Мы снились друг другу всю ночь напролет

Я не могу заснуть, и так бывает всегда,

Когда восходит твоя одинокая звезда,

Катящаяся вдаль на спицах лучей,

Далекое светило беззвездных ночей.

Я начинаю вспоминать.

Мы были поджары как пара гончих псов,

Нас сводил с ума наш здоровый пот,

Мы чуяли друг друга через стены домов,

И снились друг другу всю ночь напролет.

Мы боялись себя, мы дичились судьбы.

Весь мир, кроме нас знал нашу мечту:

Обнять эту ночь, когда где все окна слепы,

И раздавить в объятьях ее пустоту.

Но я сидел с тобой, не касаясь руки,

Слушал твой голос как радио небес,

Заполняющее музыкой город тоски,

Зовущее оленей в безвыходный лес.

Nautilus Pompilius "Бегущая вдаль"

— Давай в гляделки, — предлагает он, и тут же вперивает в меня свой взгляд. Шкодливая улыбка мигом исчезает, и он смотрит широко распахнутыми глазами, будто на его лице остались только они одни и больше ничего. Я моргаю в последний раз и тоже смотрю на него, в его глазища, знакомые лучше своих. Свои скучно разглядывать в холоде зеркальной поверхности, а его — живые-преживые... В них мешается зеленое с бурым, как лес, как теплая мутная вода зацветшего пруда, в них вспыхивают искры, в них блуждают слова и мысли, в них весь мир втягивается со свистом как в черную дыру, в эти два маленьких отверстия зрачков, обрамленных зеленью, совершенно дикой и первобытной, природной, нечеловеческой... А вокруг светлые золотые ресницы. Меня слегка ведёт, и я выныриваю из этих омутов, скольжу взглядом по лицу, уже слезящимися в уголках глазами, в которых всё ломается и плывёт, вижу как губы его искривляются еле сдерживаемой улыбкой. Вокруг кто-то ходит, возится, смеется, а мы смотрим друг на друга через всё купе, через проход между сидениями. Мимо протискивается Саня, закрывая обзор, а значит — игра окончена, потому что смотреть надо неотрывно. Андрей сердито хлопает его вдогонку по заднице. — Куда ты прешся, не видишь, люди играют! — Да не вижу! В другом месте поиграйте. Человеку что теперь, в сортир нельзя сходить? — Животное! — картинно всплескивает руками Карл. Он встает и тянет меня за руку. — Пошли, — неопределенно зовёт он. — Куда, — упираюсь я, развалившись на сидении. — Там доиграем. — Да ну... Охота тебе. Лучше давай тут во что-то поиграем. — В дурачка, — свешивается сверху лохматая башка Ромео. — А давай, — соглашаюсь я. Андрей ещё мгновение держит мой рукав, а потом выпускает, и идёт куда-то по проходу между сидениями. — Куда?.. — спрашиваю я в его удаляющуюся спину. — Так... Пройдусь. Сидеть надоело, — бросает он и исчезает. Мне отчего-то кажется, что надо было за ним пойти, но мне лень двигаться и хочется спать. Я вытираю глаза со все ещё мокрыми после игры в гляделки ресницами. Рома сваливается с полки и быстро раскидывает карты на нас и на ушедшего Саню в три кучки по семь карт. Остаток колоды кладёт между мокрыми кругами на столе от стаканов и кожурками от колбасы, под низ подсовывает козырь. — Трефы, — говорит Рома и сгребает со стола свои карты. Я беру свои. Ждём только Сашу. Пока ждём, Ромео спрашивает: — Че Андрюха такой загадочный? Курить что ли пошел? — Да он всегда такой, — поясняю я для Ромы, который действительно знает его ещё маловато. — Погуляет и придёт. Возвращается Саша, весь умытый, свежий, с мокрой башкой. Падает на сидение рядом. Мы суем ему карты. — А я не видел, как раздавали. Может вы мне там подмешали чего, черти. Мы божимся, что всё честно. Он наконец-то соглашается, и пока он мешает свои карты, размещает их в пальцах веером, Рома подмигивает мне. Вот жук. Игра идёт своим чередом, первым выхожу я, а потом Рома с наслаждением нахлобучивает Саню. Играем ещё раз, и ещё, потом надоедает. — Карл-то где? — лениво спрашивает Саша, заглядывая поочереди во все стаканы в поисках чего-нибудь попить. — Гуляет. Через какое-то время я, не выдержав, иду поискать его. За окнами уже стемнело, и во всем поезде включили свет. Хватаясь за поручни, запинаясь о чьи-то сумки и уворачиваясь от свисающих с полок ног, я проталкиваюсь через наш вагон, а потом и через следующий. В очередном тамбуре сталкиваюсь со своей потеряшкой. Он стоит и без толку щелкает какой-то металлической зажигалкой перед своей сигаретой. По всей его сгорбленной фигуре, по невнятному бормотанию себе под нос ясно, что он где-то успел основательно накатить. — Оооо, Яша-Яш-ка, — улыбается он, шатаясь в пустом тамбуре как последняя сига в пачке. Поезд качает, и я вцепляюсь в стенку рядом с ним. Отбираю зажигалку, щёлкаю — действительно не работает. На ее блестящем боку стоит эмблема железной дороги. — Это ещё откуда? — Проводницы подарили. — Хороший подарок, — бормочу я, доставая из кармана собственную зипу. Прикуриваю ему, и он, затянувшись разок, передает сигарету мне. В тамбуре дует из окна свежий ветер, и вообще — благодать по сравнению с душным вагоном. Я затягиваюсь с наслаждением и наконец спрашиваю: — Ты где шлялся-то? Кто тебя наугощал так? — Ребята там, — он махнул рукой, — дембеля. Напились, страшно хотели петь, а гитарист их... уснул, короче, совсем намертво. Вот я им предложил... Играл, играл им, потом проводницы у них забрали гитару, чтоб того... нормальным людям ехать не мешали. И меня вместе с гитарой. И я ещё им немножко поиграл... тихонько, чтоб дембеля не слышали. Я рассмеялся, снова забирая у него сигарету и прикладываясь к ней. — Ты их песни знаешь что ли? — Да я так, подобрал... Они поют своё, я им что-то своё играю... Мы громко расхохотались. Открылась дверь в вагон, и высунулась круглая голова проводницы: — Андрюша, ты свой вагон-то найдёшь, нет? — А за мной пришли уже, — разулыбался Андрей, приобнимая меня за шею. — Ой, хорошо как! А то скоро свет отключать будут, не дойдешь сам. Она нырнула обратно в свой вагон. А я подумал — вот эта женщина отобрала у целого стада пьянющих дембелей гитару в самый разгар их веселья... Какой там коня на скаку остановить, херня полная. Мы молча докурили, и я выкинул окурок в окно. Там, в темноте, замелькали огни приближающегося города. Мы стояли, прижавшись друг к другу горячими от жары плечами, а спинами к холодной металлической обшивке тамбура. — Ты че ушёл-то? — спросил я, скосив на него глаза. — Да надоели все, — беззлобно протянул Карл. — Нахуй их всех, давай вот сойдем щас и убежим куда-нибудь? Поезд натужно выдохнул какими-то своими механизмами и начал тормозить. За окном были фонари, вокзал, работники в оранжевых жилетах... Проводница вышла снова, прошла мимо нас и открыла двери. — Да куда... Он стянул с моей головы непонятно зачем болтающиеся там темные очки и напялил их на себя. — Да за пивом, сгоняем, а? — Какое тебе пиво? — прокряхтел я, уже спрыгивая вслед за ним на перрон. — Ну за мороженым. А пиво на утро. — Стоянка двадцать минут! Мальчики, далеко не уходите. Андрей схватил меня за руку, и мы побежали куда-то наобум, шлепая резиновыми тапками, сквозь пахнущую летним вечером прохладу, сквозь каких-то людей с сумками, носильщиков, охранников... Когда мы вбегали обратно на платформу, прижимая к груди запотевшие банки пива и помятое эскимо, поезд уже издавал угрожающее фырканье, готовясь отправляться. Из тамбура махали андреевы знакомые проводницы, единственные во всем составе ещё не закрывшие дверь. Мы взлетели по ступенькам под их причитания, раскрасневшиеся и задыхающиеся от бега. Кудрявая проводница помоложе сунула нам полотенце с напутствием: — Заверните, чтоб никто не видел! Мы завернули наше пиво в полотенце и нырнули в духоту вагона, где уже пригасили лампы, свет был совсем слабый, ночной. Поезд тронулся и поплыл сквозь темноту, плавно покачиваясь и постукивая колесами. Мы пролавировали через два вагона до наших и наконец плюхнулись на сидения. Ребята смерили нас сонными взглядами. Саня с нижней полки, где задремал, а Рома с боковушки, куда пересел, и теперь отгадывал кроссворд с какой-то старушкой, склонившись над столом и подметая его своими патлами. Мы молча, все ещё тяжело дыша, вывалили на стол мороженое и пиво. Старушка покачала головой то ли с осуждением, то ли с уважением. — Вы откуда такие красавцы? — отмерев спросил Ромео. — Из магаза, — ответил я, откидывая со лба мокрые от пота волосы. Саня потянул руки к пиву. — Ну-ка! — Андрюха отодвинул от него банку, а потом и вовсе сгреб их все в сумку, стоящую под столом. — Попрошу без рук. Это нам на завтра. Сегодня только мороженое. — Ну... И на том спасибо, братцы. Мы схватили себе по эскимо, развернули фольгу и вгрызлись со всей жадностью. Рома настойчиво по-джентельменски предлагал свое эскимо старушке, та отказывалась. Порешили на том, что разделили ее пополам, отломив одну из половинок в старушкину кружку. Потом, развалившись на нижних полках, мы болтали, периодически прерываемые шипением соседей, которым казалось, что для жарких споров о том, является ли "Сектор газа" панком или нет, уже слишком позднее время. Наконец, Рома отбыл наверх спать, неуклюже подтянувшись и чуть не свалившись на голову Сане. Я тоже хотел пойти наверх, но обнаружил, что облокотившийся на меня Андрей уже уснул. Ну я и лег, как был — на нижней полке с ним, положившим голову на мое бедро. Не успеваю я уснуть, как слышу: — Знаешь, чего бы мне хотелось? — проснувшись, мутным сонным голосом говорит Карл, — Мне бы хотелось, чтобы лето никогда не кончалось. — А мне бы хотелось, чтобы ты мне ноги не отдавливал. — Обойдешься, — мычит он, и, обняв мои ноги, устраивается удобнее. Перед тем, как провалиться в сон, я какое-то время ещё слушал мерное постукивание колес и с закрытыми глазами чувствовал, как лечу сквозь пространство и время вперёд, и даже если поезд встанет, я всё равно буду лететь и лететь, плыть через ночной воздух, как через темную прохладную воду. Через это лето, которое не кончится по крайней мере ближайшие два месяца. Карл продолжал что-то вещать, и я почувствовал, что лицо его наклонилось ко мне совсем близко, и он замолк на полуслове. Я поднял глаза. Он дышал мне в ухо, старательно отводя глаза. Но тут вдруг, будто с размаху, клюнул меня в щеку, а потом, без всякой паузы на осмысление, прижался к моим губам. Губы его беспокойно заскользили по моим, я скользнул языком в его рот, пересчитывая зубы. Я схватился за его плечо, кожа была горячей, почти обжигающей, будто у Андрея была сильная температура. Тут вдруг я ощутил то самое чувство, когда во время сна начинаешь просыпаться — я почувствовал собственное тело, лежащее на кровати. Сознание настойчиво потянуло в него, но просыпаться мне не особо хотелось, я попытался забыться, вернуться обратно, я заскользил губами по губам Андрея, схватился руками за его плечи, но он уже застыл как кукла, и сон стал осыпаться крупными кусками, возвращая меня в реальность. Я проснулся. Настоящий Андрей действительно очень горячим ото сна лбом упирался мне в плечо, за ночь каким-то образом переползя на койке выше и почти вытеснив меня так, что я висел на самом краю, а он как ни в чем не бывало вытянулся у стенки. Жар будто перетек от Карла ко мне, прилил к щекам. Блять, что за сны такие. Стыдно было до ужаса. Мало того, что приснилось такое, так я ещё и не против был, а очень даже за. А если бы на самом деле?.. Я какое-то время ещё попялился в заменявшую мне потолок верхнюю полку и встал, неловко ухватившись за стол, на котором грохнули стаканы в подстаканниках. Сел на краю, а Андрей улегся удобнее, подтянув под себя мою подушку. Спутанные волосы разметались вокруг головы. Во сне он уже заранее хмурился в ожидании похмельного утра. Чёрт с ним, приснилось и приснилось. Это же Андрюха. Меня как-то сразу отпустило. — Проснулись, голубки? Я глянул на Саню. Тот не спал видимо уже давно, он сидел на полке, вытянув ноги, и читал не понятно откуда взявшуюся газету. Над его головой с верхней полки свешивалась рука Ромы. Циферблат часов блестел на солнце. Я вяло и беззлобно огрызнулся, просто чтоб не оставлять его слова без комментариев: — Сам такой. Он пожал плечами, мол, как скажешь, и скрылся за газетой. Я устроился, забравшись с ногами на сидение, и загородился со своей тетрадью от всего мира. От всего мира, разумеется, за исключением Карла. Ему одному было позволено смотреть мне через плечо, когда я писал или рисовал, все другие могли видеть только результат моих творческих исканий, а никак не процесс, когда я черкался на бумаге, по многу раз переставляя местами строки, жонглировал словами, и постепенно из этой каши рождалось что-то вроде текста для песни. Песней это становилось только когда за дело брался Андрей. Пока же он только терпеливо наблюдал, устроив подбородок у меня на плече. Пришла в голову ассоциация, которую я сразу мысленно подтвердил — действительно, голова его была именно на моём левом плече. Было то самое время, когда где-то в середине дня все намного устают друг от друга, прекращаются разговоры, песни, игры, шутки. Все