Свои тараканы

      — Так ты спросишь у меня что-то интересное или сегодня не тот день, когда ты готов задавать вопросы? — Осаму стучит шахматной фигурой по доске, специально переставляя еë на каждую клеточку, которую, вообще-то, мог бы и пропустить. Просто доставляло особое удовольствие смотреть на то, как Фëдор этим недоволен. Но теперь, признаться, Дазай начал откровенно скучать, что всем своим видом и показывал.              — Ты никогда не отвечаешь честно на мои вопросы, — Достоевский вздыхает, сразу переставляя фигуру на окончательную точку, а не растягивая время, как Дазай. И отвечает на вопрос, который Осаму ещë не успел озвучить: — Не забывай, я – твоя родственная душа.              — Точно, ты ведь не обделëн интеллектом, — Осаму закатывает глаза. Слова про родственную душу никто из них не воспринимал, как правду. — Ты тоже не отвечаешь честно на мои. Что же, мне теперь заставлять тебя скучать?              — Ну, ты ведь делаешь это, заводя подобные разговоры. Почему я должен тебя веселить? — Фëдор смотрит, как Дазай стучит фигурой, и усмехается с глупости его хода. Точно скучает. Решил поддаться. Ну-ну. Достоевский в отместку делает ход ещë глупее.              Брови Осаму взметнулись вверх, он склонился над шахматной доской, будто проверял, не привиделось ли ему, а потом, наоборот, откинулся на спинку стула.              — Знаешь, я могу спросить, зачем тебе бинты, но ответишь ли ты мне? — Дазай стрельнул взглядом, но ничего не сказал, только взял в руки одну из своих фигур, покачал в пальцах, вернул на место и совершил ход совершенно другой.              — Ты ведь знаешь. Как минимум догадываешься, — Осаму закидывает руки за голову, пожимая плечами, и показушно зевает. Фëдору не столько интересна игра, сколько разговор, но Дазай каждый раз подталкивает его к совершению хода. — Ну? Я хочу доиграть партию, — а, точно, из раза в раз ведь ничего не меняется.              — А я хочу подтвердить свою догадку. Смысл моих вопросов, если ты не даëшь мне это сделать? — Достоевский с особым раздражением поставил фигуру, фыркнув. Осаму слабо ухмыляется. Раздражение Фëдора – это маленькая победа.              — Так спроси, ты всë ещë этого не сделал, на что мне отвечать?              — Я ведь задал вопрос, — Достоевский тяжко вздыхает. Иногда Дазай просто невыносим для него.              — Не будь занудой, это ужасный вопрос. Шах и мат, — Фëдор с удивлением обнаруживает, что его и правда победили. Вот ведь чëрт, воспользовался тем глупым ходом. Достоевский цыкнул языком.              — Что у тебя под бинтами? — Фëдор выжидающе смотрит, дожидаясь то ли ответа, то ли… Осаму мигает глазами, и только после Достоевский снова начинает расставлять фигуры на доске.              — Шрамы, — без всяких шуток и увиливаний отвечает Дазай. Фëдор не знает, стоит ли ему удивиться такой честности, но, в целом, догадка подтвердилась…              — Какой смысл от твоей этой… наклонности? — Достоевский взмахнул сжатой в кулак рукой над своим запястьем, имитируя порезы. Это не его дело, но пока Осаму такой честный, нельзя не воспользоваться.              — Смотря какой смысл ты пытаешься найти. Для окружающих – никакого. Для тебя, ну, может нечаянно надавлю чуть сильнее и умру, кто знает, — Фëдор не понимает, шутка это или нет, но решает не акцентировать внимание. Дазай слишком громко стучит фигурой по доске и слишком показушно вздыхает.              — А для тебя, Осаму. Какой в этом смысл для тебя? — Достоевский не хочет говорить о смерти. Он уже знает, что никакого «нечаянно» не случится. И, признаться, смерти Осаму он тоже не хочет. Но это личное, а личное стоит подавить… Чуть позже. Да, чуть позже…              — Для меня? — Дазай удивлëнно вскидывает брови и указывает себе в грудь пальцем. Какой же он фальшивый. Фëдор ловит себя на мысли, что хочет сегодня докопаться до истины и вытащить из Осаму хоть что-то настоящее, что найдëт. Дазай догадывается о его плане (странно, если бы не догадался). Осаму знает, как неприятно это будет ощущаться, но поддаëтся, отвечая: — Мне просто скрипку в детстве не купили, вот я решил, что и так научусь.              