jigsaw falling into place

Стоя возле аэропорта в четыре часа утра, нельзя не задуматься «Что же я здесь забыл?». Этот вопрос мучал Финна при покупке билетов, при брони отеля, при поездке на такси до аэропорта, при регистрации, при полете, при прохождении контроля. Во время всего чертового полета. Он думал: в чем заключается этот почти животный огненный порыв скидать вещи в сумку и приехать? Они ведь даже не встречаются... Чем он думал? Думал, завалится к нему с неожиданным визитом, а тот примет с распростертыми объятиями? Поцеловались пару раз, один раз переспали, но они едва ли были чем-то большим, чем друзьями с привилегиями. Мило, весело, удобно. Все. С их занятостью, напряженным графиком и долбанной известностью не помешает иногда снять сексуальное напряжение с кем-то, кто на все сто процентов поймет и не потребует ничего взамен. Дело обстоятельств, времени, удобного случая. Они всего лишь оказались в трейлере Ноа и случайно поцеловались. Зачем бы им потом пришлось искать кого-то нового, если поразвлекаться можно было с кем-то, с кем путь уже проложен? Друзья. Коллеги. Близкие друзья. Они, черт подери, знают друг друга с детства. Все нормально. Все нормально. Все нор-маль-но. И сколько бы раз эта фраза не бегала солнечным бликом в голове Финна, она никогда не казалась правдой. Тревога нарастала, вопросы увеличивались в геометрической прогрессии, а паника даже не собиралась уходить. Вдох. Выдох. Аэропорт. Асфальт под ногами. Сумка в руке. Он может это выдержать. «Привет, Ноа, я тут в Нью-Йорке по делам. Пересечемся?» Слишком официально. «Ноа, я кстати в Нью-Йорке. Не хочешь увидеться?» Слишком очевидно. «Эй, Ноа. Я в НЙ проездом, увидимся?» Слишком требовательно. «Эй, Ноа? Не хочешь увидеться? я как раз в Нью-Йорке» Слишком тупо. «Какие планы на выходные? Я в НЙ, можем пересечься» Слишком намекающее, но он все равно отправляет. В любом случае, Ноа поймет, что никаких дел у Финна быть в Нью-Йорке не может: промо пятого сезона еще не началось, съемки только закончились. Сейчас у него отпуск в Ванкувере, дома, с семьей. Вулфхард вызывает такси до отеля и ждет. С одной стороны, он надеется, что такси приедет раньше и убережет его от отчаянной попытки заявиться к Ноа с полной сумкой вещей, только с дороги, как изголодавшийся любовник. С другой стороны, с той, что знает все его тайны и скрытые темные желания, он надеется, что сообщение Ноа придет в эту же секунду, позволяя ему поддаться порыву и поехать к нему на квартиру и взять от того все, что он хочет. Такси подъезжает быстрее и возможно так лучше. Возможно так он получит шанс обдумать все трезвой, холодной, свободной от искушений головой. Всего лишь раз в этой гребанной жизни он должен подумать головой. Утренний Нью-Йорк нельзя назвать пустым. Нью-Йорк вообще редко когда можно назвать пустым. Он всегда живет, всегда полон людей, всегда в движении, а Финн едва поспевает за этим бешенным ритмом. Даже в мерном покачивании такси он не чувствует спокойствия. И Финна в который раз одолевает вопрос: как из всех городов мира Ноа выбрал жить именно в этом, полном фальши и напускной искренности? Хотя, для Ноа, всегда открытого, яркого и безумного в своей честности и живости, видимо этот город был самым подходящим. Может быть, для Ноа он и не был таким лживым, каким был для Финна. Может и Финн посмотрит на Нью-Йорк по-другому, если так захочет Шнапп. Телефон не подает признаков жизни, изводя парня до безумия. Он еле удерживает себя в сидячем положении — все отчаяние рвется наружу. Он обманет, если скажет, что не скучал, что не прокручивал в голове их последнюю ночь сотни, тысячи раз, пытаясь вспомнить новые детали и знаки. Он помнит наизусть каждое микродвижение лица Ноа, хотя всегда думал, что такое просто невозможно. Он помнил все. Каждую реакцию, каждый звук, сладкий, изводящий, доводящий до предела, каждое движение тела, каждое ощущение чужой кожи в противовес своей собственной, каждый новый вкус в поцелуе, каждое сообщение, что пытались донести губы