утыкаются в свои дела, кто-то читает, кто-то дремлет, кто-то смотрит в окно. А мы с Андреем сидели, склонившись вдвоем над моей тетрадью. Быть может, прошло около часа этой приятной тишины, когда выспавшийся Рома решил разобраться с насущными вопросами нашей концертной деятельности. Например, его живо взволновал вопрос, с каким сет-листом мы будем выступать на фесте, не далее как послезавтра. Он посотрясал воздух риторическими рассуждениями, а затем задал вопрос Карлу. Он в ответ улыбнулся тонкой нежной улыбкой, а взгляд был отсутствующий. Так он выглядел, когда глубоко задумывался о своём. Он будто выныривал из этих незримых глубин, но не весь, не целиком. Выдернуть его оттуда насильно было нельзя, только потормошить слегка и ждать. И смириться с тем, что твои разговоры всегда проигрывают его бесконечному внутреннему монологу. Я знал это, а другие почему-то не понимали. Дергали его, раздражались, что не слушает и не реагирует. Вот и сейчас. — Ау, Андрюх! Рома пощелкал пальцами. Андрей нахмурился, несколько раз моргнул и глянул сразу обиженно и враждебно. — Чё? — Хуй через плечо, Андрюх, — ожидаемо огрызнулся Ромео. — Я говорю, ты сет-лист составил? И надо решить, как мне играть "Птицу", как репетировали или как ты придумал по-новому? — Да нахуй он нужен, — проигнорировав второй вопрос, Карл уцепился за свою любимую тему для споров. — Так я ж составил, — негромко ответил я. Он хлопнул меня по колену, сразу растеряв желание спорить. — Ну вот видишь, Ромыч, че от меня-то надо? — Так ты посмотри его хотя бы, а то потом начнётся опять... — Рома снял очки и стал неторопливо протирать их краем футболки. — Хули начнётся-то? — Начнётся, что ты ему следовать не будешь, опять поскачешь там на сцене петь чё хочешь, ни на кого не глядя. — Блять... А чё нет-то? Мы рокеры или кто, или симфонический оркестр? — Да ёпта, потому что так не делается, мы ж не импровизируем, а репертуар играем... — Да ты, Андрюх, — вклинился Садовник, — ещё скажи, что нам по нотам играть не надо, а надо лупить наугад, как нравится... Барон, ну скажи? И, конечно, они были правы. Но с Андреем так нельзя, нельзя с ним спорить и давить коллективным мнением. Взгляд Карла метнулся ко мне как птица в спасительную сень деревьев. Как нож в доску. Я вздохнул и на секунду прикрыл глаза. — Да всё будет нормально, ребята, — проговорил я, успокаивающе. — Разберёмся, ну. Чего вы? Рома раздраженно отвернулся, судя по всему сдерживая желание закатить глаза, Саня вздохнул и покачал головой. Я как всегда, ни тем, ни этим. Как амортизатор между ними. Я уткнулся в свою тетрадь. Острый подбородок Карла удовлетворенно вернулся обратно на моё плечо. Конечно, сейчас о том, чтобы писать не могло быть и речи. Мысли-строчки рассыпались и разбежались, спугнутые этим коротким бытовым конфликтом. Я перечитал то, что было написано только что и с ужасом понял, что это всё полное говно. Я торопливо перелистнул страницу, чтобы не видеть написанное, рациональной своей частью я знал, что вычитывать всё надо по прошествии времени и явно с другим настроением. Поэтому я стал чертить на новой странице узоры: крючковатые деревья, птиц, звезды с глазами внутри. Получалась какая-то плохая иллюстрация к песне "сказочная тайга". Посему я пририсовал в чаще леса рогатую фигуру сатаны. Понаблюдав за мной какое-то время, Андрей видимо пришел к такой же ассоциации и сказал негромко: — Пририсуй ещё косматого геолога. Я одобрительно хмыкнул, чтобы показать, что его ассоциация абсолютно верная. Но пририсовал вместо геолога самого Карла, узнаваемого по длинным волосам и усам, в ватнике и шапке ушанке. Тогда он видимо созрел для некоторой уступки и чуть ворчливо проговорил: — Ну ладно, давай свой сет-лист, посмотрим, чё там. Рома издал неразборчивый хрюкающий звук. Я проигнорировал его и перевернул несколько страниц, чтобы добраться до сет-листа, представляющего из себя просто последовательность названий наших песен. — Я подобрал, чтобы однообразные рядом не стояли, но при этом, чтобы между песен не надо было серьезно перестраивать инструменты туда-сюда. Карл важно уставился на написанное. — Может полиричнее что-то в конец? ("Дороги," — подсказал я) Можно и "дороги"... А так хорошо. Тааак... Казанова в середине, правильно... А че ты "доктора" не вставил? Я замялся. Песня была сентиментальная, написанная мной, когда я попал в больницу с воспалением лёгких. Мне она нравилась, но я знал, что Карлу не очень. Должно быть, потому что это было моё личное переживание, а не наше общее. Он в больнице не лежал и песню, по собственным словам, не чувствовал. А я провалялся тогда на больничной койке месяц с лишним, а из-за карантина ко мне не пускали никого, и с Андреем и ребятами я виделся только через окно. Он даже играл мне на гитаре из больничного двора, когда было совсем невтерпёж поделиться чем-то новым. Охранники уж так его гоняли, ух. Мешает больным отдыхать. В его отсутствие я только писал, немного рисовал и читал скучноватые книги из больничной библиотеки. Из всего моего творчества того месяца вышло только одно — эта песня. Песня, в которой в куплете, состоящем из трех повторяющихся слов, хриплым громким шепотом пел я. — Давай вставим, — сказал Андрей, уводя глаза куда-то к стоящему на столе стакану с остывшим чаем. — Да ну его. — Ну ты же хочешь. — Да хуй с ним, не обязательно. — Кончай ломаться, — не выдержал Саня. — Песня охуенная, и людям она заходит. Не знаю, чё на Карла за уступчивость нашла, но пользуйся пока можно. — Да в смысле уступчивость... Я когда что-то плохое про неё говорил? А, Яш? Он взъерошил мне волосы. Я миролюбиво пожал плечами. — Слушайте, пацаны, а может "скованные" поставить в конец? — подал голос Рома. Я задумался, Карл тоже. — А можно. Мрачненько так закончить, может и будет самое то. — После "дорог"? — После "дорог". Он принялся черкаться в моем списке, переставляя песни. Куда-то в середину размашисто вписал "Доктора". В нашем номере было две односпальные кровати и разложенный диван. — Ооо, пацаны, это для вас специально, — заржал Рома, широким жестом указывая на диван. Я упал на диван вниз лицом, не раздеваясь. — Да мне вообще похуй, хоть все втроем тут ложитесь, только спать не мешайте. — Нет уж, мы с Саней, пожалуй, вам мешать не будем. Я немного полежал так, пока не нашел в себе силы стянуть свитер и джинсы. Скомкал их и бросил, не глядя, куда-то в сторону. Судя по негромкому "ой", попал в Андрея. — Я тебе всё равно не заплачу, не надо мне тут стриптиз устраивать, — хихикнул он. Я успел уснуть, и проснулся, когда свет в номере уже был выключен, и он стал вытряхивать меня из одеяла, которое тоже оказалось одно на двоих. А я так уютно завернулся в него... Он укрыл нас обоих, и его спина наконец прижалась к моей и ненадолго затихла. Спустя не более двух минут он заворочался, перевернулся, уткнулся лбом куда-то мне между лопаток и пробубнил шепотом: — Ты спишь? — Да. Он замолчал. — Чё ты хотел-то? — сдался я. — Да холодно, с-сука. Эти пидоры окно открыли, блин... — Сам пидор, — с готовностью донеслось со стороны одной из кроватей. — Так пусть закроют, — пробормотал я. — Закрыли уже, всё равно холодно. — Ну... Свитер надень мой. — Да я и так. — Ну и спи тогда. Андрей мстительно прислонил свои ледяные ступни к моим. Я аж дёрнулся. — Ай, бля! — Ну дай погреться хоть. — Если вы не завалите ебальники прямо сейчас, я вас так погрею всех, — донесся голос Сани. Отчего-то стало очень смешно, и мы, давя смешки, толкались на своём диване. Наконец, Карл оплёл меня своими холодными руками и ногами и успокоился. А я почему-то долго ещё не мог уснуть. Лежал и смотрел в потолок, по которому полосами скользил свет — автомобили своими фарами старались заглянуть в наши окна. Голова Андрея лежала у меня на груди, и я старался дышать тише и медленнее, чтобы не мешать ему. Я подстроился и стал дышать с ним в такт, и на какой-то миг мне подумалось, что мы как один человек, зачем-то разложенный на два тела. И что мы сейчас полежим-полежим так, да и сплавимся наконец в одно целое. Такая была пьяная приятная мысль. Завтра нас ждал первый концерт в туре, а это всегда волнительно. Ну ладно, чтобы лишний раз не выебываться — не так уж много у нас пока было этих первых разов, чтобы говорить "всегда". Я проснулся, путаясь в обрывках быстро забывающегося сна. Проснулся взмокшим от пота, торопливо скинул с себя влажное одеяло. Карлова уже не было рядом, а с кухни доносились звуки гитары. Были у него такие приступы жаворонизма. Особенно, когда он волновался. Волновался он сегодня порядочно, раз решил порепетировать, причем почему-то мои партии. Я тяжело поднялся и потащился на кухню. Сел, согнув ногу и поставив ее на табуретку так, что можно было упереть подбородок в колено. За окном давно встало солнце, но воздух из форточки был ещё утренний, с тем самым свежим запахом, который бывает только летом. Карл играл мою партию из "Доктора", случайно кажется перевирая аккорды, а я смотрел, как за окном колыхались от ветра деревья, похожие на зеленое шумящее море. Я подумал почему-то — у всех иногда бывают такие мысли — что я навсегда запомню этот момент. Это оказалось правдой, хоть в этом моменте и не было ничего особенного. Впоследствии я часто вспоминал именно этот момент нашего бесконечного лета. Хотя хороших лет у нас было ещё много, прежде чем наступили времена похуже и времена хуже некуда. Всё пошло наперекосяк — Карл нашел себе девушку, пристрастившую его к наркотикам, всё разлетелось, разладилось, и сколько я не пытался собрать обратно, какой-нибудь мелкий осколок все равно ускользал. Трамвай полз, казалось, слишком медленно, но сейчас ночью он был спасением, был единственной возможностью добраться к Андрею. Звонок Марты, захлебывающейся, испуганной, застал меня как всегда в одиночестве пьющим и жалеющим себя. Сейчас выпитое отзывалось тяжестью в голове, но я уже совершенно протрезвел от страха. Пустой трамвай вез меня через город. На своем месте дремала кондукторша. Во сне ее сильно накрашенное лицо выглядело старым и уставшим. "Яша, умоляю тебя... У него какой-то приступ, я не знаю, может быть передоз... Скорая... Приезжай... Мне страшно, вдруг он..." Долбоеб, придурок конченый, ебаный торчок. Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Не уйти от тебя, не забыть, не бросить. В окно я увидел, как мужчина бьет свою собаку. Картинка эта проплыла мимо меня каким-то сюрреалистичным видением, и через секунду я уже не мог быть уверен, что мне в темноте не показалось. Но зрелище это вызвало во мне тяжелое чувство, горло сжало беспомощным спазмом, будто я готов был разрыдаться. Каждая бесконечно тянущаяся минута в этом покачивающемся на рельсах трамвае была минутой агонии, минутой долгого ожидания скорой, минутой, в которую Андрей мог просто перестать дышать. И я не знал, что с ним. Я никак не мог помочь ему здесь, да и там никак. Всё зависело только от скорой. Где-то там она неслась через город, через ночной город, с пустыми широкими улицами. Может даже не включала сирену. Я нервничал так, что уже перестал это ощущать. Я сидел, вцепившись пальцами в собственные плечи, и тупо смотрел в окно. "Пожалуйста, пожалуйста," — в каком-то беспамятстве повторял я про себя, будто молитву кому-то, в кого я не очень то верил. Мысли мои застыли и никуда не двигались. Я чувствовал себя, как будто меня связали по рукам и ногам, обездвижили. Весь мир плыл мимо меня, я видел всё четко, но ничего не воспринимал. На остановке я выскочил из трамвая и побежал, не разбирая дороги. Успел к тому моменту, когда Карла уже несли на носилках по лестнице, я бросился к нему, быстро и бессмысленно ощупал его лицо, руки, чувствуя жар его кожи. Жив, жив, господи... На Машу страшно было смотреть. Я быстро взял ее за руки и выпустил. — Отдохни... Пожалуйста. Я буду с ним. Я... Я не смог сказать ей, что всё будет хорошо, не смог сказать, чтобы не волновалась. Это было просто невозможно. Я прошел за ним в скорую. Врачи уже что-то делали над ним, подключали капельницы, а я не мог выпустить его, всё держал за что-то, за руку, да хоть за ногу, пока врачи отталкивали молча мою руку, ничего не пытаясь мне сказать. Потом кто-то из них сказал вполголоса — риск миновал. Это значило — он будет жить, он уже не умрёт. Я на трясущихся ногах опустился на сидение. Машинально взял в зубы сигарету. — Не курить, вы что с ума сошли, — сказала мне медсестра. Я убрал сигарету куда-то в карман, и вдруг разрыдался. По-настоящему разрыдался, чего со мной никогда не было. — Вам дорог этот молодой человек? — вдруг спросил меня немолодой и очень усталый на вид врач. Я выдохнул шепотом: — Очень. Он мнет губами, заглянув внимательнее в мое лицо. — Тогда помогайте ему бросить. Он сам не справится. Это всё очень серьёзно. Вы понимаете? Я понимаю. Но впоследствии этот разговор напрочь испаряется из моей