Достоевский стукнул ладонью по столу (не громко, не сильно, просто выражая недовольство).              — Ты хоть когда-нибудь бываешь честен?              — Знаешь, странно слышать это от своего врага, — Дазай издевательски хихикает. — Честность – скучно. А ты попробуй достать из меня что-то искреннее силой. Или испугаешься?              — И как же мне это сделать? Будь добр, дай подсказку, — Фëдор догадывался. И не мог решить, нравится ли ему догадка.              Осаму нетерпеливо облизнул губы, будто ждал этого весь вечер. Шахматы перестали быть для него интересными, а для Достоевского и подавно.              — Я был бы не против, появись у меня на теле ещë несколько шрамов, — Дазай подмигивает. Так кокетливо, будто предлагает секс. Фëдор, однако, не понимает, что в этом случае будет интимнее. Но Осаму нацелен вывернуть всë так, чтобы это воспринялось обычной игрой. Вызовом, если угодно.              — Моя рука лучше подойдëт для этого дела, не находишь? — Достоевский роняет своего короля на доску, говоря, что игра завершена. И Дазай будто расколдовывается, на ватных ногах поднимаясь из-за стола и поманив пальцем из комнаты.              Фëдор легко идëт следом, зная, что это не ловушка и не спланировано заранее. Раньше Достоевский не был нигде, кроме кухни. Им хватало сыграть пару партий и разойтись. Дазай тоже не особо видел жилище Фëдора, так что они квиты.              — У меня немного не убрано, я не думал, что мы зайдëм так далеко в игре, — Осаму выдвигает верхний ящик стола, пока Достоевский рассматривает комнату. Не убрано? Фëдор, признаться, почти не видит здесь мусора. Только пару пустых бутылок из-под какого-то алкоголя возле стола и нескольких разбросанных бумажек. На это вполне можно не обращать внимания. Пыль на всех горизонтальных поверхностях Достоевского не пугала.              Фëдор смотрит, как Осаму вытаскивает помятую картонную коробочку и усаживается на край кровати. Несложно догадаться, что в этой коробочке хранится. Дазай от нетерпения поëрзал на кровати, поманив Достоевского пальцем к себе. Фëдору ничего не оставалось, кроме как молча подойти к Осаму. А потом, чуть подумав, Достоевский аккуратно заполз на середину кровати, подальше от края. Так ведь будет удобнее, нет? Ему в руки прилетела коробочка бритвенных лезвий, пока Дазай подбирался ближе, на что Фëдор недовольно шикнул. Это Осаму здесь мазохист, а Достоевский не хочет по чужой неосторожности получить ранение.              — Ты не хочешь снять свою вторую кожу? — Фëдор достаëт из упаковки лезвие, сжимая его в пальцах, а коробку откладывает от себя подальше, чтобы не дай бог что. Дазай криво усмехается. Он сидит прямо перед Достоевским, подогнув под себя ноги, и Фëдор чувствует в воздухе волнение, которое Осаму не может скрыть.              Дазаю и интересно, и боязно одновременно.              — Нет, знаешь, ни капли не хочу, — Осаму отрицательно покачал головой.              Достоевский пожал плечами, взяв Дазая за запястье и аккуратно разрезая бинт. Тот упал обрывками на кровать и на колени Осаму, но его это ничуть не смутило. Дазай ожидал, что Фëдор нечаянно (или специально) поцарапает его, но этого, к удивлению, не случилось. Осаму даже раздосадовано вздохнул.              — Где, позволь спросить, у тебя перекись или что-то подобное? — Достоевский с секунду гипнотизирует взглядом всë то ужасающее количество шрамов, которые видит, прежде чем разрезать бинт и на второй руке.              — Первый верхний ящик при входе на кухню, — Дазай даже не смотрит на Фëдора. Ему интересно только то, как тот на пробу прижимает лезвие к коже. — Ты должен попробовать вместе со мной, знаешь.              — Упаси, Господь, — Достоевский резко, но очень уж слабо проводит линию. Осаму на секунду забывает, как дышать, и слабо морщится.              — Боишься сделать мне больно? Я польщëн, Фëдор, но дави сильнее. Так совершенно не интересно, — Достоевский слушается, рядом появляется новый порез, из которого сразу выступают капельки крови. Дазай дëрнул рукой, но Фëдор сжал запястье крепче. Ага, сейчас, так он и позволит отступить.              — Так зачем же ты это делаешь? — лезвие давит на кожу. — Скука? — Осаму замирает, ожидая, пока Достоевский проведëт… — Ты от чего-то бежишь, — Дазай стреляет глазами. Там, где Фëдор давит лезвием, начинает выступать кровь. Осаму кажется, что Достоевский хочет продавить до самых костей, не иначе. — От чего, Осаму?              — Федя, пожалуйста, — Дазай снова пытается дëрнуть рукой, потому что ему откровенно больно. Он никогда не медлил, вжимая лезвие в кожу, он сразу поводил ровные, как под линейку, линии. Фëдор никогда не был против пыток, но в этот раз делает скидку и слушается, оставляя порез. Глубже, чем прошлый. Осаму выдëргивает руку из чужой хватки (Достоевский сам разжимает пальцы), рассматривая рану. Он размазывает большим пальцем кровь по коже, морщится, шмыгает носом. Это хуже, чем он обычно делает сам. Фëдору кажется, что он обидел ребëнка, а не сделал то, чего так жаждал этот двадцатидвухлетний демон. — Больно.              — Больно ему… — бормочет себе под нос Достоевский, фыркнув.              Дазай вздрагивает от неожиданности, когда Фëдор поддевает пальцем край бинта на шее и перерезает его. Осаму притягивают ближе, дышат прямо в ухо. Когда к шее прижимают лезвие, Дазай чувствует мурашки по телу. Он не уверен, из-за страха это или предвкушения.              — Если я убью тебя сейчас? — Осаму сглатывает, еле-еле разобрав слова. Ему приходится положить руки на чужие плечи, сжимая пальцами рубашку, чтобы не завалиться вперëд.              — Федя… — Дазай пугается, откидывая голову в сторону, когда лезвие прижимают сильнее. Не давят, как на руку, пытаясь прорезать всë глубже, но от этого не менее боязно.              — Очень опрометчиво было давать мне в руки лезвие и своë тело, если тебе правда жизнь дорога, — Достоевский не шевелится. Даже будто и не дышит.              — Ты не убьëшь меня, — Осаму знает. Осаму уверен. По крайней мере был.              Фëдор тихо усмехается, отнимая лезвие и прижимаясь к тому небольшому порезу, который оставил, губами. Он слизывает кровь Дазая, поддавшись секундному порыву, а потом слышит судорожный вздох и чувствует, как Осаму уткнулся лбом ему в плечо. Плечи Дазая затряслись от беззвучного смеха. Фëдор мог бы даже назвать его истерическим.              — На секунду мне показалось, что ты правда убьëшь меня, — выдавил Осаму, даже не обратив внимания, что кровь у него слизали. Ему ни капли не противно. Возможно, потому что ни одна мысль не может застрять в его голове и он даже не хочет осознавать произошедшее.              Достоевский ничего не говорит, отодвигая воротник домашней растянутой футболки (ну да, Дазай ведь дома) в сторону и оставляя порез на плече.              — Ты не хочешь умирать, — добивает Фëдор, отодвигая Осаму от себя, надавливая на его грудь рукой. Дазай вздыхает, понимая, что явно заляпает футболку кровью, но какая уже разница.              — Почему сразу не хочу? Очень даже, — Достоевский берëт руку, которую ещë не трогал. Он проводит кончиками пальцев по старым шрамам, замечая и несколько заживающих ран.              — Существовать ты не хочешь. И умирать тоже, просто не знаешь, как объяснить, — Фëдор, признаться, тоже не знает. — Ты бежишь от этого чувства, я прав?              — Нет, — Осаму чувствует, как у него пересыхает во рту, потому что, конечно, Достоевский прав. И от того, насколько легко и быстро он всë понимает, становится страшно.              Порез.              — И от одиночества. Агентство – не твой дом, ты это знаешь. А Мафия и подавно никогда им не была. У тебя нет дома, Осаму, ты один.              — Нет, Федя.              Порез.              — От сожалений. Если бы поторопился, был откровеннее, сделал по-другому… Они преследуют тебя в каждом шаге.              — Нет.              Порез. Ещë один.              Дазаю физически плохо. Его тошнит от взгляда на красные полосы на руках, мутит от запаха крови. Ему хочется провалиться куда-нибудь. Он не чувствует пальцев – настолько сильно Достоевский сжимает его запястье.              — Может, тебе надо принять эту реальность, а, Осаму? — Фëдор давит большим пальцем на свежую рану, проводит лезвием ещë несколько раз. Он вошëл во вкус, ему начинает нравиться доставлять боль. — Ту, где ты остался в одиночестве и никто не способен тебя понять.              — Больно, — Дазай не знает, о чëм говорит. Ему больно и хочется вырвать сердце из груди, потому что оно сжимается от каждого слова, отдаëтся гулом в ушах. Это неприятно, хочется оглохнуть и ничего и никогда не чувствовать. — Открой окно, пожалуйста.              — Тебе не стоило позволять мне, вот об этом думаешь? — Осаму плохо от этого разговора. Его вскрывают на живую (чего он, собственно, и хотел). Но, да, он думает о том, что не стоило позволять Фëдору. Если секундную мысль вообще можно охарактеризовать, как «думаю».              А главное, на чëм он зациклен, это именно то, что раскопал в нëм Достоевский. Если бы… Если бы… Если бы…              Когда ты думаешь о таком в одиночестве – это одно. Но чувствовать, как мысли наполняют голову, когда рядом есть кто-то – это совершенно другое. Дазай не знает, что ему стоит делать, чтобы это не происходило. Он не должен показывать свою уязвимость перед противником, без разницы какие будут обстоятельства. Если он не справится с этой простой задачей, то справится ли он хоть с чем-нибудь?              — Открой окно, Федя, — Осаму закрывает глаза, чувствуя, как Достоевский встаëт и отходит от кровати. Окно открывают нараспашку, Дазай вдыхает полной грудью, но всë ещë чувствует тошноту.              — Сейчас вернусь, — Фëдор уходит из комнаты.              Осаму наощупь шарит рукой по кровати, но не находит там то, что ему нужно. Приходится потянуться за коробкой и взять ещë одно лезвие.              Когда Достоевский возвращается, Дазай всë также сидит на кровати среди обрезков бинтов. Фëдор замечает, что и упаковка, и ещë одно лезвие лежит рядом, вздыхая. То, которое он использовал, он уже выбросил. А ещë порезов на руках стало явно больше, а на футболке на плече проступают кровавые пятна.              — Легче стало? — Достоевский присаживается рядом, замечая, что глаза у Осаму закрыты.              — Нет, — хрипит Дазай, вздрагивая, когда чувствует прикосновение холодной и мокрой (из-за перекиси) ваты к порезам. — Я просто не могу сосредоточиться на мыслях, пока сосредоточен на боли, и они исчезают сами собой.              Фëдор молча давит Осаму на затылок, чтобы тот уткнулся лбом ему в плечо, и продолжает монотонно обрабатывать чужие руки перекисью. Потом приходится вновь сдвинуть футболку, чтобы обработать и плечо тоже. Когда Дазай успел добавить к тому, что оставил Достоевский, ещë пару десятков новых ран – неизвестно. Наверное, Фëдор просто долго копался на кухне.              — Может, прикрыть окно? — становится холодно.              — Не нужно.              Фëдор заматывает руки бинтами, махнув рукой на шею и плечо. Осаму просто позволяет ему это сделать, приходя в себя. Ему ужасно больно, но он чувствует, как боль его успокаивает, и этого достаточно.              — Я только не понимаю, почему ты мне позволил.              — Врагов держи близко, — Дазай поднимает голову, взглянув на Достоевского мутными глазами, и слабо улыбается. Не натянуто, как обычно, но как-то по-своему жутковато.              Фëдор ëжится. В следующий раз, – он уверен, – Осаму узнает его секреты.