напротив. Неудивительно, что энергия бурлила в нем через край, что тело изнемогало от желания повторить. Желание так туманит мозг, что Вулфхард едва ли задумывается о том, насколько глупо может быть писать своему коллеге в четыре утра. Разумеется, он не ответит. Было слишком опрометчиво надеяться, что Ноа сразу напишет, а теперь Финн выглядит слишком отчаявшимся. Поездка до отеля длится вечно. Пробок гораздо меньше, нежели днем, но расстояние приличное. Будучи полным безнадежным идиотом, он все продумал и забронировал номер неподалеку от квартиры Шнаппа. Минуты тянутся как дни, а секунды как часы. Разум Финна мечется из стороны в сторону, пытаясь обдумать сразу десять вариантов, что ему сделать при встрече, за раз. В номере душно, слишком чисто, слишком идеально. Все слишком. Каждый рецептор обострен до предела. Он пытается отпустить мысли, принимая душ, смывая с себя усталость полета, но разум возвращается только к одной картине, которая еще полторы недели назад, накануне съемок финала, стояла перед глазами. Абсолютно живая, жаркая и даже порочная. Почти святая. Засыпать у него тоже не получается. Ощущение, будто справа не хватает родного тепла, не покидает его каждую ночь с тех пор, как он испытал какого это. Какого это засыпать и просыпаться рядом с парнем, самым добрым, искренним и любящим. Ему каждую минуту приходится напоминать себе, что Ноа — друг. Друг, коллега, да кто угодно. Кто-то, кого ему явно нельзя было целовать, видеть обнаженным, с кем нельзя было ложиться в одну постель, кого-то, к кому нельзя было испытывать хоть что-то, отдаленно напоминающее романтическое. Он абсолютно и бесповоротно облажался еще в тот момент, когда его взгляд впервые упал на губы Ноа за пределами камер, когда он впервые будучи самим собой, а не Майком, засмотрелся на их форму, подумал о том, какого было бы их целовать. Он абсолютно точно все испортил, когда его руки первыми потребовали друга избавиться от футболки, когда его собственные пальцы расстегивали пуговицу джинс и опускали молнию ширинки. Нельзя было давать себе слабину, потому что сейчас он никогда не сможет вернуться назад и сделать вид, что ничего не было. Он попытается, если Ноа попросит, но сомневается, что преуспеет в этом, особенно с чередой интервью, что ожидает их в ближайшем будущем. У Финна было стойкое, липкое и пугающее ощущение, что даже будь они на расстоянии, он бы не смог отпустить это желание. Забыть, каково это было опускать пальцы под резинку боксеров, сжимать и гладить бархатную кожу на спине, оттягивать эти густые волосы и зарываться в них всей ладонью. Не думает, что сможет игнорировать воспоминания о том, как руки самого Ноа проходились по телу Финна, скользили так жадно, словно ждали этого несколько жизней. Просто ощущение того, чьи это были руки, кому они принадлежали и какие вещи вытворяли. Он четко осознавал, что это был Ноа и самое страшное — это то, что именно поэтому все ощущения увеличивались в десять раз, каждое прикосновение разражалось снопом искр, запуская электрический заряд по венам, словно по проводам. Он также знает, что для Ноа это был первый раз и что-то собственническое, гордое, просыпалось в нем, когда он думал об этом. Одна мысль о том, что Шнапп не сможет избавиться от воспоминаний об этом опыте даже если захочет, грела его тайные, жадные мысли, давая ему такое превосходство, что он сходил чуть ли не с ума. Финн знал это, по ощутимой неопытности, по робким осторожным прикосновениям, по вспышке удовольствия от первого прикосновения, отразившейся на лице Ноа. Он знал, по доверчивому взгляду, который словно спрашивал разрешения и предупреждал, словно просил быть осторожным. И Финн, конечно, был осторожным. Все его нутро противилось любому намеку на жёсткость, требуя нежности в каждом маленьком жесте и движении, настолько, что это было почти приторно сладко. И вот сейчас, лежа в кровати, думая о том, что он здесь забыл, Финн не мог не задаться вопросом, думает ли Ноа о нем? Сходит ли с ума также, как это делает Вулфхард? Ждет ли намеков, сигналов и действий? Ведётся ли на любое проявление внимания от него? Хочет ли вырвать волосы от ревности, лишь допуская мысль о том, что может быть кто-то другой? Потому что Финн хочет. Все спекуляции в соц.