головы, скрытый другими потрясениями ночи. И вот я снова еду домой. Такое ощущение, что трамвай тот же, но я будто пережил целую жизнь. Хмурое серое утро, меня толкают плечами люди, спешащие на работу. Обычные нормальные люди, которые наркотики видели только в кино и в социальной рекламе об их ужасном вреде. Я чувствую себя таким опустошенным, будто меня выели ложкой как вареное яйцо, одна скорлупа осталась. Я прижимаюсь плечом к влажному запотевшему стеклу. Чего я ожидал от него? Что он бросится мне на шею после этой ночи, которую я провел на коленях возле его койки, положив голову в ногах, как верный пёс? Что очнувшись, он все резко осознает и решит бросить? — Че пришел? — спросил он у меня. Вот и вся благодарность. Впрочем, благодарить меня и не за что, я ничем ему не помог, да и не мог помочь. Маша вызвала скорую, врачи откачали, а я... Рыдал у него на груди? За что тут благодарить? — Нечего бегать за мной. Ушел — ну и пиздуй. Вот и всё. Я прижимаюсь к мокрому холодному стеклу лбом и стону вслух, пугая окружающих. Бессонная ночь в напряжении и похмелье отзываются в голове болью, будто в правый глаз воткнули тупой гвоздь и медленно поворачивают. Я закрываю глаз рукой, будто он вытекает из глазницы. Звонит Марта. Я не хочу говорить, но беру трубку, потому что она ни в чем не виновата. Говорю с ней о Карле, слышу будто со стороны, как пусто и глухо звучит мой голос. Она обещает приехать и поговорить с ним сама. Она все понимает. То, что он послал меня ожидаемо и совершенно не удивительно. Обоим нам понятно так же и то, что ей не хочется говорить с ним опять о том же самом, опять пытаться спасти того, кто не хочет быть спасенным. Я опять вспоминаю его слова на интервью. — Какой конфликт, я вас умоляю. Яков ушел сам и никто его тут не держал. Мы уже и гитариста нового нашли, да, сразу. Мало их что ли? Ему я желаю удачи, в переходах играть — это тоже работа... А у нас всё хорошо, работа продолжается. Ага, хорошо всё у него. Охуенно просто. Это равнодушное "Яков" резануло тогда больше всех других слов. Хоть по фамилии бы назвал, и то бы не звучало так... по-чужому. Как будто не знакомы. Телефон опять вибрирует. Номер незнакомый, надо бы сбросить, но я отвечаю, потому что в голове проносится сотня глупых неправдоподобных параноидальных мыслей — что звонят из больницы, сообщить, что Андрей... — Это ты, Яша? В трубке голос, кажущийся очень и очень знакомым. Но я не могу понять кто это. — Вроде я, — отвечаю осторожно. — Слышала ты из группы ушёл, — с какой-то затаенной веселостью говорит голос. — Выходит, и у тебя с Андрюшенькой нихуя не вышло, да? Ваша охуеть какая большая и светлая любовь, особая связь, про которую он мне втирал, тоже прошла, да? Удивительно как. А знаешь почему? Да потому что он и тебя тоже никогда не любил, Барончик. Так, потрахал, пока удобно, и бросил. — Иди нахуй, ты, сука, — ору я совершенно отвратительно и на себя не похоже, люди в трамвае отшатываются от меня не смотря на давку, но я не вижу их, меня как будто ударили по голове и всадили в живот длинный длинный холодный нож для мяса. Я, конечно, узнал Янкин голос с первой ее фразы про Андрея, сразу сердце схватило так, что я не мог ничего выговорить и позволил ей вылить этот яд на меня, вылить это бессмысленное спустя столько лет злорадство. Неужели ее не отпускало всё это время?.. Впрочем, на ее чувства мне было в этот момент настолько насрать, насколько это вообще возможно. Ебаная тварь, вот надо же было позвонить сейчас, не раньше, не позже, а именно сейчас. Добить своей хуйней про любовь... Она как тогда не понимала, так и сейчас нихуя не понимает — потрахал и бросил... Это тебя, блядь, потрахали и бросили, а меня даже трахать не думали... Сука... Я, ничего не видя, вываливаюсь не на своей остановке, и меня тут же рвет пустым желудочным соком от голода и нервов. Я сажусь на скамейку, и мне уже себя ни сколько не жалко, только мерзко, как будто на себя со стороны посмотрел. Когда немного отпускает, и перед глазами рассеивается темнота, я думаю о Марте. Только бы ей не позвонила эта мразь. Я торопливо звоню ей сам. — Алё, Барош, — голос тихий и усталый, но такой какой-то печально-ласковый, что в носу на секунду начинает щипать. Мне жаль ее, такую хорошую, тоже любящую Карла. Она не заслужила того, что происходит и происходило. Я может и заслужил где-то, но она — нет. — Маш, — начинаю я, и приходится прокашляться, потому что голос срывается, хриплый и чужой. — Маш, если тебе Немка позвонит, не бери трубку, ладно? — Что случилось? — Да так... Щас номер скину, чтобы ты знала, что это она и не взяла. — Она тебе что ли позвонила? — Да, — отвечаю я коротко. — Не обращай на нее внимание, — говорит Марта и ее голос как будто гладит меня по голове, как мамина рука в детстве во время болезни. — Ты как вообще? Хоть до дома добрался? — Еду ещё, — выдыхаю я. Мне очень хочется сказать ей что-то хорошее. — Маш, ты главное сама будь в порядке. — И ты, — тихо отвечает она. Мы отключаемся. Мне хочется выть. Я закуриваю ту самую сигарету, которую доставал в кабине скорой помощи. Она в кармане слегка просыпалась, но я все равно беру именно ее. Курю и как будто становится чуть сноснее. Появляются силы подняться и пойти в сторону дома, крепко обхватив самого себя за плечи, потому что накатывает какая-то ознобная зябкость. Дома я падаю на диван и отключаюсь, проваливаюсь в спасительную темноту. Просыпаюсь весь потный, в душной комнате, с головой, которая заболела ещё сильнее. Открываю все окна, держась рукой за глаз, будто он от боли мог выпасть из глазницы, иду на кухню. Заставляю себя выпить воды и запихнуть в себя какую-то еду из холодильника — сосиски, колбасу, хлеб. Падаю обратно на диван. Перед тем, как снова уснуть, мучаюсь, переворачиваясь с боку на бок и пытаясь понять, на каком боку голова болит чуть меньше. Зачем-то приходит мысль о том, что я оставил у Андрея свою куртку, и так и не собрался забрать. Оставил ее ему, когда все ещё было... Ну не то, чтобы нормально, но не как сейчас. Мы тогда шли из бара, я накрыл его плечи курткой, а сам шел и мерз жутко — такой вот никем особо не оцененный джентльменский жест. Он жмурился, то и дело ныряя носом в ворот куртки, и нес свой пьяный бред — любимую шарманку про параллельные вселенные. Это был единственный хороший день среди кучи плохих и очень плохих. Он был, конечно, угашенный, но в меру, даже казался трезвым. Кто-то, чуть хуже знающий его, мог принять его за трезвого, но не я. Потом мы пили все вместе, а провожать его до дома пошел один я. Саня даже сказал мне: "Я б с вами пошел, но вы там лучше вдвоем перетрите, может утрясется все как-то". И мне в эту ночь действительно казалось, что все может утрястись. Просто так, от того, что мы не собачились, не игнорировали друг друга, а в кое-то веки просто шли плечом к плечу, слегка толкая друг друга, и болтали. Карл залез на высокий поребрик и сверзился с него, а я не успел поймать. Колено разбил. Дома у него я обрабатывал это колено зелёнкой, как мама в детстве. И когда стоял перед ним на коленях, не удержался и подул на рану — у кошки боли, у собачки боли, а у Андрюшеньки... Он захихикал. А потом протянул: — Ну че это... Пусть у них тоже не болит. — Пусть. Я шепотом согласился и поцеловал его в острое колено, другое, здоровое. Повело меня куда-то не туда, короче. Я поднял взгляд и встретился глазами с глазами Карла, зелёными, глубокими и мутными как теплая стоялая вода летом в озере на даче. Он шумно сглотнул. — Ты со мной не играйся, Яшка, — хрипло проговорил он. — Если трахаться не собираешься, не дразни. Последняя фраза шутливая, но было ощущение, что можно на это его предложение согласиться. Да трахни уже, за чем дело стало, — с какой-то глухой тоской думаю я, но вслух, конечно, не говорю. Он как будто выжидает какое-то строго определенное время, а потом говорит спокойно: — Давай спать. Я киваю и отстраняюсь от него и его острых коленей. Мы молча ложимся, он на кровать, я на диван, и магия вечера рассеивается без следа. А когда я утром уезжаю, надо заехать к маме — обещал, Андрей еще спит, во сне совершенно невинный, и курткой моей, дурак, укрывается. Так и оставил. Потом, конечно, всё похерилось уже окончательно. Когда я просыпаюсь снова, насмотревшись вдоволь неясных и тревожных снов, где я бесконечно вытряхивал из постели каких-то личинок, и было что-то ещё, ускользнувшее из памяти сразу после пробуждения, я долго лежу на диване и смотрю на пятно на потолке. Оно расплывается звездой. Сколько раз я уже разглядывал это пятно, обводя мысленным взором, превращая в одну из своих звёздочек. Такие звёздочки Андрей набил на своем левом плече когда-то в первые годы нашей группы. Сколько раз мы лежали здесь оба, под этими домашними звёздами? Разглядывали их, слагали в созвездия... Опять растравил себя, сейчас опять начну жалеть, баюкать свою обиду. Бесконечно прокручивать в голове одни и те же сто раз передуманные мысли — почему, зачем, как так вышло, за что, а я... а он мне... Я встал и включил магнитофон. Зло выкрутил ручку на полную громкость. Стояла кассета "Короля и шута", и это было то, что нужно. Спустя половину альбома, где-то на "от женщин кругом голова", я встал и пошел на балкон покурить. "А что любовь? Одни слова!.." Память услужливо подкидывает: "А что если мы родственные души?" — А что если мы родственные души? Такую один раз в жизни встретишь... Я пьяно улыбаюсь и роняю голову ему на плечо. Нам по двадцать лет, боже мой. Всё только начинается. Как только мы встретились, мы тут же почувствовали, будто знакомы всю жизнь, будто всю жизнь только и ждали друг друга, для творчества, для разговоров ночами, для того, чтобы договаривать друг за друга фразы... Для того, чтобы молча переглянуться и точно знать, о чем другой подумал, додумать и бросить ответ, и всё без слов. Совершенно неправдоподобная близость, как будто мы когда-то в прошлой жизни были одним человеком. Кстати, Андрей любил об этом порассуждать, как и о своих этих вселенных. А Янка говорит — потрахал и бросил... Дура, блять. Если б ты тогда хоть что-то поняла. После своего ухода из группы она дала скандальное интервью какой-то желтой газетенке — видимо единственной, которая захотела слушать ее бред про то, как члены группы "Мюнхгаузен" все перетрахались между собой, особенно Карл и Барон. Никто, конечно, всерьез в это не поверил, но на интервью какое-то время все равно доставали — а читали ли вы интервью? а правда ли это? Андрей смеялся, я раздраженно плевался, Саня снисходительно молчал, а Ромыч с готовностью болтал с каменным лицом всякую чушь, проверяя, поверит ли пресса во все что угодно. И всё на этом. А то, как мы сосались по пьяни, как торопливо дрожащими руками расстегивались ремни на концертных кожаных штанах, так это никого не касалось. Потому что ограниченными своими мозгами не поймут, какая у нас чистая связь родственных душ, что мы как будто один человек и это как бы не считается, потому что мы не педики, чтобы просто влюбиться друг в друга, потому что мы больше, чем те понятия, которыми они все оперируют. Если бы не ебучая Немка с наркотой, со своим желанием присвоить, привязать, утянуть за собой Карла куда-то, где они были бы только вдвоем на орбите своих нарко-трипов. А он возвращался ко мне, под влиянием какого-то прихода уходил от нее и шел ко мне. Я держал на коленях его голову и говорил — дурак ты, Андрюша, дурак, дурак, дурак. И вот у Янки я его отвоевал, а у наркоты уже не получалось... И теперь я курю на балконе и на трезвую-трезвую голову думаю — ну какой бред. Не верится уже, что это было. Вернее и было, да прошло. Давным давно уже мы не думали об одном и том же, и в музыке был разлад, и оставшись наедине мы молчали уже совсем не потому что разговаривали одними взглядами. И Марта тогда, как оказалось, понимала его лучше. Ласковая, бессловесная. Гладила его по голове и ничего от него не хотела. В отличие от меня. Опять же жертвенная. Терпеливая. А я спорил с ним, чего-то требовал, он раздражался, мы чуть ли не дрались. И он бежал уже от меня к Марте, которая жалела его, потихоньку лечила, впустую уговаривала. И мы вдвоем тянули его из болота, немного по-разному, но в одну сторону. А он не вытягивался, будто стараясь кому-то доказать свое право на то, чтобы похерить свою жизнь. Я устал, она устала, он тоже невероятно измучен, но так же упрям. Теперь он не только не слушает меня, но и не хочет видеть. Хорошо, что хотя бы Марта в силу своего терпения не разругалась с ним. Святая, поистине святая она женщина. Вот уж кому действительно нормального бы себе человека найти. Это мне никого и ничего другого не надо. Родственные души... Магнитофон играет "Марию". Значит, сейчас доиграет и замолчит. "Помнишь, ты вчера мне сказала, будто я ненавистен для тебя стал вдруг..." Сука, а ведь хотел отвлечься.

