Я прошу остаться

Воздух был раскалённой пылью. Она впивалась в кожу, скрипела на зубах, забивала легкие. Дышать было всё равно что глотать сухой пепел. Майк чувствовал, как каждый вдох обжигает ему трахею, и понимал, что скоро начнётся кашель - сухой, раздирающий, который ни к чему не приведёт, кроме нового приступа удушающей тошноты. Тишина была самой страшной. Ни ветра, ни шелеста песка под ногами. Звук их шагов поглощался мёртвой, вязкой землёй, словно она жадно впитывала любую попытку жизни заявить о себе. Их собственная возня, их перешёптывания казались слишком громкими в этой пустоте, но гасли, не пролетев и метра, будто растворяясь в воздухе. Майку уже казалось, что его группа была не людьми, а скоплением дрожащих силуэтов, неестественно резких в этом размытом мире. Они стояли слишком близко друг к другу, плечом к плечу, локтем в локоть, будто боялись, что стоит оторваться на сантиметр, и их навсегда всосёт в себя эта беззвучная, пыльная пустота. Каждый вдох был отчётливо слышен: хриплый, судорожный, слишком быстрый. Хоппер пытался дышать глубже, через нос, но это превращалось в резкий, свистящий звук, от которого по спине Майка пробегали мурашки. Они молчали, но их молчание было кричащим. Оно висело между ними густым, колючим полотном. Нэнси сжимала дробовик так, что костяшки пальцев побелели, будто восковые. Её взгляд метался от одного чёрного горного пика к другому, выискивая движение там, где его не могло быть, и не видя его там, где оно уже начиналось - в самой дрожи её рук. Джонатан шёл рядом, его взгляд метался из стороны в сторону, лишь ненадолго задерживаясь на Нэнси. Майк взглянул на Уилла - и воздух в его пересохших лёгких стал ледяным. Уилл стоял, но казалось, что земля медленно всасывает его в себя. Его глаза, широко раскрытые, закатились внутрь, шея неестественно хрустнула, будто сломалась. Он не моргал. Из его носа струилась по губам алая черта, яркая и словно живая на фоне мертвенной бледности его лица. Но самое страшное было не это. Самое страшное - это едва уловимая, синхронная дрожь, пробегавшая по его телу в такт пульсации багрового света в глубине. И в этот момент Уиллер понял, что никогда в жизни не ощущал такой тревоги. Его друг. Нет... Лучший друг стоял словно мёртвый. В голове пробежали воспоминания о маленьком Уилле. Как же он был похож на него сейчас. - Он рядом - произнёс Уилл, не шевеля губами, звук будто просачивался сквозь его кожу, низкий и влажный. Джойс рванулась вперёд, её пальцы впились в рукав сына, но не для того, чтобы стряхнуть кошмар, а будто пытаясь физически удержать его душу в теле. Когда она заговорила, её голос был тонкой, натянутой до звона струной, готовая лопнуть. - Майк, - она повернулась в его сторону. В её взгляде почти ничего не было. - Отведи его... Отведи его подальше. -  Теперь же в её глазах была лишь чистая, животная паника, словно зверь, что чувствовал приближение лесного пожара. Она смотрела не на Майка, а сквозь него, туда, где в багровом свете пульсировало нечто, как будто уже видела тень, протягивающуюся к ее мальчику. - Но... - Майк не мог сказать ни слова, огромный ком страха, паники и ужаса встал поперёк горла. Сделав короткий вздох, он смог договорить: - Куда? - КУДА-НИБУДЬ! - Джойс почти закричала, но звук вышел надорванным, разбитым. - Не видишь?! Спрячь его! Просто… уведи!.. Я не могу потерять его ещё раз... - Последняя фраза вышла настолько тихой, что даже Джойс не была уверена произнесла ли она её. Мозг Майка отключился. Остался только примитивный, спинномозговой импульс: БЕГИ. Слова Джойс не додумались до смысла, они вонзились в него, как ледяные иглы, и запустили механизм. Это была не просьба. Это был словно приказ об ампутации. Отсеки заражённую конечность, чтобы спасти тело. И тело было их группой. А конечность - Уилл, уже заражённый, уже отравленный, уже пульсирующий синхронно с тем, что должно было убить их всех. Майк практически не думал. Он лишь кратко взглянул на лицо Уилла. Быстро схватил его за руку, сжимая так, будто если