Капли чернил с акварельными красками…

Галерея "The Met"

New York

      Холодный осенний вечер в Нью-Йорке был похож на акварельный рисунок, размытый холодным дождём. Уилл Байерс стоял у стеклянной стены галереи “The Met” в Нью Йорке, наблюдая за своим полотном в дальнем зале. Картина называлась «Корни» — сложная вязка корней старого дуба, уходящая в темноту мокрой земли. В них была тихая, непоколебимая сила. Сила того, что остаётся под поверхностью.       Он написал её в порыве странного прозрения после расставания, которое стало одновременно болью и освобождением. Разрыв вскрыл чувства, которые он годами хоронил под спокойной повседневностью взрослой жизни. В этих переплетениях корней на холсте была и его собственная история — тихая, вечная любовь к лучшему другу, растворившемуся где-то вдали от Нью-Йорка.       Ирония судьбы, что именно Робин Бакли, его неугомонная спасительница от одиночества, первой разглядела в этих работах искру. «Байерс, это должно висеть в самой пафосной галерее города!» Он принял её слова как дружескую надежду, которая обычно ничего не значит. Но Робин оказалась права. — Извините, это ваша работа?       Голос за спиной пронзил его, как ток. Тот голос, отпечатавшийся в памяти навсегда. Уилл обернулся.

Майк Уилер.

      В безупречно строгом чёрном костюме, с галстуком ядовито-алого цвета, уже ослабленным. В его пальцах — бокал с вином того же оттенка. Время добавило лицу чёткости, но не стерло главного: веснушек, тёмных кудрей и губ, которые Уилл в своём одиночестве мысленно целовал тысячу раз. Взгляд остался интенсивным, но в его глубине плавала усталость, то ли от взрослой жизни, то ли от недоверия? — Майк?.. — имя сорвалось шёпотом.       Майк замер. Его глаза скользнули по знакомым чертам. По тёмно-синему костюму Уилла, по приглушённо-жёлтому галстуку. Это был его Уилл, и в то же время — абсолютно незнакомый мужчина. — Очень неожиданная встреча, — голос Майка слегка хрипловатый. — Я увидел подпись “Byers” , но не мог поверить.       Неловкая пауза повисла между ними, вроде бы тихая, но такая громкая. — Мы давно не виделись. Столько времени прошло, — сказал Уилл, чтобы разбить давящее молчание. — Не против выйти на балкон? Здесь душно. — Нет, не против.       Балкон оказался маленьким островком из бетона и стекла. Сильный дождь барабанил по перилам. Майк потянулся к пачке сигарет «marlboro» и на пару секунд замер, проверяя, допустимо ли это, при Уилле. — Всё в порядке, — тихо сказал Уилл.       Майк кивнул, достал сигарету. Порыв ветра выхватил из его рук две спички. Тогда он достал из внутреннего кармана складной чёрный зонт-трость. Щёлкнул замком — над ними раскрылся тёмный купол. Он шагнул ближе, приглашая под общее укрытие.       Пространство под зонтом оказалось интимным. Плечи слегка соприкоснулись. Уилл ощутил знакомое тепло и запах — острый, древесный одеколон с оттенком черники, смешанный с ароматом свежего табака. Майк закурил, и в темноте на мгновение осветилось его лицо — задумчивое, отмеченное грустью. — Как ты оказался в Нью-Йорке? — спросил Уилл, глядя на мокрые огни внизу. — Нэнси говорила, ты в Хоукинсе. Продолжаешь писать. — Писательство меня сюда и привело, — уголок губ Майка дрогнул. — Участвовал в конкурсе. Выиграл билет в эту галерею. Завтра презентация работ. Если выиграю… книга получит шанс на успех. — Я не знал, — тихо признался Уилл. — Казалось, все должны двигаться вперёд. — Двигаться вперёд, — повторил Майк, выпуская дым. — Я пытался. Но перо всегда возвращалось к Хоукинсу. К подвалу. К парню, который мог нарисовать целый мир одним карандашом…       Уилл почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Ведь он говорил о нём? — Зачем ты мне это говоришь? Сейчас? Здесь? Что это может значить? Майк резко повернулся к нему, отбросив сигарету в ночь. — Потому что я устал от молчания. От того, что самое важное я так и не сказал тогда. Я боялся разрушить то, что нам казалось нерушимым. Я думал, что сделаю все только хуже, я не был уверен в своем решении, а оказывается, на сомнения тратится вечность, которая привела к невозможности, что либо сказать. Казалось, что время ушло.       Под куполом зонта пространство сжалось до предела. Дождь отгородил их от всего мира. Майк медленно поднял руку и кончиками пальцев коснулся щеки Уилла. Кожа под прикосновением вспыхнула горячим, бледно-алым цветом. — Я прочитал все твои интервью, что мог найти, — признался Майк. — Ты говорил о памяти. О корнях. Я пытался заполнить пробелы своей души, смотря на твои успехи. Слушал твои речи о том, что настоящее искусство рождается из правды. Моя правда… ей всегда был ты.       Годы тоски, сожаления, закопанных чувств поднялись комом в горле Уилла. Он видел ту же боль в глазах Майка — взрослую, выношенную.       И тогда Майк наклонился. Это было не стремительное падение, а медленное, неотвратимое решение.

Их губы встретились под ритмичный стук дождя по шелку зонта.

      Первый поцелуй был осторожным, пробным. Это было прикосновение двух вселенных, долго шедших навстречу друг другу. Потом осторожность растворилась. Майк прижал ладонь к его щеке, углубив поцелуй. Вместе они чувствовали вкус красного вина, табака и чего-то неуловимо родного — детства, утраченного и вновь обретаемого.       Когда они наконец разомкнули губы, их дыхание сплелось в единое облако на холодном воздухе. Лбы соприкасались. Зонт чуть наклонился и капля дождя скатилась по виску Уилла, как слеза. — Я больше не уйду, я не могу потерять тебя во второй раз. — прошептал Майк, и в его голосе звучала та же решимость, что когда-то вела их сквозь тьму Изнанки. Только теперь это была тьма одиночества, и светом был этот балкон, этот зонт, этот человек.       Уилл не ответил. Он просто притянул его снова, и второй поцелуй был уже не вопросом, а ответом. На все невысказанное. На все годы молчания. Под ногами раскинулся огромный, сияющий город, но их мир теперь умещался под чёрным куполом, где капли дождя смешивались с каплями краски и чернил, наконец-то проливаясь на одну и ту же страницу их новой истории…