквозь взрывы, крики, пепел, что оседает на ресницах, как первый ноябрьский снег. Он несёт Лео на руках такого лёгкого, но одновременно и такого тяжёлого. Потому что в нём, в этом хрупком, измазанном сажей и истекающем кровью мальчишке сосредоточено всё, что имеет смысл для Нико. И когда санитары забирали Лео, Нико шёл рядом. Даже после того, как один из них сказал: — Ты не родственник, останься здесь. — Может быть — слишком резко ответил Нико, — Но я — всё, что у него осталось. И садится в машину. Потому что там, где он — Лео не один. А в небе снова вой. Но на земле два мальчика, держащихся за руки. Даже когда один из них уже не чувствует пальцев. *** Шёл дождь, не настоящий, скорее, пепельная морось, смешанная с дымом. Вместо больницы теперь используется бывшая школа, которая теперь занавешена простынями, а больные люди лежат чуть ли не на полу и санитарами, которые без остановки снуют между ними. Воздух пахнет йодом, кровью и влажной шерстью мокрых плащей. Нико сидит на скамье у двери операционной, которой раньше была лаборантская по химии. В руках он держал тряпку, которой он бессмысленно вытирал пепел с куртки Лео, той самой, что снял с него, когда его уносили. Его бледные пальцы дрожали, но не от холода, а от нервов и переживаний, потому что за дверью этой маленькой комнатки была вся его жизнь. Он не плакал и не молился, он держится, потому что, если он сломается, то кто будет рядом с Лео? Рейна прибегает через час без шапки и с растрёпанными волосами. На ней то, что было под рукой: платье, поверх него мужской пиджак, ботинки на размер больше. В её глазах не было паники, а только решимость. Она не спросила, что случилось. Она подошла и опустилась на корточки перед Нико, взяв его лицо в ладони. — Он жив? — тихо, но чётко спросила она. — Пока да, — голос Нико был сухой, как пепел, который покрывал улицы. Она кивнула. Встала и подошла к медсестре у двери и чётко спросила: — Я сестра раненого Лео Вальдеса. Что с ним? Медсестра подняла на неё взгляд, полный усталости. — Тяжёлая травма правой ноги. Множественные осколочные ранения, потеря крови, возможна гангрена. Мы стабилизировали, но… — Но? — Ему нужна эвакуация. Срочно. В безопасный район с полноценной хирургией, антибиотиками, уходом. Здесь он не выживет. Рейна даже не моргнула. — Сколько времени у нас есть на эвакуацию? — Несколько дней, может, неделя, если повезёт. Рейна вернулась к Нико и села рядом, не обнимая, просто рядом. — Они говорят, что он умрёт, если останется здесь, — глухо сказала она. — Я знаю, — тихо ответил он. — Ты хочешь уехать с ним? — Я должен. Нико глубоко задумался, сидя на полу и запустив пальцы в волосы. Если он умрёт, от меня тоже ничего не останется. Не потому, что я не смогу жить, а потому что не захочу. Мир без Лео не мир, а руины с пеплом вместо воздуха. Но если мы уедем вместе… Если мы оставим этот город… Что будет с его матерью? Он сжимает куртку Лео в своих руках так, что костяшки белеют. — Надо написать матери Лео, — сказал он твёрдо. — Я напишу, — пообещала Рейна, — Скажу, что он жив. Что мы заберём его в безопасное место. Что… мы позаботимся о нём лучше, чем она может позаботиться сейчас. Нико несколько секунд помолчал, а потом тихо произнес: — А если он проснётся и будет злиться, что мы все решили за него без его ведома? — Тогда мы скажем: «Прости. Но мы не можем потерять тебя». — А если он ответит: «Я не хочу жить, если не могу быть тем, кем был»? Рейна взяла его за руку. — Тогда ты скажешь ему: «Жизнь — это не то, кем ты был. Это то, кем ты будешь, даже если будешь другим». Из операционной вышел врач усталый, но предельно серьёзный. — Родные Лео Вальдеса? Рейна сразу же поднялась на ноги, а за ней и Нико. — Он стабилен. Но критически слаб. Если хотите, чтобы он выжил — нужна эвакуация. Сегодня. Завтра может быть поздно. *** Дождь прекратился, но небо все ещё было серое, как грязь под сапогами. У ворот стояла длинная очередь, заканчивающаяся хорошо, если двумя кварталами ниже: матери с детьми, сёстры с братьями, жёны с мужьями в повязках. Все