"Мчит машина нас прочь от вездесущих глаз,

Прочь от всех, кто может нам помешать.

Ты, наверное, сейчас что-то хочешь мне сказать,

Слов не надо, мы вместе опять..."

И потом я вернулся. Вернулся к нему, вернулся в группу, потому что он сам позвонил мне, потому что мы порыдали в объятиях друг друга, потому что я поверил, что все ещё наладится. Но спустя пару месяцев я увидел, что нихуя не поменялось (уж не знаю, будет ли тут уместно какое-то удивление по этому поводу). Вечное — ну я немного, для вдохновения, ну я уже бросаю, завтра точно без этого, завтра точно брошу, завтра, завтра, завтра... — Ты меня сколько будешь завтраками кормить? — вызверился я. — Почему ты мне ставишь условия вообще, — вдруг обиженно выдал он. — Почему я тебе только с какими-то условиями нужен? Блять, мы же с тобой... Ты же меня всегда понимаешь, и сейчас пойми. Ну не могу я бросить. Началась любимая песня — "пойми меня, мы же всегда друг друга понимали"... Когда уже ты то меня поймёшь? — Не пойму, — припечатываю я со злостью. — И не собираюсь понимать. Мне может тоже обдолбаться, обколоться вместе с тобой, тогда и будет у нас, блять, взаимопонимание? Вот тогда заживём! Он не находит, что ответить, и я ухожу. Через ещё пару месяцев ухожу совсем. И я стал подрабатывать вечерами в музыкальной школе, учил детей играть на гитаре. Это было неожиданно интересно и очень отрезвляюще. Как будто спуститься с небес на землю и осознать, что тут люди не то, что до сих пор ходят на ногах, а их ещё и учить этому надо. Ставить в правильное положение их кривые неловкие пальцы, десятки раз показывать один и тот же аккорд... За время нашей музыкальной карьеры я и забыл, что всему этому надо учиться. И я играл в группе. В малоизвестной, но собирающей залы, в группе, так не похожей на нашу. И неожиданно приятное было и в том, чтобы быть просто исполнителем, не сочинять ни слов, ни музыки, просто играть, и отдаваться этому. Иногда импровизировать, иногда предлагать свое, но в целом просто играть. В один из вечеров я сидел в подвальчике дома культуры, сверху доносились набившие оскомину звуки — от чего-то детского голоска пытались битый час добиться определенной ноты. Я сидел на коленях перед девчонкой, гитара в руках которой казалась слишком большой, и в сотый раз переставлял ее пальцы на правильный аккорд Am. Я не сразу заметил знакомый силуэт в дверях. Поднял взгляд. Это был Ромео, патлатый и добродушно улыбающийся. Я устало улыбнулся в ответ. — Ромыч, здорово. — Яков Владимирович, можно вас на минутку? — спросил он нарочно каким-то подобострастным тонким голосом. Я дал девчонке задание и вышел с ним в коридор, прикрыв дверь в студию. Когда со всеми ритуалами, вроде рукопожатия, хлопания со всей силы по спине и бессвязных радостных восклицаний, было покончено, Рома проговорил: — Слушай, братух, ты как вообще? Работается? — Работается, Ромка. Нормально всё. А ты?.. — Знаешь, как не хватает тебя на репах, да и на концертах, конечно, — выпалил он, будто готовился к этому. — Без тебя совсем не то, если честно. И Карлыч беснуется... Вы бы поговорили, а? Ну мучается, ей богу. — Так пусть приходит поговорить. Я опять за ним бегать что ли должен? Я уже с ним наговорился по самое не хочу. — Ты ж знаешь, он козел упрямый. Ни за что не признается, что плохо ему. Что страдает. Вот я тебе говорю за него. От чистого сердца причем. — А я, Ром? Я не страдаю что ли? Он беспомощно замолк и вдруг порывисто крепко обнял меня, почти с силой прижав мою голову к своему плечу, и серьезно пробормотал: — Прости, прости меня, братик. Ну жалко мне вас, обоих жалко, и группу нашу жалко, понимаешь? Даже знаешь, как скажу? Вашу группу. А то чего, басиста поменяют завтра и не заметит никто, а вам нельзя друг без друга... Нельзя, Яшка. Это ж не просто группа, это вы сами в этой музыке живёте. А без неё... Я обмяк в руках Ромео и, уткнувшись носом в грязный чебурашковый мех его куртки, насквозь пропахшей табаком, выдохнул: — Заебался я. Не могу больше. Мне может и лучше так, как есть, понимаешь? Без нашей музыки. Я вот играю с ребятами, так знаешь как они меня расхваливают? Говорят, я самый пиздатый гитарист, которого они слышали. Бренчу там даже не на пределе возможностей, а они и рады. И я рад, наверное. И вот тут опять же... Дети учатся, это же хорошо? Рома похлопал меня по спине и со вздохом произнес: — Хорошо, конечно... Может и хорошо иногда просто жить, а не пытаться сгореть нахер всем на радость, знаешь, как в этой песне? — В какой? — спросил я, с некоторой неловкостью отстраняясь из объятий. — Ну, про костёр. "Тот был умён, кто свой огонь сберёг..." — "Он обогреть других уже не мог"? Я только и делал, что всех обогревал своим костром, не надо тут мне. Ну может не всех, а его точно. — Ладно, не обижайся, Барон. Ты же знаешь, я тебя люблю. Правда, не хватает тебя очень. — И я тебя, Ромыч. Всех вас люблю, и мне тоже вас не хватает. Ты же знаешь, я только из-за Андрея ушел. Только из-за Андрея, а вы тут не причем. — Ясен красен. Слушай, иди, наверное, к ученице своей. А то она там уже устала сама с собой заниматься, слышу, не тренькает уже даже. — Да... Ладно, спасибо, что зашёл. — Ещё зайду. Привет работникам культуры! Рома салютовал двумя пальцами, пятясь по коридору к двери. Я вернулся в студию, пытаясь собрать мысли в кучу и вспомнить, чем мы занимались с ученицей. — Там в зале Карл из "Мюнхов"! — Да не пизди! Мимо меня в тесном закулисье протискиваются двое, устремляясь по всей видимости к зрительному залу. Мне хочется схватить одного из них за руку и тоже сказать "да не пизди", потому что Карл быть в зале никак не может. Но краем сознания я понимаю, что скорее всего он действительно там, и я стараюсь не думать об этом. Мне надо проверить ещё раз гитару, надо перекинуться парой слов с вокалисткой, дать последние указания басисту. Я бросаюсь в эту спасительную суету, чтобы через буквально десять минут выйти на сцену, воткнуть провод в разъем гитары и на пробу ударить по струнам. Зал — сплошное человеческое пятно, но все же, даже особо не вглядываясь, я вижу в первых рядах Андрея. Он сидит на кресле, закинув ногу на ногу, волосы откинуты назад, а на лице огромные квадратные темные очки. Тоже мне, звезда инкогнито. Я играю концерт, и играю, пожалуй, великолепно. Зачем он пришел? Что это — насмешка или попытка сделать шаг к примирению? Я смотрю прямо на него, но из-за ебаных очков не вижу, смотрит ли он тоже прямо и только на меня, но я знаю, что смотрит. Я играю, играю, кажется, лучше чем когда-либо, и когда настает время моего гитарного соло, и сзади замирают барабаны, я знаю, что великолепен. Карл сует в рот сигарету и тут же дерганным движением заталкивает ее обратно в карман. Карл откидывается на сидении, слегка запрокинув назад голову, будто ему нет дела до всех нас, но я вижу как дёргается его колено. Нет, меня ты не наебешь, я знаю каждое твое движение, каждый отголосок эмоции, каждый твой нервный тик. Шум в зале не стихает очень долго, и даже уйдя со сцены, я слышу его, пока иду в гримерку, слышу по всем коридорам. Перед глазами стоит Андрей, когда он, забывшись, подался вперёд на моей партии, упираясь руками в колени. Я долго не ухожу из гримерки, даже когда вся группа уже разошлась, я медленно выхожу из здания, я всматриваюсь в фигуры курящих у входа людей. Разумеется, я жду. Жду продолжения этого жеста доброй воли, но не получаю его. Конечно, всё как всегда. Он сделал полшажочка ко мне и остановился, ожидая, что я проделаю весь оставшийся путь сам. Сам побегу к нему, сам заговорю, сам позвоню и скажу: — Видел тебя на концерте. Зачем ты пришел? Кстати, давно хотел сказать, что не могу без тебя жить, возьми меня обратно в группу... Пошёл нахуй. Я ныряю в метро. Гитару досматривают на входе. Ветер от влетающего на станцию поезда треплет мои выбившиеся из укладки жесткие от лака пряди волос. Я охуенный гитарист и без нашей группы, и без тебя самого. Я могу жить без нашей музыки, а ещё знаешь что? Я охуенно живу без того, чтобы мне трахал мозг мой друг наркоман. Я прихожу домой и, упав на диван, лежу несколько часов перед бессмысленно бормочущим телевизором. Когда засвечивается экран телефона, я подрываюсь к нему, но это сообщение от Алисы — нашей вокалистки. Я курю на балконе так долго, что успеваю замерзнуть до чертиков в вообще-то мокрой от пота концертной футболке. Наверное, это всё-таки была насмешка. Этакое поманить пальчиком — ну вижу, вижу, молодец какой, играет он в группе, кончай уже баловаться и возвращайся обратно, пока не поздно. Я снова нажираюсь в одиночестве, чертовски жалея себя. А ночью мне впервые за долгое время снится красочный сон. В нём мы скачем на лошадях по бесконечным холмам, пахнет разогретой на солнце травой, а у Андрея задорная охотничья шляпа с загнутым краем. На мне нелепый комзол из восемнадцатого века. Мы скачем, скачем, а потом лежим на траве, и тень от деревьев ложиться кружевом на лицо Андрея. В конце сна было что-то скомканное, неясное, какая-то война, какие-то письма... Это не запоминается, помнится только кружевной свет от деревьев и сильный запах луговых трав. И шляпа эта, коричневая, с загнутым краем. И волосы у Андрюхи золотые-золотые, рассыпаются по плечам. А потом он приходит снова. Сидит, весь нервный, где-то на первых рядах, губы кусает. Я играю. Кажется, с ним играю даже лучше, чем играл бы для безликой человеческой массы зала. Если бы я тогда задумался над этим — разозлился бы, что мне всё равно до сих пор нужен он, чтобы играть не просто профессионально, но эмоционально, чувственно, охуенно играть, короче. И вот мы столкнулись за сценой, где-то в длинном как кишка коридоре с гримерками. Я бы подумал, что он поджидает там меня, но он так ощутимо нервно вздрогнул, будто пойманный с поличным, что я сразу понял, что он скорее просто убегал через заднюю дверь, чтобы никого не повстречать. Мы застыли друг напротив друга как герои вестерна. — Ну и что ты ушел-то из зала? Там сейчас интересная вещица, рок без гитар, — ласково поинтересовался я. Это была придумка Алисы, весьма, кстати, удачная. На время этих нескольких композиций мы с басистом демонстративно клали гитары и уходили со сцены. Играли барабаны, скрипка, синтезатор. Именно поэтому я оказался сейчас здесь. — Да че, — хмуро сказал он, — мне без гитар не вкатывает. Вот как. Я молча смотрел на него. Он зашарил по