отпустить, то можно потерять его навсегда, оставить на верную смерть. Это был словно захват утопающего, который тонет сам и топит того, кто пытается помочь. Уилл даже не вскрикнул. Он просто издал звук - короткий, влажный выдох, будто из него выбили воздух. Майк сорвался на бег. Ноги не слушались, каждая мышца словно работала сама по себе. Земля проваливалась из под ног, словно зыбучий песок, хватающий за лодыжки и не отпускающий. Первый шаг... И он уже летит вниз, подбородком впивается в раскалённую крупу, зубы смыкаются с таким стуком, что искры посыпались из глаз. Колени. Сначала он не почувствовал боли. Только глухой удар, передавшийся по всему скелету, и мокрый хруст, который он услышал не ушами, а всем телом. Он поднял голову. На его левом колене не было ткани. Был рваный, мясной кратер, в который уже набивался песок, превращаясь в наждачную пасту. Он увидел это, и его стошнило. Сухими, пустыми спазмами, потому что желудок был пуст. Уилл, которого он не отпускал ни на миллиметр, тяжело рухнул рядом. Майк не стал его поднимать. Он потащил его. По земле. Уилл скользил, как мешок, его кроссовки оставляли в песке две бессмысленные линии. Второе падение. На этот раз он не упал - его сбила с ног волна. Не физическая. Волна всеобщего отчаяния, которая накатила прямо из багрового сердца пустыни. Она прошла сквозь него, ледяной шквал, выжигающий изнутри всякую мысль, кроме одной: ЛЕЖИ И СДОХНИ. Майк грохнулся навзничь, и его затылок ударился о что-то твёрдое. Мир на миг вспыхнул белым. Когда зрение вернулось, он увидел своё второе колено. Оно выглядело хуже первого. Из глубокой, тёмной щели сочилась не просто кровь. Что-то более густое и чёрное. Колено вылетело. Неважно. Рядом хрипел Уилл. Он лежал на боку, смотрел на Майка. В его глазах не было паники. Было пустое, бездонное понимание. Он видел разодранные колени, видел судороги на лице друга, видел слюну, стекающую с его подбородка. И в этой пустоте вдруг вспыхнула искра. Не слова. Просто… внимание. Фокус. На Майке. И этого хватило. Майк зарычал. Звук, рождённый не в горле, а где-то в разорванной диафрагме. Он подполз к Уиллу, обхватил его за грудь, и, опираясь на локти, по-тюремному, пополз прочь. Каждый сантиметр давался ценой нового взрыва боли в коленях, которые он теперь волочил по земле, как два окровавленных мешка с битым стеклом. Песок забивался в раны, скрипел. Он плакал. Слезы текли по лицу, смешиваясь с грязью и кровью, но он не издавал ни звука. Только хрип. Потому что Уилл был рядом. Потому что Уилл смотрел на него. И пока он смотрел - он не смотрел «туда». И это была единственная победа, которая имела значение в этом выжженном, бесконечном аду. Они отползли в пустоту, которая была тише, чем смерть. Майк остановился только тогда, когда его локти, стираемые в кровавую кашу о песок, окончательно отказали. Он рухнул на бок, отпустив Уилла, и лежал, глотая воздух, который приносил боль. Все вокруг было одним и тем же - плоское, бесконечное, багрово-серое ничто. Ни гор, ни ориентиров. Только они двое и две кровавые колеи, тянущиеся назад, в ад, который они только что покинули. Эти колеи были единственным доказательством, что они куда-то двигались, а не просто ползали по кругу в бесконечной песчаной ловушке. Уилл медленно сел. Его движения были осторожными, чужими, будто он заново учился управлять телом. Он посмотрел на Майка, на его колени - ужасающие, изуродованные красные полости, в которых темнело мясо. Ни страха, ни отвращения в его взгляде не было. Была тихая, всепоглощающая скорбь. Он молча снял своё зелёное поло, голыми руками, не моргнув, начал отрывать полосы ткани. Майк не сопротивлялся, не кричал. Он лишь сжал зубы, когда грубая, песчаная ткань коснулась ран, и закрыл глаза. Боль была уже не вспышкой, а ровным, жгучим пожаром, на котором его сознание начало медленно и неумолимо тонуть. Последнее, что он видел перед тем, как тьма накрыла его с головой, - это лицо Уилла, сосредоточенное, человеческое, сжатое в тисках одной-единственной мысли: остановить кровь. Уилл попытался его поднять. Понял, что это невозможно. И теперь вместо этого он медленно подтянулся к Майку, вполз в его личное пространство. Он обхватил Майка за плечи и потянул к себе, пока мокрая спина Майка не легла ему на колени, а голова не откинулась к его животу. Его руки, холодные и липкие от пота, обвили Майка с неожиданной силой. Одна легла на грудь, чувствуя под ладонью бешеный, сбитый ритм сердца. Другой он прикрыл Майку глаза, не давая тому увидеть пустоту, не давая векам слипнуться навсегда. Сам Уилл сидел, выпрямив спину, лицом к тому направлению, откуда они приползли. Его собственное дыхание было тихим и ровным, нарочито спокойным, как метроном в хаосе. - Не сейчас, - прошептал он в раскалённый воздух, и его голос был низким, почти не его, но в нём не было чужого эха. Была только железная воля. - Не сейчас, Майк... Держись... - А помнишь, в начальной школе - его голос становился нежнее с каждым словом - мы играли в днд, мы дрались против архилича. И ты на атаку выбил 30. Ты не показал кубик. Я знал, что ты блефуешь. Но позволил тебе выиграть. - Каждое слово было гвоздём, которым он прибивал сознание Майка к реальности. Его пальцы, лежавшие на груди друга, чувствовали каждый подъём рёбер, каждый сдавленный вдох. И он продолжал говорить. О простом. Об играх. О совместном просмотре фильмов. О ночёвках. В этом был весь их мир. И Уилл теперь обнимал этот мир, держа его на коленях и не позволяя ему рассыпаться в пыль. Он говорил о самой вкусной пицце, о чертеже Дарта Вейдера, о том, как Оди впервые попробовала ванильное мороженое... Майк слушал. Но где-то в глубине, под сдавленными рёбрами, копошилось что-то ещё. Жалящее, непонятное. Вопрос, прорвавшийся сквозь туман. Майк пошевелил губами. Звук вышел хриплым, едва слышным. - Тэмми... Уилл замолчал. Его рука на груди Майка на мгновение застыла. Майк сделал ещё одну попытку. Слово было колючим, как осколок. - Кто... такой... Тэмми? Он не открывал глаз. Не видел, как выражение лица Уилла дрогнуло, как защитная маска спокойствия дала трещину, обнажив старую, знакомую боль и новую, жгучую. Уилл сглотнул, его горло сжалось. - Это... не важно сейчас, - выдавил он. Но Майк, цепляясь за эту ниточку, как за якорь, слабо покачал головой, уткнувшись затылком в живот друга. - Важно, - прошептал он, и в этом шёпоте была не детская настойчивость, а что-то другое. Отчаянная попытка удержать Уилла здесь, с ним, не позволить ему снова уплыть в ту внутреннюю тьму, из которой только что вытащили. - Я хочу знать, я ведь твой лучший друг... Это было больше, чем вопрос о некоем Тэмми. И тишина, повисшая после его слов, была гуще и страшнее, чем вся пустыня вокруг. - Он..., - наконец выдохнул Уилл, и его голос сломался. - Я назвал «его» так... для вида. Чтобы было проще. Чтобы звучало... нормально. Майк молчал, прислушиваясь. - Он был... моим первым огненным шаром, - продолжил Уилл, и в его словах появилась странная, горькая нежность. - Тем, о ком я думал, когда выбирал заклинания слишком долго. Из-за него я забывал о всех нпс. Потому что... потому что я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме того, как его волосы падают на глаза, когда он наклоняется над картой. Он сделал паузу, собираясь с силами. - Он всё это время был рядом. И я думал... я думал, если признаюсь, если хотя бы попытаюсь отпустить... боль станет меньше. Но она не стала. Она просто... затаилась внутри. Майк медленно, с невероятным усилием, приоткрыл глаза. Сквозь пелену слёз и усталости он видел только размытый контур подбородка Уилла, напряжённую линию его челюсти. - Почему... не сказал? - прошептал Майк, и в его голосе не было обиды. Была только усталая, вселенская грусть и недоумение. Уилл закрыл глаза. Слезы снова полились по его щекам и падали на ткань рубашки Майка. - Потому что боялся, что ты отступишь. Что всё... изменится. Наша партия, наши просмотры фильмов... - Его голос дрогнул. - Это было моё самое тёмное место, Майк. Глубже, чем Изнанка. Он умолк, сжимая Майка