со спасительными эвакуационными листками, с письмами от врачей, с глазами, полными мольбы. Рейна прорвалась вперёд, прижимая к груди официальное ходатайство об эвакуации от хирурга: «Лео Вальдес, 14 лет, тяжёлая травма нижних конечностей, угроза гангрены, требуется срочная эвакуация». Она протянула его чиновнику у входа на железнодорожный вокзал, мужчине в потрёпанном плаще, с лицом, выжженным усталостью. Тот только бросил на документ серый безразличный и тяжелый как небо взгляд и вздохнул. — Места только для раненых детей. — Он ребёнок! Ему четырнадцать! — Я знаю. Но вот список: двадцать шесть имён. А мест — восемь. Завтра — шесть. Потом, может, четыре. — Но он умрёт! — Многие умрут, мисс. Я не Бог. Я всего лишь распорядитель. Рейна сжала губы и поставила ногу на ступеньку рядом с ним, понизив голос: — Я медсестра. Я поеду с ним как его сопровождающая. — Сопровождение только для детей младше 10 или инвалидов. — У него травма, которая сделает его инвалидом, если не увезти его сейчас! — Тогда он поедет один. — Но… — Один раненый ребёнок. Вы — нет. Нико слушал это всё это в тени колонны, сжав кулаки. Он не подошёл, не начал спорить. Вместо этого он начал думать. …Он вспомнил бледное и испуганное лицо Лео после взрыва. Он вспомнил поцелуй в сарайчике тихий и нежный, как их счастье и их протест. Он вспомнил его смех, его руки, его голос, даже когда тот ругался. Он тихо подошёл к Рейне. — Пусть едет один. — Нико… — Нет. Слушай, — он смотрит ей в глаза. Его собственные глаза были сухие, но глубокие, как колодец, — Ты останься здесь, помогай. Медсёстры тут нужны. Но я найду способ вернуться к нему и быть с ним. Я всегда нахожу способ. — Ты хочешь, чтобы он проснулся в чужом месте один? — Нет. Я хочу, чтобы он проснулся. В чужом месте, но живой. А потом… я приду к нему. — Как? — Не знаю. Но придумаю и приду. Нико решительно направился к чиновнику твёрдой и уверенной подходкой. Сказал он по-английски чётко, с акцентом, но без дрожи: — Он поедет один. Чиновник кивнул и записал имя Лео. Через час после этого в палате импровизированного госпиталя Лео на миг пришел в себя в бреду и заметил рядом Нико. — Ты… со мной?... — прошептал он пересохшими губами. — Да. — Врёшь. Глаза у тебя как у побитого пса. Нико берёт его руку. — Я останусь пока тебя подготовят. А потом… я приду. Ты только меня жди, не смей умирать, слышишь? Не смей терять надежду! – практически приказал Нико, глотая слезы, при чём не понятно, убеждал он этим себя или Лео. — А если я не смогу ходить? — Я буду твоими ногами. — А если я не смогу говорить? — Я буду твоим голосом. — А если я не… — Ты будешь моим Лео! – Нико сказал главное, крепко сжимая его руку, - И этого достаточно. На перроне бледный Лео на носилках глазами искал Нико, при чем со страхом. Тот был у забора и не мог подойти, ведь солдаты не пускали, но он смотрел только на него. Лео едва заметно кивнул. Нико кивнул в ответ. И в его ответном взгляде, обращенном к Лео, видно сразу всё: любовь, боль, обещание, но не прощание. Поезд ушёл, оставляя за собой горечь дыма и разлуки. Рейна молча стояла рядом с Нико. — Что теперь? — спросила она тихо. — Теперь, — сказал он, глядя на уходящий дым, — я нахожу способ добраться до него. Даже если для этого придётся угнать самолёт. И она знала: он не шутит. На следующий день он пришёл в распорядительный центр один, без Рейны. Только с письмом от лечащего врача Лео и листком бумаги, на котором сам написал с грамматическими ошибками, но с чёткой мыслью: «My name is Nico di Angelo. I am 12 years old. I am not British citizen. But Leo Valdez, he is my family. He cannot walk. He will think he is nothing. He will try to die. I must be with him. Not to protect him from bombs. But from himself. Please. Let me come. I will work. I will be quiet. I will not be trouble. I only need to be near him. So he knows he is not alone.» Он читал это вслух перед женщиной в строгом костюме координатором эвакуации. Его голос дрожал, но он не останавливался. Она долго смотрела на него, потом на письмо