карманам, доставая сигареты. — Здесь нельзя курить, дом культуры, — сказал я. Он глянул на меня хмуро и ответил: — Мне похуй, культура, не культура. Но видимо зажигалка в карманах никак не находилась. Разговор был явно исчерпан, но я продолжал стоять и смотреть на него. Глянул на часы — ещё есть минут десять. Он как-то жалко, бессильно ругнулся. Я достал из кармана зажигалку и бросил ему. Он поймал неловко, одной рукой прижав к груди. Закурил и выпустил изо рта большое облако дыма. — Слушай, я у тебя прямо спрошу — зачем пришёл? — со вздохом проговорил я. Он вертел в пальцах мою зажигалку и не торопился вернуть, будто она была залогом, что я постою здесь ещё немного. — Мне этой благотворительности не надо, у нас зрителей и без тебя хватает. Не аншлаг, конечно, но нормально. Когда я уже подумал, что так и не получу ответа, он заговорил. — Да блять... Хотел послушать, как играешь, думал, может самому чёт придет, ну... Но не приходит нихуя. Понятно? Он проговорил это с глухим и каким-то беспомощным раздражением. И вдруг двинулся на меня по уродливому выкрашенному бежевой краской коридору с аляповатыми репродукциями картин на стенах. Сунул мне мою зажигалку и прошел мимо, слегка толкнув плечом. Еле слышно припечатал: — Ладно, удачи тебе. За моей спиной была дверь на улицу, за которой он и скрылся. Меня дернуло догнать его, посмотреть в лицо. Что ты сказал? Что ты, блять, сказал? Значит уже не всё без меня охуенно складывается, значит, тоже не клеится, не пишется, не играется — вернее играется, но не так, не то, не о том и ни о чём. Как и у меня. Мне хочется завыть, потому что вся моя убежденность, что мы можем спокойно заниматься музыкой каждый сам по себе, что нет никакой особой связи, ничего нет, просто нездоровая привязанность, вся эта хрень рассыпается у меня в руках. Он опять сказал и ушел, а я стою и обтекаю. В голове поверх всего этого вспыхивает — выступление! Смотрю на часы, обмираю, бегу на сцену. Вылетаю запыхавшийся, когда они уже стоят готовые, настраивают инструменты — на самом деле тянут время. На лице Алисы, в общем, нет злости или недовольства за задержку, только лёгкое недоумение и нервозность. Дёргаются вверх брови. Я прикусываю губы и извиняюсь одним взглядом. Мы играем. Я чувствую, как болят пальцы. Впервые, кажется, играя, чувствую это. Потому что всегда всё было естественно, будто гитара — продолжение моих рук, будто струны — часть тела, живая и неотъемлемая. А сейчас болит. Несмотря на многолетние мозоли, на пальцах левой руки бороздки, отдавленные струнами, а запястье правой болит тупой ноющей болью. Я злюсь и стараюсь не замечать, и от этого боль разрастается и у меня будто болит уже всё тело. Уставшие прыгать по сцене ноги, голова, спина... Конечно, играю я все ещё хорошо, но вдруг чувствую остро, что мне, блять, сорок лет, а я скачу по сцене с гитарой среди двадцатилетних придурков, и выгляжу страшно глупо. А ведь Андрей был сегодня совсем трезвый. Вот что не даёт покоя. Если бы ещё можно было заглянуть ему в зрачки, чтобы знать точно, чтобы... Чтобы что? По головке погладить, за то, что хоть иногда бывает не уделанным? Как там Рома сказал — "Ты ж знаешь, он козел упрямый. Ни за что не признается, что плохо ему. Что страдает". А тут пришел. Выдавил из себя. Но ведь не сказал бы, если бы прямо не спросили. И что теперь, медаль ему дать за то, что сказал? Я вот говорил сто раз как мне хуево, и кто мне помог? Мы столкнулись, как сталкиваются две галактики — в безжалостном огне на месте их взрыва родилась новая. Когда он впервые наиграл мелодию на мои стихи, я почувствовал сразу — эта мелодия, она и только она, всегда и была в них, в этих словах, и она же звучала в моей голове, только я ее не слышал. Когда он пел, я чувствовал, что только так и можно петь эти стихи. Мы были продолжением друг друга, будто когда-то и где-то в другом мире нас разделили, но теперь мы наконец-то нашли друг друга, и никто не мог нам помешать. Он будто вышел прямиком из моих стихов, моих снов и детских вымышленных историй, которые рассказываешь сам себе перед тем, как уснуть, за неимением кого-то, кто почитал бы тебе на ночь. Я не знаю, как мог не замечать этого раньше. Мы вцепились друг в друга оголтело, и не могли наговориться. Мы заканчивали друг за друга предложения, нам никто не был нужен. В дымной духоте бара Андрей, наклонившись ко мне, с пьяной нежностью громко шептал: — Яша, мы будем играть рок. И мы играли. Он пел мои песни, а я играл на гитаре выдуманные им мелодии. Он был мои голосом, а я его перебирающими струны руками. У меня за плечами было шесть лет музыкальной школы, у него — дворовые барды и самоучение. Я никогда не мог научиться играть как он, в его неидеальной игре было больше, чем просто ноты, было свое очарование в его непосредственности и том, как слегка фальшивили плохо зажатые аккорды. В этом звучала живая кровь, свобода и молодость. Его голос разгонялся от высокого, от которого сжималось тоской сердце, до совершенно низкого тона. Он пел всегда так, как надо, хотя я никогда не объяснял ему своих текстов. Никогда между нами не было этих глупых вопросов — а о чем эта песня, а что это значит. Я знал, что если я так чувствую, то он почувствует тоже. Он был ошеломляюще талантлив, артистичен, очень ярок. А я был будто темнотой ночи, которая нужна для того, чтобы можно было увидеть свет звезды. Мы были Моцартом и Сальери, с той лишь разницей, что я никогда, никогда не чувствовал к нему зависти. Мы должны были быть плечом к плечу, чтобы музыка состоялась. Чтобы музыка была вечной. Первый год, когда мы пели в моей квартире, когда мы говорили о музыке в барах, перекрикивая музыку и задыхаясь от дыма, когда мы склоняли голову над моей тетрадью на парах, когда бегали по крышам, безумно хохоча, — он был затянувшимся медовым месяцем нашего союза. Нам казалось, что мы идеально сходимся, как две частички пазла. Без всякой пошлости, без низкого телесного влечения — мы были союзом гениев, что бы кто про нас не говорил. Хотя, пожалуй, в моей одержимости им не было ничего здорового, лучше бы я просто влюбился в него. Потом Карл заявил, что нам нужен как минимум барабанщик. Как максимум — целый оркестр. Меня, кажется, это уязвило. Признаться, мне не хотелось тащить в наш дуэт какого-то третьего, мне казалось, что это все разрушит. Ведь он не поймет, он кощунственно испортит нашу музыку, он... Впрочем, когда я услышал ритм, наигранный сероватым и невзрачным парнем, по имени Саня, я понял, что Андрей был прав. Это было хорошо, это было живо и дерзко. Это было биением сердца нашего творения. Так у нас появился Саня по прозвищу Садовник. Он не разрушил магии нашего с Андреем союза, он никогда к нам не лез, не пытался стать ближе, чем ему было условно позволено. Он никогда не пытался влезть в душу, на спрашивал, о чем песни, просто играл, и играл отлично. А ещё он был хорошим другом — в общении с ним я, пожалуй, делал передышку от Карла. Он был какой надо — спокойный, немного медлительный и добродушный. Потом был Рома — Ромео, если по-нашему, талантливый басист, профессионал и раздолбай в одном лице. Рома со смешными интеллигентскими замашками, но с немытыми длинными патлами заправского рокера. Рома, знающий самые пошлые анекдоты, и глядящий на тебя невероятно умными оленьими глазами из-за стекол очков. Была Янка-немка, от которой до сих пор пробирает мурашками по хребту, между прочим законная бывшая супруга Карла, возомнившая их не иначе как современными Сидом и Нэнси. И наконец, была Марта. Наша Маша, о которой при всем желании нельзя было сказать ничего плохого. У нее были честные серьезные глаза, в глубине которых всегда прятался затаенный смех, под ее пальцами оживали самые невероятные звуки. Были наши туры, концерты, собирающие стадионы, фестивали, интервью, заграничные гастроли. И были наркотики, были неадекватные пьяные выходки, травмы, с которыми разбирались хирурги, был некрасивый мордобой, мерзкие слова, сказанные не подумав, а также более жестокие — уже намеренные. Было очень хорошо, а потом по-разному. А потом очень-очень плохо. Среди ночи, мучаясь бессонницей, я вдруг понял, и мысль эта ударила по мне — я видел в Андрее только героя своего внутреннего мира, созданный самим собой образ, и не видел в нем живого человека, который не был идеален, он был не выдуманным персонажем, а живым человеком со своими достоинствами и недостатками, со своими страхами, своими целями, своим прошлым, настоящим и будущим. Я не должен был, я просто не мог требовать от него, чтобы он был всегда таким, каким я хотел его видеть. Он был ветренным, тщеславным, легко увлекающимся и так же легко отвлекающимся, капризным, взбалмошным... Но он был нужен мне. Не для музыки, вернее не только для нее, он был нужен мне, ведь как известно из избитой призказки, человеку нужен человек. И ведь он был не в порядке, все эти игры с наркотиками, какие-то женщины... А я вместо того, чтобы помочь, просто обижался и жалел себя. Я аж протрезвел. Мы должны были поговорить, и поговорить немедленно. Плевать, что ночь, плевать, что я не знаю, где он. Где бы он ни был, я найду его. Он ответил спустя пять телефонных звонков. Голос пьяный и раздраженный. — Тебе че надо? Но меня переполнила нежность к нему, такая непреодолимая, будто я выжрал бутылку водки, ну или как в начале нашей дружбы. — Андрюх. — Че? — Давай я к тебе приеду. Скажи, где ты. — Да на кой хер ты тут нужен, — проворчал Карл как будто скорее для порядка. — Я в "Американке". — Я сейчас, не уходи никуда. — Да что случилось то? — Случилось... Случилось, что мы с тобой долбоебы. Вот это и случилось. Я натягивал штаны. — Ну это не новость нихуя. Мы оба какое-то время сопели в трубку, а потом он отключился. Я ехал на такси к нему, ночной воздух был прохладным и сладким. Огни расплывались в полосы, как будто мы летели на сверхзвуковой скорости. На деле же я просто был пьян и в машине меня снова слегка развезло. Таксист пытался болтать со мной, я отвечал невпопад, и он прекратил попытки. Он тормознул у самой "Американки". Жалюзи были открыты, впуская внутрь свежий воздух летней ночи и выпуская музыку и дым. Редкие прохожие задерживались на тротуаре, залипнув на крутящихся на шестах девушек. Интересно, Андрей пошел сюда один? Я вошел и сразу направился вглубь зала, отыскивая Карла. Я знал места, в которых он предпочитал сидеть, какой-нибудь темный угол, но недалеко от стойки. Когда-то мы сидели там вместе. Когда-то... Когда мы не могли наговориться ночами напролет, когда на утро после выпитого ерша не болела голова, когда все только начиналось. Он обнаружился на диване. Какая-то девушка стояла над ним, прислонившись бедром к столику и о чем-то говорила. Увидев меня, Андрей махнул рукой с зажатой в пальцах сигаретой, будто отгоняя муху. — Иди-иди, прелестное создание ночи, не видишь, ко мне друг пришел. "Друг" он протянул слегка с издевкой. Мы встретились глазами, и он дернул щекой, ухмыляясь. Девушка исчезла. Я сел рядом с ним, мы пожали руки. Я почувствовал неловкость. Карл откинул назад голову, обнажая острый кадык. — Че хотел, Яш? — Поговорить. — Чет состояние не располагает, понимаешь? Может в другой раз? Все это он проговорил, полулежа на диване с так же запрокинутой головой. — Блять, да меня, понимаешь, как ужалило, мол надо сейчас, пока не поздно... — Пока не поздно что? — Пока мы совсем не потеряли друг друга. Он посмотрел на него, и я увидел проблеск ясности в его мутных глазах. — Я хочу помочь тебе. И я хочу, чтобы все было как раньше. Ты мне нужен, понятно? И не для... Не для музыки. Просто нужен. Мы же с тобой...