чуть сильнее, будто боялся, что тот растворится прямо сейчас. - А сейчас... сейчас, кажется, уже не так страшно, - тихо добавил он, глядя в пустоту, где маячил их общий кошмар. - Потому что есть вещи и пострашнее. Майк не ответил. Мысль Майка была тяжёлой и вязкой, как смола. «Он всё это время был рядом». Фраза отдавалась эхом, ударяясь о внутренние стенки его черепа, и с каждым ударом из неё осыпалась шелуха недоказанности. Каждая долгая пауза Уилла за игрой. Каждый задумчивый взгляд, который Майк принимал за рассеянность. Каждый раз, когда Уилл казался одновременно здесь и где-то далеко. Всё это обретало новую, оглушительную форму. Это не была история про какого-то далёкого, абстрактного «Тэмми». Это была история про их подвал. Про их стол. Про пространство между ними, которое Майк всегда считал пустым и прозрачным, а оно оказалось заполненным целой вселенной. Стыд пришёл первым. Глухой, тяжёлый камень в груди. Стыд за свою слепоту. За то, что он, «лучший друг», оказался самым ненадёжным убежищем. Ведь Уилл боялся потерять именно его. Не Дастина или Лукаса. А его. Майка. Это открытие обожгло сильнее, чем рваные раны на коленях. Затем - боль. Не физическая. Острая, режущая жалость к Уиллу, который годами носил эту тайну, как незаживающую рану, и прятал её даже от того, кого любил. Майк представил этот груз, этот постоянный, всепоглощающий страх, и его собственное дыхание перехватило. Это было невыносимо. Невыносимее любого монстра. И наконец, сквозь стыд и боль, прорвалось что-то ясное и неопровержимое. Простое, как аксиома. Уилл. Его Уилл. Тот, кто только что полз с ним по аду. Тот, чей голос стал его якорем. Этот человек, со всей своей сложной, раненой правдой, был здесь. И он был дороже любых замков, партий и старых представлений о нормальности. Страх Уилла столкнулся с внезапной, абсолютной уверенностью Майка: ничто по-настоящему важное меняться не должно. Силы на движение не было. Но она пришла откуда-то извне - из этого тихого признания, из этой обнажённой боли. С тихим стоном, скрепя окровавленными костями, Майк упёрся локтем в песок. Каждый сантиметр был агонией. Он оторвал спину от колен Уилла, преодолевая головокружение и тошноту. Его лицо, искажённое гримасой боли, было мокрым от слёз и пота. И затем, шатаясь, он повернулся. Его взгляд, затуманенный болью, скользнул по знакомым чертам, которые вдруг стали чужими и бесконечно родными одновременно - по дорожкам слёз на грязных щеках, по дрожащим губам, по глазам, полным немого вопроса и страха, таящегося годами. В этом лице Майк увидел не просто Уилла. Он увидел карту всех их сражений, тихую крепость их дружбы и ту одинокую, запретную комнату, которую его друг так отчаянно охранял. И в нём не осталось места ни для сомнений, ни для страха, ни для прошлого. Майк упал вперёд, позволив боли в коленях и последним каплям адреналина пронести его через эти сантиметры, отделяющие один вид одиночества от другого. Его рука, грубая и грязная, поднялась, чтобы коснуться щеки Уилла, чтобы ощутить под пальцами живую, трепещущую плоть вместо призраков и вымыслов. Их губы встретились резко. Как удар снежного шара в лицо. В этом поцелуе была соль слёз, медь крови, горький привкус песка и невыносимая, обжигающая нежность. Это был, поцелуй-выдох, поцелуй-прощение. Прощение за годы молчания. За слепоту. За всю эту невысказанную, исковерканную боль. В нём Майк вложил всё, что не смог сказать словами: «Я вижу тебя. Всю твою правду. И она - моя. Несмотря ни на что». Это длилось всего мгновение, но ощущалась вечностью. Когда Майк отстранился, всего на сантиметр, чтобы вдохнуть, его лоб упёрся в лоб Уилла. Дыхание их смешалось и стало прерывистым, шумным. - Больше никаких тайн. Хорошо? . . . Мира больше не существовало. Существовало только это: губы Уилла, солёные от слёз и горькие от правды, его дыхание, смешанное с дыханием Майка, и тишина, в которой бились два сердца, наконец-то нашедшие общий ритм сквозь годы недомолвок. Майк чувствовал, как дрожь в теле друга под его