врача, на его лицо исхудавшее, но с глазами, полными не просьбы, а упрямой борьбы. — Ты понимаешь, что ты— итальянец. Ты не в списке приоритетных, скорее, напротив. — Я знаю. — Тебе откажут в эвакуации. — Тогда он умрёт. Не от ранения. От… пустоты. Она молчала почти минуту, потом встала, подошла к шкафу и достала другую папку. — Есть программа для особых случаев. Если есть чрезвычайно высокий риск самоубийства ребёнка в связи с ранением или по другим объективным причинам, то для него могут разрешить сопровождение, даже если по существующим формальным требованиям это не положено. — Это мы, - выдохнул Нико с надеждой. — Это он. А ты — его «особый случай». Она что-то записала на бланке и поставила подпись. — Поезд через три дня. Ты поедешь как «младший волонтёр при эвакуированном». Не санитар, не родственник, просто… мальчик, который «помогает в уходе». — Спасибо, — с благоговением взял документ Нико. Его пальцы чуть дрожали. — Скажи это не мне, а ему. Ты едешь не ради спасения своей жизни. Ты едешь, чтобы он выбрал жить. *** Лео не вставал несколько дней после прибытия в место эвакуации, просто лежал и смотрел в потолок. Даже не ел и не отвечал на вопросы врачей. Медсёстры шептались о том, что он сдаётся. И тут в коридоре раздались шаги. Лёгкие и такие знакомые для Лео. Такие желанные и долгожданные. Нико вошёл в чистой рубашке, без ножа, с сумкой через плечо. — Ты, — произнес Лео, но его голос уже стал плоским и пустым, — Я думал, ты остался. — Я остался бы, если бы ты умер, — ответил Нико, — Но ты ещё дышишь. Значит, я обязан быть рядом. — Зачем? Чтобы смотреть, как я становлюсь бесполезным? — Чтобы напоминать тебе: ты — это не твоя нога. Ты тот, кто заставил меня впервые за всю жизнь поверить, что я достоин любви. — А если я больше не тот, кого ты полюбил? — Тогда я полюблю нового тебя. Даже если этот новый будет ворчать ещё больше. Лео примолк. — Я боюсь, - все же признался он. — Я знаю, я тоже. Тогда мы будем бояться вместе. И Нико сел у кровати и взял его за руку. Он не говорил банальных вещей, вроде того, что всё будет хорошо, знал, что не будет. Но им обоим сейчас как никогда нужна была поддержка. — Я здесь. И я не уйду. Даже если ты попросишь. *** Их оставили в той же палате, отделив простынью от остальных. Сделали им персональный уголок, в котором они могли быть наедине, быть собой. И эта их маленькая роскошь была необходима для спасения жизни Лео. Но теперь на стене висел черновик чертежа: «Мобильная платформа с педалями и рычагами для тех, у кого ноги не слушаются» с припиской внизу: «Временно для Л.В. Потом для всего мира». Лео все ещё лежал, но уже не смотрел в потолок как кукла стеклянными глазами. Он читал технический журнал, присланный его матерью. А всё началось с самого тихого утра, когда Нико впервые вошёл к нему после прибытия. Тогда Лео едва шевелился. Врачи шептались у двери: «Начинается гангрена. Если не улучшится кровообращение — ампутация до колена». Нико не плакал, не кричал, он действовал. Каждое утро до того, как приходили медсёстры, он приносил тёплую воду, которую сам грел на кухне, обжигая пальцы, осторожно мыл ногу Лео, массировал пальцы, шепча на итальянском молитвы, которые, возможно, сам и выдумал. — Ты не веришь в Бога, — однажды сказал Лео, глядя в окно. — Нет. Но я верю в тебя, а в нашем случае большего и не надо. Он не давал ему лежать неподвижно. Даже когда Лео орал от боли, Нико мягко, но настойчиво сгибал суставы, растягивал мышцы, подкладывал подушки. — Ты не врач! — кричал Лео. — Но я вижу, как ты умираешь, — отвечал Нико спокойно, — А я тебе не позволю. Иногда после таких сеансов он уходил в коридор и тихо плакал, вытирая слёзы рукавом грязной куртки. Но в палату возвращался с чаем и шуткой: — Сегодня ты ворчал как старый кот. Завтра, может, заговоришь? Он знал: тело заживёт, только если душа захочет жить. Поэтому он начал возвращать Лео в мир живых. — Смотри, — говорил он, ставя на тумбочку коробку с деталями, — Я украл у инженера две шестерёнки. Собери что-нибудь, даже если это будет