ну... Я не мог выговорить "друзья". Это звучало плоско и недостаточно и совершенно не описывало то, что было между нами. Мои потуги прервало то, что Карл неожиданно нездорово побледнел и, шатаясь, побежал к туалету. Я догнал его, когда он, прижавшись к кафельной стене щекой, сидел на полу, лихорадочно хватая ртом воздух, и всё его позеленевшее лицо блестело от пота. Потом его рвало, а я как в старые добрые, мать их, времена, держал его волосы. Его лихорадило, он пил воду из-под крана, и его тут же снова ей рвало. Наконец, когда он долго умывался над раковиной, я вытряхнул из карманов его куртки все пакетики и таблетки и смыл в унитаз. Потом мы ехали в такси. Он скрючился, положив голову на мои колени, и периодически его била крупная дрожь. Ехали долго, стояли в пробках. Начался дождь. Я смотрел в окно и мысли медленно и тупо перекатывались в голове, как значок DVD на экране в режиме ожидания. Таксист ткнул в магнитолу и включилось радио. Вслед за шипением помех в салон ворвался чистый голос: — ...Я раньше и не думал, что у нас на двоих с тобой одно лишь дыхание... Блять. Только этого не хватало. Андрей спрятал лицо в моих коленях и прохрипел: — Переключи. Таксист послушно нажал на кнопку и зазвучала какая-то ненавязчивая популярная мелодия. — А че вам не нравится, нормальная песня. Душевная... Мы с Карлом промолчали. Но память уже с готовностью подсовывала мне — мы лежим на разложенном диване, Андрей уткнул колючий подбородок мне в шею, на стене тикают часы, а я не могу уснуть и пялю глаза в потолок, по которому пробегают полосы света. В голове вертится строчка, и я бесконечно перебираю ее — слушаю наше дыхание, я слушаю наше дыхание... Он спит на моем плече, и его волосы слегка щекочут мне шею и щеку. Стоит тишина, как будто заложило уши, как на море, когда нырнешь глубоко под воду. Я от нечего делать подстраиваю свое дыхание под его, стараясь, чтобы наши грудные клетки вздымались и опускались одновременно. Андрей на моих коленях переворачивается на спину и теперь его бледное, с обострившимися чертами лицо смотрит на меня. Ему легче, и в глазах появилось трезвое и осмысленное выражение. — Ты поговорить хотел, — хрипло проговорил он, облизнув пересохшие губы. — Потом. Я не хотел говорить сейчас. Не только из-за лишних ушей, скорее из-за того, что сейчас наговорил бы много эмоционального. Я провел пальцами по его лбу и убрал с него намокшие волосы. Сквозь его измученное нездоровое и давно не бритое лицо пробивалось лицо молодого Карла из моих воспоминаний. Золотые веснушки, смеющиеся глаза... Сколько можно? Я все время жил в прошлом. Тем временем, я и сам давно не был тем двенадцатилетним мальчишкой, который познакомился с Андреем. — Куда мы едем? — спросил он. — Домой, — и тут же исправился, — ко мне домой. Он снова повернулся на бок, подтянул колени к животу. Я погладил его по плечу. Ничего у нас, конечно, не будет как раньше. Никогда не будет. Мы долго молчали. Я смотрел на бегущие по стеклу капли дождя. — Яш, — вдруг совсем тихо позвал он, и в голосе его была какая-то дрожь. — Что? — Вернись... ко мне. Вернись, а? Я прошу тебя, — отчаянно пробормотал он едва слышно. Я почувствовал себя так, будто меня бросили со всей силы на землю, выбив из легких весь воздух. Боль, настоящая, ощутимая, скрутилась комком где-то в животе. — Андрюх, ну чего ты, — выдавил я из себя, сжав пальцы на его плече. Он схватил меня за руку и прижал ее к лицу, лихорадочно, исступленно. Я сжал зубы и зажмурился, потому что мне показалось, что я могу зарыдать. Как просто рушатся стены, возведенные многолетними обоюдными обидами. Он, окаменев спиной, лежит, уткнув лицо в мои колени, глаза широко открыты, пальцы судорожно держат мою ладонь. Конечно, я вернусь к тебе. Ведь я уже вернулся. Но я молчу. Только сжимаю его руку в ответ. Когда мы доехали, я сунул таксисту деньги, кажется, больше, чем надо, но мне было не до сдачи. Андрея я вел под локоть, его покачивало. В лифте мы оперлись спиной о противоположные стенки. Я смотрел в сторону, но краем глаза видел, что он смотрит на меня, будто разглядывает мое лицо. — Давно я у тебя не был, — проговорил он, когда мы переступили порог квартиры. Действительно — давно. А раньше чуть ли не жил здесь. Я молча пошел стелить постель и как в старые добрые времена разложил диван. Мы легли друг к другу спиной как старые супруги. В полной тишине я прислушивался к его дыханию — слишком частое. Я думал — что если однажды он просто умрет от передоза? Что будет со мной? Слышу по дыханию, что не спит. Я тоже не могу уснуть. — Давай поговорим. Голос тихий, он и так знает, что я не сплю и слышу его. — Андрюх, давай всё завтра. Не хочу я на эмоциях говорить сейчас. — Блять, да ты сам знаешь, что завтра разговор ни к чему не приведет. Уж лучше давай на эмоциях. Я молчу. — Да посмотри ты на меня хотя бы, — шипит он. Он хватает меня за плечи, я поворачиваюсь. — Ты же сам хотел, сам пришел... — Я хотел, — голос мой оборвался, и я закашлялся, — хотел помириться. Потому что, если мы разошлись творчески, нам не обязательно быть врагами. Блять, мы же были близкими людьми! — Зачем нам вообще расходиться? Вернись в группу, забудем всё. Я... У меня не получается без тебя, Яш. Я тебя... это... Он замолчал в каком-то бессилии. Ты мне нужен, вернись ко мне — отдай мне всего себя, снова откажись от себя, от собственного развития, принадлежи мне, люби меня. Как раньше. Где-то через два квартала, когда школа, желтая и облезлая, замаячила через дорогу, Андрей подлетел сзади и на бегу огрел его по спине своим пакетом со сменкой. — Ты че это... не подождал? — тяжело дыша, спросил он. И тогда Яше пришлось обернуться, а утреннее яркое солнце светило прямо сзади, в спину, и свет бесконечно преломлялся в зеркалах луж, и в остатках белого снега на обочинах, и в окнах домов, поэтому, когда он обернулся, он ослеп на мгновение, белый свет выжег ему глаза, и первым, что появилось, когда зрение вернулось к нему, было лицо Андрея, как центр вновь образовавшейся вселенной. Тот был весь красный от бега и от легкого мороза, щипавшего щеки, и лохматые волосы горели вокруг головы, как нимб святого. И Яша — впервые — ничего не смог Андрею сказать, потому что всё, что он думал, что волновало и обижало его мгновение назад, показалось бессмысленным и глупым. Не имеющим ровно никакого смысла, как школьная математика, как необходимость надевать шапку, когда на улице уже весна и такое солнце. Как мысль о том, что можно поссориться с Андреем, который просто — половина тебя самого. И Яша побрел к школе, автоматически переставляя ноги, а Андрей рядом с ним шел вприпрыжку, и пинал свой пакет коленями, и он то и дело ударял Яшу в бок, как назойливый астероид. Возле школьного крыльца, к которому неумолимо стекался народ, уже стояли их одноклассники. На Славке было темное драповое пальто с металлическими пуговицами, которое делало его совсем уже взрослым, а на Пашке была чересчур ему большая куртка с чебурашковым воротником, вся измазанная грязью. Меховую шапку, тоже донельзя грязную, он держал в руке. Зрелище они, таким образом, являли очень контрастное. При виде Андрея и Яши, Слава отлепился от стенки, которую он подпирал, и важно протянул руку Андрею. Паша протянул руку Яше, и рукопожатие получилось крест накрест. — Ууу, Славян...— с уважением протянул Андрей, трогая металлические пуговицы нового пальто. Тот улыбнулся с затаенной гордостью, и сказал нарочито небрежно: — Да, ерунда... Тётка прислала из ГДР. Яша автоматически пожимал друзьям руки. Ему, ещё очарованному недавним видением на перекрестке, было пока не до пальто Славки, и даже не до манящего и далекого ГДР. А Андрей, пожимая руку Паше, хохотнул и спросил: — А ты чего такой чумазый? — Так, — пожал он невозмутимо плечом, — упал. Звонок затрезвонил из дверей, куда ещё вваливались школьники, и из открытого окна над головами у ребят, и предыстория пашкиного утра мигом стала не особо интересна. Они побежали на урок, толкаясь и обгоняя друг друга. И Яша бежал, плечом к плечу с Андреем, а перед глазами у него все ещё был белый ослепительный свет. В далеком гудке поезда мне почудилось начало какой-то надрывно печальной мелодии, но он повторялся и повторялся, будто кто-то жал на одну и ту же клавишу фортепиано раз за разом, не в силах продолжить. Этот гудок разбередил во мне что-то, что я старался сдержать со вчерашней ночи, и я долго стоял на мосту, с тоской глядя вниз, на бесконечно уходящие вдаль громыхающие пустые вагоны. Когда я вернулся в квартиру, прямо в коридоре меня встретил хмурый Андрей. — Ты зачем меня тут запер? Я уйти хотел. — Потому и запер, — со вздохом сказал я, складывая ключи на комод. — Ты меня морозил всю ночь, я теперь, бля, уже не хочу разговаривать. Конечно, он думал, что после его извинений и этого недопризнания я должен растрогаться и прыгнуть ему на шею. Я этого не сделал, и теперь он обижен. А сколько раз я сам говорил ему то же самое? Что он мне нужен, что люблю, и что? Кинулся ли он мне на шею после этого? Я сунул ему в руки пакет. Он машинально взял его, но тут же возмущенно рыкнул: — Это ещё че? — Ниче. Продуктов купил. Завтракать