ладонями постепенно стихает, сменяясь тяжёлым, глубоким покоем изнеможения. Он прижимал лоб ко лбу Уилла, шептал что-то бессвязное и бесконечно нежное - обещания, которые уже не нужно было держать в секрете, слова, которым больше не требовался код. И в эту хрупкую, новорождённую тишину вонзился первый звук. Не слышный. Просто глухой, влажный чвяк, будто где-то далеко-далеко рубят мокрое, сочное мясо. Но тело Уилла в его объятиях… оно услышало. Мгновенная, абсолютная жестокость. Каждый мускул, каждое сухожилие превратилось в канат, натянутый до предела. Уилл перестал дышать. Его глаза, только что смотревшие на Майка с облегчённой, усталой ясностью, остекленели, закатились назад. ЧВЯК. Первый удар топора Джойс был не яростью. Он был инерцией. Руки подняли топор, тело наклонилось вперёд, и сталь вошла в то, что должно было быть плотью, но оказалось чем-то плотным, волокнистым и холодным, как мраморная глина. Отдача отозвалась ледяной болью в локтях. В глазах потемнело, и на секунду она увидела не каменную шею чудовища, а гроб. Гроб её маленького сына, которого она «похоронила». И с Уиллом начало твориться нечто невыразимое. Его тело дёрнулось не судорогой, а одним резким, отрывистым спазмом, будто по нему ударили током в тысячу вольт. Его спина выгнулась так сильно, что Майк, обнимавший его, услышал хруст костей. - Уилл? - выдохнул Майк, и его собственный голос прозвучал чужим. Уилл уже не слышал. Его лицо начало меняться. Из его ноздрей, одна за другой, хлынули две густые, тёмно-бордовые струйки крови. Они залили ему губы, подбородок, капали на уже испачканную рубашку. Уголки его широко раскрытых глаз стали наполняться алой липкой жидкостью. Она стекала, оставляя разводы на лице, перемешиваясь со слезами. ЧВЯК. Второй удар. Топор застрял. Она рванула его на себя, почувствовав, как лезвие с противным чмоканьем выходит из раны. Перед глазами поплыли другие пятна: тело её сына. Её мальчика. Бледное, тощее, почти не дышащее. Её дрожащие руки, выдёргивающие чёрное щупальце из горла её маленького мальчика. Тело Уилла оторвалось от Майка в новой, чудовищной конвульсии. Его руки выбросило в стороны, пальцы скрючились в когтистые, неестественные лапы. Он начал биться головой то о собственную спину, то о плечо Майка. Глухие, мертвенные стуки, будто хочет размозжить череп. Из его горла наконец вырвался звук. Это было низкое, хлюпающее бульканье, словно тонущий захлёбывается водой. По его шее пульсирующими волнами пошли вздувшиеся, синеватые жилы. Майк попытался удержать его, прижать к себе, но это было как пытаться обнять бьющегося в агонии зверя. Каждый удар отдавался в Уилле сильнейшей судорогой. ЧВЯК. Третий удар заставил её суставы выть от боли. Топор вошёл глубоко, и когда она потянула его на себя, перед глазами поплыло лицо Джимма. На долго пропавший, почти умерший человек, которым она так дорожила. Истощавший, бледный, но живой. Ещё тогда, в Советском союзе. Окровавленный, полуживой Хоппер престал перед ней. И всё это была вина Векны. Байерса свело в дугу так, что затылок почти коснулся пяток, и раздался ужасающий, мокрый хруст в позвоночнике. Майк всеми силами пытался удержать его, но тело Уилла не поддавалось, не слушалось. Он постарался развернуть его, постарался уложить на землю. Но он был словно статуя. Каменный и неподвижный. ЧВЯК. Четвёртый удар словно попал в пустоту, но тут же наткнулся на нечто мягкое и упругое. Перед глазами встал образ, от которого свело желудок: Уилл в Калифорнии. Он сидел на чужой кровати, в комнате с слишком яркими обоями, и смотрел в окно на чужие пальмы. Его спина была прямой, но в каждом мускуле читалась такая тоска, такое немое отчаяние, что она чувствовала его сквозь месяцы. Одиночество, исходившее от него, было густым, как смола. Этот удар был по этому одиночеству. По каждому дню, когда её сын чувствовал себя потерянным, даже находясь в безопасности. А в объятиях Майка Уилл перестал биться. Его тело вытянулось в струну, замерло в неестественной позе. Дыхание остановилось. На секунду