машина для метания галет. — Я не могу держать инструменты! — Тогда командуй. Я — твои руки. И так они создавали сначала игрушечного робота, потом сигнальное устройство для слепых, потом — чертёж коляски с педалями, управляемой руками. Нико читал ему вслух не только технические журналы, но и стихи. Он рассказывал о птицах за окном, о странном садовнике, который пел оперу, читал письма от Рейны и вместе с ним придумывал ответы. — Но ты остаёшься? — спросил Лео однажды. — Пока ты не скажешь: «Уходи». А ты не скажешь. Потому что без меня ты снова начнёшь думать, что ты — сломанная деталь, которой место на помойке. Лео молчал. Потом всё же сказал тихо: — Ты прав. Через шесть дней проходил контрольный осмотр. Врач тот же, что говорил об ампутации, осмотрел и ощупал ногу, по завершении осмотра щёлкнув языком. — Удивительно. Нет признаков гангрены. Кровообращение улучшилось. Мышцы… не атрофированы. Как вам это удалось? Лео посмотрел на Нико. Тот — на пол. — Он не давал мне сдаваться, — улыбнулся Лео, — Даже когда я хотел. Врач понимающе кивнул. — Иногда лучшее лекарство не пенициллин, а человек, который верит в тебя больше, чем ты сам. *** Наступил март. Снег уже сошёл, на улице пробивались первые тюльпаны. Лео уже стоял пусть и не сам, но с тростью, с Нико, держащим его под локоть. — Ты дрожишь, — заметил Нико. — От страха, вдруг упаду. — Тогда я упаду вместе с тобой. Первый шаг. Боль пронзила, как нож. Второй дался чуть легче. На третьем он уже улыбался. — Это не ходьба. Это пытка с элементами балета. — Зато ты жив. И ты идёшь, -- от этого Нико даже прыснул. — Благодаря тебе. — Нет. Благодаря нам. *** Лео не спал. Он сидел у окна, завернувшись в одеяло, хотя в палате было тепло. За окном умиротворяюще луна, было тихо без налётов, сирен и войны. Но в голове она всё ещё громыхала, особенно в ночных кошмарах. Поэтому Лео прекратил спать. Нико заметил это сразу. Он вошёл тихо, поставил кружку с травяным чаем на тумбочку и сел на край кровати не слишком близко, чтобы не давить, но достаточно близко, чтобы быть рядом. — Ты думаешь о доме, — сказал он. Это был не вопрос - утверждение. Лео не ответил, но его пальцы сжали край одеяла до побелевших костяшек. — Иногда мне кажется… — начинал он тихо, будто боялся разбудить кого-то или чего-то, — Что я бросил её. Маму. Что я сбежал, а она осталась умирать там под бомбами. — Она не умирает. Она пишет. Каждую неделю. — А если вдруг перестанет? Если что-то уже случилось, а письмо все ещё в пути? Как свет мёртвых звёзд. — Тогда мы узнаем и будем скорбеть. Но пока она пишет, значит, она жива. И она хотела бы, чтобы ты жил здесь. Не для неё, а для себя. На это Лео опустил голову и уставился на свои руки. — Я не знаю, кто я теперь. Раньше я был механиком. Я что-то делал, а теперь… Теперь я тот, кого носят и жалеют. — Ты — тот, кто изобретает коляски для тех, кто, как ты, не может бегать. Ты — тот, кто учит меня читать по-английски без слез на глазах и злости. Ты — тот, кто всё ещё смеётся, даже когда боль не отпускает. — Это не работа. — Но это и есть настоящая жизнь. А жизнь сейчас — это самая трудная работа в мире. Особенно после того, что мы пережили. Тишина нарушается только их дыханием и лаем собаки вдалеке. — Я боюсь, — признался вдруг Лео, — Не ноги, не боли. А того… что я больше не смогу быть тем, кем был. Что ты… разлюбишь меня. Нико медленно встал и подошел к Лео ближе. Опустился на колени перед ним так, как делал в первые дни, когда Лео не мог даже сидеть. И смотрел ему прямо в глаза. — Послушай меня. Я люблю тебя не за твои ноги. Не за твой ум, хотя он меня поражает. Не за твой сарказм, хотя он спасал меня от отчаяния. Я люблю тебя, потому что ты — Лео. Тот, кто видел во мне человека, когда весь мир видел призрака. Тот, кто не бросил меня, даже когда я сам хотел исчезнуть. Тот, кто целовал меня в сарайчике, зная, что за это могут убить. — Но если я сломан… — Ты не сломан. Ты — перекован. Как металл после огня. Стал другим, но не хуже, а прочнее. Лео сглотнул. Хотя его глаза и были влажные, он