будешь? — Меня выворачивает, бля, от одной мысли о том, чтобы поесть. Давай, резину не тяни. — Хоть кофе попьем. — Не хочу, — уперся он. Ну какой у нас сейчас будет разговор? Он будет раздражаться и перечить, я буду пытаться его уговорить, потом снова вспылю... Но я должен был быть готов, что все будет как обычно. Мы сели за стол напротив друг друга, как переговорщики двух воюющих стран. Карл выглядел при дневном свете ещё более измученным и нездоровым, да и к тому же от трезвости был злым. Я отвел от его небритого лица взгляд и проговорил, глядя на собственные руки: — Андрей, ты сам понимаешь, что я тоже не могу без тебя заниматься музыкой. Ну то есть, стишки свои я могу бесконечно писать хоть в полной изоляции, запертый в подвале. Бесконечно сублимировать и сублимировать в них, но музыкой — только с тобой. Вернее, ну могу кое-что, но это как субститут какой-то, говно короче. Я заметил, что он открыл рот в своей извечной привычке перебивать, но я сморщился и махнул рукой, прося помолчать. — Я думал, что ты-то можешь. Я ушел, думал, раз ты такой самостоятельный, то освобожу тебя от своего навязчивого присутствия, а ты там дальше без меня упарывайся, секс, наркотики, рок-н-ролл — да на здоровье... Вернее, здоровья тут, конечно, очень мало. Но выходит, что мы оба не можем по-отдельности, да? Он кивнул хмуро, как будто делая мне какое-то одолжение. Будто не он ночью умолял меня к нему вернуться. Я снял с пальца кольцо и стал машинально вертеть его в руках. — Но если я вернусь, Андрюх, это опять будет то же самое — ты в вечном наркоманском угаре, то скачешь вокруг, то видеть никого не хочешь. Я буду тебя просить завязать, ты будешь меня посылать... — Да бля, Яш, я говорил, у меня не получается без этого. Я в приходе такую музыку слышу, какую мне так не придумать. Я когда просыхаю, мне свет не мил, а когда... — Раньше же получалось. — Раньше мы молодые были. И... И вообще, мы то растратили, это был чистый талант такой извне, как благословение какое-то, а щас уже не будет такого, мана кончилась... — Если не получается без этого, то давай вообще не будем музыкой заниматься. Не будем и всё. Нахуй это. Ты понимаешь, ты мне без всякой музыки нужен, ну? Даже если ты за всю жизнь больше ничего не напишешь и не сыграешь, я к тебе никак хуже не стану относиться. Не стоит это твоей жизни. — Погодь, а ты тоже что ли не будешь? — перебил Андрей. — Не буду. — Да че, из-за меня, блин, что ли? — Я без тебя не хочу, — сказал я так, будто для меня это всё абсолютно ничего не значило. Как будто ну не будет музыки — и не надо. — Слезай с наркоты, Андрюх. Я помогу, ты только сам захоти. Без этого нихуя не получится, если я один буду хотеть. Он замолчал надолго. Сидел и пялился куда-то в стол. — Пойду покурю, — наконец бросил он, вставая из-за стола. Взял тайм-аут. Радовало, что задумался, а не сразу уперся рогом. Я тяжело встал и пошел к плите варить кофе. За балконной дверью горбились тощие плечи Карла. Хотелось сказать ему, чтобы не стоял там в одной майке, холодно же, но я знал, что сейчас его лучше вообще не трогать. Завибрировал мобильник. Пока я дошел до него и откопал в карманах пальто, он уже перестал звонить. На экране высветился пропущенный от Машки. Только я хотел перезвонить, как зазвонил уже Саня. — Алё. — Барон, не знаешь, где Андрюха? — сразу спросил он. Почему они в таких случаях до сих пор звонят мне? Конечно, сейчас он действительно у меня, но мало ли в каком притоне или в какой обоссаной подворотне он может валяться. Такие звонки регулярны. — Здесь он, — вздохнул я. — Блять, ну слава богу... Договорились на репу, а его нет уже час. Так он придёт или нет? — Нет. — Че с ним? — Да ниче. Просто не придет. Идите по домам. — Это он так сказал? Че у вас там вообще? Помирились что ли? — Бля, Саня, давай ты потом свои вопросы задавать будешь. Башка трещит от вас всех. Всё, давай, — я измученно потер лоб. — Извини, если че, потом поговорим нормально. — Ладно, Барон, без обид. Разбирайтесь там. Не хватает тебя в группе очень. Я повторил своё дежурное "давай, Сань" и отключился. Почему их то всех не ебало, что Карл торчит? Лишь бы на репы ходил, так что ли? Конечно, ребята не в чем не виноваты, но меня бесило, что они все только и хотели чтобы он вернулся и всё было как раньше, и считали просто, что это он упрямится и не хочет вернуться. Не понимают будто, что как раньше уже никак нельзя, можно только заново построить что-то... Если ещё можно. Вспомнив про кофе, я бросился обратно на кухню. Андрей стоял у плиты. — Я выключил. А то бы сбежало уже давно. — Спасибо. Будешь? — Немножко налей. Я разлил кофе в маленькие кофейные чашки. Откуда они у меня только взялись? Вроде мама подарила, когда въезжал в квартиру. Давно это было. Андрей пил из чашки маленькими глотками, как-то нахохлившись и подняв высоко плечи. Вид у него был уже совершенно не злой, а какой-то задумчивый. Взгляд его то и дело застревал на одной точке и стеклянел. Я тоже пил в полном молчании. Сказать мне было уже по большому счету нечего. Слово осталось за Карлом. Когда он был такой, весь какой-то отстраненный и немного грустный, со своими острыми угловатыми плечами и длинными пальцами, сжимающими чашку, я не мог чувствовать к нему ничего кроме нежности и какой-то вины. Будто это я был виноват, что он торчит не трезвея уже много лет, разрушая себя и всех вокруг. И вообще казалось в такие моменты, что это все имело мало к нему отношения, будто он был просто жертвой, и больше ничего. — Знаешь, Яш, а я ведь уже пытался бросить, — вдруг сказал он, сжимая в руках уже пустую чашку. — Когда? — Когда ты ушел в первый раз. Я попытался, но сорвался и после этого только сел плотнее. Потом... Думал, ну тебя нахуй, назло тебе не остановлюсь. Я... Много принял специально, как будто тебе назло тоже, на самом деле хотел просто, чтобы ты вернулся. В реанимации повалялся, выписали, поставили на учёт, а я вышел и тут же снова ширнулся. И пошло-поехало. Я провел ладонью по лицу. — Так ты специально передознулся... Ёб твою мать, ты сдохнуть что ли хотел? — Не знаю, может и хотел. Но больше, конечно, просто хотел, чтобы ты вернулся. Я издал смесь стона и неясного мата, снова потирая лицо. — Я это к тому, что не особо верю, что у меня получится. В этот раз. Я как-то медленно и неловко привлек его в объятия. Его руки на мгновение замерли, а потом сомкнулись на моей спине. Колючий подбородок ткнулся в сгиб шеи. — А мы попробуем и узнаем, — проговорил я с трудом, чувствуя, что в горле стоит ком. — Я за тобой приглядывать буду. А ты... за мной. — За тобой-то чего? — Так... Пью много. Мы оба тихо рассмеялись. Андрей отстранился от меня, выбираясь из моих рук, и притворно проворчал: — Ну всё, ладно, хорош уже сопли разводить. И снова ушел курить на балкон. А я стоял на кухне и совершенно по-идиотски улыбался. Итак, Андрей поселился у меня. Первые дни и ночи его ломало так, что я, несмотря на его протесты, вызвал врача, а он выписал какие-то таблетки, что-то вроде слабых колес, которые принимали все наркоманы, пытающиеся завязать. Андрей считал, что слезать надо сразу, а не перебираться на аналоги, и мы с врачом наперебой убеждали, что так не делается. Наконец он вымотался и, поминая недобрым словом мать каждого из нас, выпил таблетку и забылся тревожным сном. Я, впервые за много-много лет, устроился на обычную нормальную работу. Брал часть работы на дом, чтобы надолго не оставлять Карла одного. Но сначала мы объяснились с ребятами. Я пригласил их к себе, они пришли, звякая бутылками и оставляя грязные следы берцами в прихожей, шумные и пахнущие дымом, потом и перегаром. Наш барабанщик Саня Садовник в абсолютно гангстерских по общему мнению очках, невысокий и крепкий как тумба, басист Ромео со своими гладкими волосами до плеч и большими оленьими глазами совершенно черного цвета, новый гитарист Боря, державшийся слегка в стороне, и как всегда казавшаяся в этой рокерской компашке лишней Марта, бедная наша замечательная и терпеливая кудрявая Машенька, без синтезатора которой наши песни потеряли бы половину очарования — все они были здесь. Едва войдя, все они, перебивая друг друга, попытались в шутку с чем-то нас поздравить и что-то пожелать, прикидываясь, будто пришли на какой-то юбилей или чью-то годовщину. Из общего вороха слов выбился Рома, выкрикнувший фальцетом: — Счастья молодым! Все подхватили и повторили ещё раз, под общий гогот. Я предполагал, что наша история с музыкой ещё не кончилась, но официально это был наш вечер прощания. Прощания с группой, но, конечно, между собой мы оставались друзьями и расставаться не собирались. Я попросил ребят, чтобы они не бередили сильно, не пытались петь или играть перед Андреем. В итоге всё прошло как обычно — пили, орали, расколотили вазу для фруктов. Андрей сидел в кресле во главе стола, немного печальный и какой-то царственный в моем старом халате, распахнутом на груди. От общей слабости организма он не рассчитал с алкоголем и сильно перебрал к концу вечера, и, обнимая меня за плечо, старался донести до каждого из гостей, как он меня любит. Ребята снисходительно улыбались. Наконец, Рома сказал, похабно ухмыляясь: — Да поняли мы, поняли. Вы, главное, когда любиться будете, не забывайте предохраняться, а то это… ну короче, СПИД Инфо почитайте. Все с готовностью заржали. Было и такое — на улице остановили журналюги. Сразу камеры, микрофон под нос... "Вы знаете, где сейчас находится Андрей Карлов? Вы поддерживаете связь после ухода из группы?" О-о-о, — думаю я, — ещё как поддерживаю. Щас как приду домой, принесу ему пачку пельменей и ка-ак поддержу... Я молчал, примериваясь, как бы сбежать от них. Журналистка добавила: — Яков, мы недавно разговаривали с другими членами группы, но никаких сведений они не дали. Они нас, грубо говоря, послали. — А почему вы решили, что я чем-то от них отличусь? И убежал, прижимая к груди пакет с пельменями и звенящими бутылками пива. Были потом и совсем плохие моменты, никто и не ждал, что будет легко. Но видимо Андрей все же немного на это надеялся, поэтому долгие недели без улучшений сносили ему крышу. Он раздражался и в конце концов закатывал скандал. Однажды убежал из дома, херанув дверью так, что отлетел кусок штукатурки со стены. Я весь день сидел и думал, что вот и всё. Вот и срыв. Потом, не выдержав, набухался. А он пришел ночью, довольный, трезвый, и заявил, что устроился в Эрмитаж смотрителем. Устал от безделья. Я, конечно, порадовался потом тому, что он до сих пор способен на эти трезвые и совершенно в своем особом стиле балагурства, но в тот момент надавал по щам. Он безо всякой злобы навешал мне в ответ. А на следующий день в гости пришел Ромео. С порога сунул мне пакет, а в нем какой-то странный набор продуктов, какие-то яблоки, печенье, бутылка шампанского... — Понимаешь, Барон, я сто лет нормально в гости не ходил, не знал, че взять даже. Хотел цветы купить для смеха, но не купил — ларька не попалось по пути, — затараторил он с порога, а потом поднял на меня взгляд и присвистнул. Из-за моей спины показался Андрей, выглядевший не лучше. — Вот это рожи. Кто ж это вас разукрасил, братцы? — Это мы друг с другом подрались, — с готовностью сообщил Карл. — Этот вон бросился на меня с порога и давай пиздить. Я пожал плечами, мол, что было, то было. Рома рассмеялся, поправил на носу очки и сказал: — Ну, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. Это я про вас обоих... А вообще, честно скажу, очень рад вас видеть такими... В плане не с мордами разбитыми, а то, что вы счастливые такие...