Майку показалось, что он держит труп. Потом из открытого рта Уилла, беззвучно вырвалось облачко розовой пены. Его грудная клетка не поднималась. Она начала раздуваться изнутри, рёбра трещали под кожей, как будто в груди лопался пузырь. ЧВЯК. Пятый удар. Топор вошёл так глубоко, что рукоять дрогнула в её онемевших руках. В ушах стоял скрежет, невыносимый звук. Звук всей боли, накопившейся не только у неё, но и у всех. За её дорогого Боба, что был кровожадно отнят у неё. За Макс, что два года лежала в коме. За детей, что были похищены им. За невинных людей, что были убиты им. За Эдди, за Крисси, за Билли, за Барб. И за другие жизни. За жизни, что он посмел так жестоко забрать, будто он имел право решать чью-то судьбу. И его голова наконец валялась на земле.... Уилл вздрогнул, как от внутреннего взрыва. Из ушей тонкими, алыми струйками полилась кровь. Но самое страшное... он начал говорить. Голос был тихим, еле слышным. «Майк... прости». Повторяющееся множество раз. Но Майк не простит. Не простит, если Уилл умрёт. Если Уилл оставит его одного. Не после того, что он сделал. Майк сжал его плечи так сильно, что там ещё останутся синяки. Приподнял, держа за талию, опасаясь, что он выгнется ещё сильнее. И прижал к себе так крепко, как никогда не мог. Моля. Моля всех богов, всех всесильных существ оставить Уилла в живых. . . .

В гробовой тишине, наступившей после пятого удара, Майк больше не слышал битвы. Он не видел багрового неба. Весь мир сжался до веса в его руках. До прерывистых, хлюпающих вдохов у его уха. До слабого «прости», которое уже стало просто выдохом, шумом воздуха через кровавую пену. -Заткнись, - прохрипел Майк, прижимая его ещё сильнее, будто мог физически запретить душе покидать это истерзанное тело. - Просто заткнись и дыши. Слышишь? Дыши. Он гладил его волосы, спутанные и липкие, уткнулся лицом в его висок, где пульс бился слабо, но безумно часто, как у пойманной птицы. Слёзы текли по его лицу и смешивались с кровью на щеке Уилла, смывая хоть немного этой алой краски. -Ты не умрёшь. Ты не посмеешь. Потому что… - голос Майка сломался. -Потому что я ещё не сказал тебе главного. Я должен был сказать это давно. В подвале. В Калифорнии. В любой из этих чёртовых, украденных у нас секунд... Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Бледное, в синяках, в маске из крови и слёз. Глаза Уилла были полуприкрыты, взгляд мутный, невидящий. Но он дышал. Он слушал. -Ты мой лучший друг, - начал Майк, и слова, наконец, полились свободно, вырываясь из самого сердца, из всех тех лет, что он носил их в себе, не понимая их истинного веса. - Но это… это как сказать, что солнце - это просто шар на небе. Это ничего не объясняет. Ты - это мой компас, когда я теряю направление. Ты - это мои заметки в ДНД, когда я слишком напуган, чтобы думать сам. Когда всё было плохо… по-настоящему плохо… я держался только потому, что знал - ты где-то там. И ты сражаешься. Ты всегда сражался. За нас. За себя. Даже когда казалось, что проще сдаться. Майк прикоснулся лбом ко лбу Уилла, закрыв глаза, делясь с ним остатками своего тепла, своей силы, своей жизни. - Я не прошу у тебя прощения. Потому что знаю, меня не простить. Я прошу у тебя… остаться. Остаться, чтобы я наконец мог показать тебе, каково это - не быть одному. Чтобы я мог сказать «я люблю тебя» не в прощальном письме, а каждое утро. Чтобы мы могли построить тот самый замок, о котором ты мечтал. - Он умолк, вслушиваясь в хриплое дыхание. Оно не стало ровнее. Но оно было. Оно продолжалось. И тогда, сквозь боль и кровь, уголок рта Уилла дрогнул. Едва заметно. В тень облегчения. В признание. Его пальцы, лежавшие на песке, слабо пошевелились, нащупывая руку Майка. И сцепились с ней. Не вцепились в панике. А просто… нашли свою опору. Они лежали так среди рушащегося мира, двое парней, наконец нашедших друг друга на краю гибели. И пока пальцы их были переплетены, пока одно сердце билось в ответ другому, у этой истории, у этой любви, пережившей ад, не могло не быть продолжения.