не плакал. У него все ещё есть гордость и стержень. — А если я проснусь и не захочу жить? — Тогда я разбужу тебя. — А если я скажу: «Оставь меня»? — Я отвечу: «Нет». Потому что любовь — это не только «да». Иногда — это «нет», сказанное не ради контроля, но ради заботы. Он взял Лео за руку и прижал к своей груди. — Ты чувствуешь? Сердце бьётся. Моё за нас двоих. Пока оно бьётся, ты не один. На следующий день Лео впервые сам написал письмо матери. Не «я жив», не «всё хорошо». Просто: «Мама, я учусь ходить заново. И рядом есть тот, кто держит меня, когда я падаю. Не бойся за меня. Я не потерян, он меня нашёл». А ночью, когда пришли кошмары о бомбах, о крови, о Нико, исчезающем в дыму, он не кричал. Он просто протянул руку. И Нико, спящий на полу у кровати, молча сжал её в ответ и держит, пока страх не ушёл. *** В палате теперь не палата, а их мастерская. На стенах висели десятки листов с чертежами. На полу раскиданы деревянные обрезки, пружины, педали от велосипеда, медные провода. В углу стоял первый прототип: грубая, но функциональная коляска с рычагами, педалями и системой передач, управляемой руками. Лео сидел в ней и спокойно усердно работал. Его пальцы испачканы в масле, на лбу выступил пот, а в глазах огонь, которого не было с тех пор, как рухнул их сарайчик. — Это не просто коляска, — сказал он Нико, не отрываясь от крепления шестерёнки, — Это свобода. Для тех, кто не может ходить, но хочет двигаться. Не как груз, а как человек. — Ты снова говоришь, как пророк с завода. — Потому что это правда. Он поднял голову и серьёзно посмотрел на Нико. — Завтра нужно отнести чертежи в инженерный корпус. Там новый проект — адаптивные средства для раненых. — Я отнесу. — Нет. Я сам. — Ты не пойдёшь в город один. Не после прошлого раза, когда чуть не упал у моста. — Тогда пойдём вместе. — Ты знаешь, что тебя не пустят на совещание. Допуск только представителей госпиталя. Лео молча и с явным раздражением сжал зубы. — Тогда ты будешь моим голосом. На следующий день Нико вошел один в инженерный корпус. В аккуратно заштопанной рубашке, с портфелем, в котором были не книги, а чертежи Лео. На груди поддельный бумажный значок: «Помощник представителя госпиталя №7». В кабинете сидели трое: старший инженер, военный чиновник и врач. — Это какие-то детские каракули, — брезгливо бросил инженер, листая чертёж, — Кто это сделал? Санитар? — Механик, — твёрдо ответил Нико. Он будет до последнего отстаивать Лео и его право на признание. Право на свободу и возвращение к нормальной жизни, насколько это у них возможно, — Четырнадцать лет. Был ранен во время атаки авиации. Он не может ходить, но он продолжает думать. И он видит то, что не видите вы: что инвалид — это не пассивный груз. Он — активный участник жизни, если дать ему инструмент. — Ты говоришь, как какой-то либеральный политик. — Я говорю, как тот, кто видел, как он плакал от бессилия. А потом: как он встал и начал чертить. И это не «каракули». Это решение. Он разложил чертежи на столе, указывая на отдельные фрагменты и поясняя их. — Система рычагов позволяет передавать усилие с рук на колёса без перенапряжения спины. — Это… гениально, — вдруг сказал врач, признавая идею молодого учёного, — Просто, но на удивление эффективно. — Он сделал это за три недели, — добавил Нико, усиливая эффект, чтобы точно убедить всех, — Без доступа к станкам, без чертёжных инструментов, только с карандашом, линейкой и упрямством. Чиновник молчал несколько минут, а потом все же неохотно выдавил из себя: — Даже если это сработает, кто возьмётся производить? У нас нет ресурсов на «эксперименты». — У вас есть ресурсы на то, чтобы раненые солдаты чувствовали себя людьми? — спросил Нико даже с некой наглостью, — Потому что пока они лежат, как мешки с песком, они не хотят жить. А это, — он указал на чертёж, — даёт им надежду. А надежда — это лучшее лекарство от смерти. После этих слов воцарилась тишина на несколько тяжёлых минут. Инженер перечитал расчёты снова и снова. — Он сам это всё посчитал? — Каждое число. Каждый угол, - с