трезвые опять же. Как раньше. Ну короче, — он смутился и перешел на шутливый тон, — налейте мне скорее, а то я двух слов связать не могу. Мы рассмеялись. Рома шагнул в прихожую и из-за его спины выглянул черный чехол знакомой формы. Он попытался, не акцентируя на нем внимания, поставить чехол в углу. Когда Карл взял у меня пакет и ушел на кухню, Ромео виновато шепнул мне: — Прости, что гитару притащил, я просто домой забежать не успел... — Да ничего, — задумчиво сказал я, взяв его за рукав. — Мне, знаешь, кажется, что уже можно... Вот посмотришь, как он выпьет и попросит тебя сыграть — не отказывайся, ладно? Он улыбнулся и хлопнул меня по плечу. — Выходит, ещё не всё кончилось, да? — И никогда не кончится, — пообещал я. Ведь не зря мы пели, что музыка будет вечной. Надо только заменить батарейки, залечить раны... Как я и ожидал, появление нашего басиста с гитарой возымело на Андрея действие, хоть может сам он этого и не понял. Я видел, как он, когда смолкал разговор, задумывался, уставившись в стол и слегка хмурил свои выразительные брови. Наконец, слегка захмелев, он навалился на Ромео: — Ромка, а сбацай че-нибудь. Рома переглянулся со мной и побежал за гитарой. Потом мы горланили песни, которые когда-то играли в наших общагах, в подъездах, на крышах, на вписках... Пели совсем не как привыкли, не музыкально, а именно так как горланят песни, когда ты пьян и молод, и поешь как можно громче, будто хочешь, чтобы весь мир услышал, что ты хочешь ему сказать. Потом я взял гитару и играл "Как на войне". Пел ее Карлу, про нас. Он положил руку мне на плечо, сам не пел, а только слушал, будто впервые слышал эту песню, которую каждый знает наизусть. А гитара моя теперь висела в чехле, скрытая где-то за дверью в комнату. Кажется, я впервые за все эти годы действительно положил ее в чехол — до этого она лежала всегда где-то, где я мог взять ее в любой момент. Прошло больше года андреевой трезвости с мучительной ломкой и попытками срывов. С его эмоциональными качелями, совершавшим за час полный оборот от стадии "я не хочу жить" до стадии когда он тихо напевая что-то, готовил яичницу. Однажды я открыл дверь в квартиру и услышал осторожные тихие звуки. Я замер и прислушался — Андрей играл на гитаре. Впервые за все это время. Я бесшумно прикрыл дверь и прошел в комнату. Прислонился плечом к косяку и смотрел на него. Он сосредоточенно щипал струны, подбирая мелодию, хмурил брови и, забывшись, жевал прядь волос. Я очень скучал по нему такому, будто помолодевшиму, с посветлевшим лицом. Он несколько раз ещё щипнул на пробу струну и поднял на меня взгляд. — Чего подкрался? — слегка смущенно пробормотал он, будто я застал его за чем-то неприличным. Я улыбнулся. — Ты играй, играй. Он быстро наиграл мне мелодию. Шевельнулось что-то — мне показалось, что я услышал в мелодии слова, надо было только их ухватить, а они ускользали, как мальки в теплой заводи, когда пытаешься поймать их руками. Он оборвал ее, некрасиво сфальшивив и ударив по струнам последний раз уже просто так, без аккорда, и глянул на меня. — Прикинь, у меня же даже мозоли на пальцах сошли. Я посмотрел на собственные пальцы и понял, что на них тоже действительно пропали многолетние несходящие мозоли от струн. Это ощущалось странно, будто начинаешь всё с чистого листа. Я присел на диван рядом с Андреем. Он сунул гитару мне, а сам откинулся назад и лёг на спину, раскинув руки. Я, будто заново примериваясь к родной гитаре, сыграл пару аккордов просто так, а потом по памяти попытался повторить сыгранное Андреем. Он взял с тумбочки пачку, вытянул из нее сигарету и закурил. Привстав, поднес ее к моим губам, а потом вернулся в прежнее положение. — Досочинишь ее, а? — попросил я, кладя гитару рядом с собой. — А... Слова? — Я напишу... Если хочешь. Я, когда ты играл, даже почти что придумал, надо только ещё немного походить с этим и родится, понимаешь? Он кивнул. Молча курил какое-то время, а потом сказал: — А ведь ты так и знал, что все вернётся, да? Когда я протрезвею и отойду. — Ну... Да, — просто ответил я. — То есть говорил, что не будем больше музыкой заниматься, а сам знал? — Ну вроде того. На его лице мелькнула сложная эмоция, что-то печальное, но он криво улыбнулся и произнёс: — Ну ты и жук. Причина того, что он от моих слов расстроился, дошла до меня ночью, когда я лежал и перекатывал в голове последние мысли, прежде чем уснуть. Карл сопел рядом, сложив свои вечно холодные ноги к моим. Ведь я ему говорил, что он мне нужен без всякой музыки, а теперь это выглядело будто я просто выхаживал его ради того, чтобы снова выйти с ним на сцену. Но ведь это было совсем не так, плевать, есть музыка или нет, я делал это не ради нее, а исключительно и только ради самого Андрея. Я едва сдержался, чтобы не разбудить его прямо сейчас и сказать об этом. — Я мелодию досочинил. Обнимаю его со спины, утыкаюсь носом в плечо. — Да хуй с ней. — В смысле хуй? — обижается Андрей. — Ну не хуй, — бубню я глухо ему в спину, — я имею в виду, что ты так не упарывайся, чтобы ее написать. Это ж так... Напишешь — прикольно, не напишешь — тоже хорошо. Ну то есть... — Че ты несешь? — Карл разворачивается и с интересом заглядывает мне в лицо. — Че вдруг песни то мои тебе в хуй не уперлись? — Я твои песни люблю. И свои люблю, когда ты их поешь, — сдаюсь я, не зная, как нормально сказать, что хотел. — Просто тебя я и без них люблю. Вот. Ну чтобы ты знал. Похуй, напишешь или нет. Это уж как ты сам себя чувствуешь... Признание, вроде как очевидное, но никогда раньше не произнесённое вслух, проскальзывает в речи будто между прочим. Андрей будто ещё сильнее горбится над гитарой. — Я тебя тоже, ну... Мы гуляли по парку. Был март, кое-где снег ещё лежал, а где-то начал таять. Стоящая посреди поляны летняя деревянная сцена была уже совсем сухая. Он как-то тяжело сел на край сцены и поднял лицо вверх. Чуть погодя снял тёмные очки. Солнце ровно лежало на его бледном лице, на голубоватых закрытых веках, на бледных веснушках, которых к весне обычно становилось больше. Ветер легонько трепал волосы. — О чём думаешь? — спросил я, и голос от долгого молчания вышел хриплым. — Да так. Обо всём сразу, — проговорил он, не открывая глаз. — А ты о чём? — О тебе. О чём мне ещё думать? — наполовину в шутку, наполовину всерьёз говорю я. Он открывает один глаз и смотрит, потом легонько улыбается и фыркает. — О чём-то другом подумай. Охота тебе... Не надумался обо мне ещё за столько-то лет... И я думаю, что, вроде как, всегда так и было. Он — как уличный фонарь, сразу во все стороны, до куда может дотянуться, да и до куда не может все равно тянет свои руки-лучи. А я как этот самый паскудный электрический фонарик, который свой свет направляет в строго определенную сторону, и светит, и светит туда, будто всё остальное не существует. И весь мир сосредотачивается в этом маленьком пятне света. И все моё творчество было через него, и вся жизнь, все стремления... Может и ему тяжело было под этим вечным гнётом моего внимания. Хотя он любит внимание, но только пока это внимание не требует от него чего-то в ответ. А ему надо было всё, везде, со всеми и сразу. И без полумер. Если эскапизм — так обдолбаться до полного отрыва от реальности, если музыка — так только ей и жить и отдать все жизненные силы до полного изнеможения, всю душу выскрести, если ругаться — так до войны, если любить — так чтобы человек только тебе принадлежал, во всех смыслах. Я бросаю в него снежок. Он попадает в его сгорбившуюся спину и разлетается. Андрей оборачивается. — Барон, ну что ты... как маленький, — улыбаясь говорит он. — Зато ты как дед старый, — говорю я и присаживаюсь рядом. Раньше он бы закидал меня снегом и повалил в сугроб, и мы бы долго в шутку дрались там, пока наконец не встали бы, поднимая друг друга, раскрасневшиеся, помятые и мокрые от снега. — Я тебе кое-что показать хотел, забыл. Смотри, что я нашел у мамы в старой квартире. Ну, дай руку-то. Яша протянул ладонь, и Андрей вложил в нее что-то маленькое и теплое, должно быть он грел его рукой в кармане. Это был мальчишеский нож с туповатым лезвием и деревянной ручкой, на которой были выжжены узоры — ветки с листьями и звезды. И две буквы, без всяких пошлых плюсиков между ними и сердечек. "АЯ" Как будто короткий клич погонщика диких лошадей, как будто весь русский алфавит, сжатый между ними. Весь их простой и невероятно сложный мальчишеский мир, где были одни на двоих мечты, понятные только им двоим мысли, дружба, братство и что-то ещё, о чем нельзя было говорить даже между собой. Потому что словами это можно было только испортить, опошлить, упростить, свести к общечеловеческому знаменателю. Яша смотрел на этот нож, эту невероятную тогда ценность, сокровище, богатство, и видел как наяву Андрея с золотыми волосами, которые ветер треплет и кидает ему в лицо, а он бежит вдоль визовского пруда босиком, и нож блестит в его руке. Сейчас он индеец, и лицо его испачкано углем, он корчит страшные рожи, и Яша, такой же чумазый, бежит за ним с палкой, изображающей копье. Солнце клонится к закату, но это ничего не значит, потому что завтра, как только оно взойдёт, они снова окажутся вместе. И так будет всегда. Всегда.