гордостью за своего любимого ответил Нико. — Удивительно. Два дня спустя от комиссии пришло официальное письмо: «Проект одобрен для опытного производства. Первые десять единиц для госпиталя в Девоне». Лео не верит своим глазам и трижды перечитывает. — Они приняли? — Они не просто приняли, — Нико улыбался как начищенный медный таз, — Они назвали её «Система Вальдеса». — Чёрт… — Теперь ты не «бывший механик». Ты — гениальный изобретатель своего времени. Лео посмотрел на коляску, на свои руки, и только потом даже как-то потерянно - на Нико. — Без тебя они бы даже не открыли папку, - произнес он со слезами на глазах. — Без тебя её бы не было, - улыбнулся ему ди Анджело. Он подъехал к окну, посмотрел на луг, где цвели маки. — Я думал, моя жизнь закончилась в том сарайчике. — Нет, — сказал Нико, становясь рядом, — Там она перезапустилась. *** Лето было в самом разгаре. Тепло, пахло скошенной травой и цветущей сиренью. За госпитальной оградой луг, усыпанный маками. Вдалеке смеялись дети, играя в крикет. Кажется, будто, мир забыл о войне. Хотя она всё ещё была там: за горизонтом, в газетах, в письмах с фронта. Но здесь, сегодня для двух мальчишек мир стал другим. В их комнате, которую им выделили за вклад в реабилитацию раненых, стоял накрытый стол: чайник, две чашки, кусок шоколадного торта, редкость в годы карточек, на подоконнике горшок с фиалками и маленький самодельный фонарик, который Лео собрал из осколков стекла и медной проволоки. Он тихо моргал, как дающая надежду звезда. — Ты не должен был тратиться, — с улыбкой сказал Лео, касаясь пальцем лепестка. — Я не тратился. Я инвестировал в твой день рождения, — ответил Нико, наливая чай, — И да, я знаю, что тебе пятнадцать, а не пять. Но ты всё ещё ешь торт с такой же глупой улыбкой. — А ты всё ещё смотришь на меня, как будто я последний человек в этом в мире. — Потому что для меня так и есть. В их милой райской комнатке повисла тишина. Но она была не пустая - наполненная. Сегодня утром прошли финальные испытания «Системы Вальдеса». Три ветерана, все смогли не только передвигаться, но и выезжать за пределы госпиталя: один — к пляжу, другой — к своей семье, третий — просто под дерево, чтобы почитать газету в любимом месте в тишине. Инженеры аплодировали, врачи записывали, а Лео сидел в своей коляске, и его глаза сияли, но не от гордости, а от того, что его жизнь наконец-то обрела смысл. — Ты сделал это, — сказал Нико, протягивая ему чашку. — Мы сделали. Без тебя они бы не поверили. — Без тебя не было бы, во что верить. Лео теперь улыбался не саркастично, а по-настоящему. — Спасибо, что остался. — Я никуда не уйду. Даже если ты станешь знаменитым изобретателем и начнёшь носить костюмы. — Я буду носить только твою старую куртку, чтобы помнить, откуда начинал. Он долго смотрел на Нико. — Я никогда не говорил… как сильно я тебя люблю. — Ты говорил. Каждым чертежом, каждым утром, когда вставал, несмотря на боль, каждым взглядом, когда думал, что я не вижу. Лео протянул ему руку. Нико в ответ накрыл её своей. Их пальцы переплелись знакомо и естественно. — Сегодня мой день рождения, — напомнил Лео, — Значит, я имею право на желание. — Проси. — Поцелуй меня. Здесь и сейчас. Без страха. Нико ответил не словами. Он медленно наклонился почти благоговейно и нежно поцеловал его. Не как в сарайчике отчаянно, но при этом тихо и робко. А как на праздник: глубоко и нежно с теплом летнего вечера, с шоколадом на губах, с обещанием будущего. Когда они отстранились, Лео тихо, почти робко рассмеялся. — Впервые за долгое время я чувствую… счастье. Настоящее. — Оно и есть настоящее. Потому что мы вместе. — И мы живы. — И мы любим друг друга. За окном садилось солнце. Фонарик на подоконнике мигал реже. А в комнате сидели два мальчика, держались за руки, как за самое дорогое, что у них было. И в этом мире, где миллионы боялись быть собой, они целовались не тайком, а осознанно, не скрывая своих чувств не перед собой, не перед этим днем. Потому что любовь — это лучший способ сказать войне: «Ты не победила».