сетях о возможных бойфрендах Ноа пробуждают в нем то, о чем он и не знал. И хотя он знает, что близкий друг в его лице осведомлен явно больше, чем какие-то фанаты в интернете, он не мог отделаться от колющего чувства под кожей. И даже не ревность привела его за руку в Нью-Йорк. Если ему придется честно ответить, кто же был виновником, он бы сказал, что это определенно тоска. Такая настоящая и большая, что мириться с ней становится все сложнее. Она не отпускает его, живет с ним на равных правах, всегда по соседству, даже не думая менять обитель. И это тоже страшно. Потому что как бы не была сильна тоска, это значит, что что-то другое сильно в нем также. Также борется за существование рядом, пытаясь заполнить собою все пространство без остатка. Финн не спит. Он много думает, бренчит на гитаре, проверяет сообщения. Пытается превратить чувства в слова и аккорды, но пока не уверен получится ли из этого песня. Телефон оживает около семи. Ноа пишет, что с утра он идет в зал, а потом на занятия, но после обеда свободен. Предлагает встретиться в кафе в районе, где живет. Финн пытается спать и у него даже получается подремать пару часов. К обеду он уже сгорает от нетерпения. И это даже стыдно. Быть настолько жадным до встречи, так сильно хотеть кого-то увидеть. Финн приходит в кафе на пятнадцать минут раньше, специально замедляясь при прогулке до места встречи. Он ждет кажется вечность, заучивает меню наизусть, хотя Ноа приходит даже минутой раньше. На вопрос долго ли он здесь сидит, он конечно врет, что пришел недавно. Видеть Ноа сейчас, будто видеть его впервые. Он помнит, как только встретил своего юного «Уилла», помнит как восхищался, что тот был голосом Чарли из «Снупи», помнит его детские черты, высокий голос и робкую натуру. Финн оживает заметно, когда сейчас Ноа садится напротив, снимая кофту на пуговицах и складывая ее за спиной. Ноа кажется до боли непоколебимым. Он не вспыхивает, не смущается, не медлит, только теплая прямая решительность сквозит в каждом его действии. Для Финна эта неделя была целым годом, а для Ноа словно прошла за день. Они разговаривают так буднично и привычно, что Финн успокаивается. Тревога заметно утихает, позволяя принять ситуацию, заражается уверенностью Ноа. Он расслабляется в кресле, спокойно ест и пьет. Но со всем спокойствием, он украдкой крадет каждый взгляд на него, каждое столкновение ботинками, каждое трение мизинцами рук, когда передают друг другу меню. Финн даже пробует ногой дотянуться до голени Ноа, трется ей, утыкаясь в свой салат, не обращая внимания на изучающий взгляд напротив. Словно каждое его движение — это преступление, о совершении которого нельзя и подать виду. Ноа отвечает, трется в ответ, конечно, позволяя всему этому случиться. Финн поднимает взгляд исподлобья, ухмыляясь Шнаппу, встречая хитрую улыбку Ноа. И он знает, что за ней скрывается. Возможно, это даже ответ на все его вопросы, и Ноа правда ждал, правда ревновал и сходил с ума. До квартиры Шнаппа они идут молча. Финн бы и рад вымолвить хоть слово, потому что ему искренне нравится разговаривать с Ноа обо всем на свете, но тишина между ними такая электрическая, такая хрупкая и колкая, что нарушить ее просто страшно. Словно любое слово, сказанное им, разрушит этот химический процесс, происходящий в небольшом пространстве между ними. Ноа часто сталкивается с ним плечами и локтями, Финн подталкивает его в ответ, намекая, что видит знаки, что понимает язык, на котором они общаются. Странно, но вся тревога действительно уходит. Все нерешенные вопросы и кризисы испаряются, позволяя Вулфхарду просто насладиться моментом, впитать атмосферу близости не столько физической, сколько душевной. Даже без официального статуса, без определения кто они друг другу, все между ними естественно, все на своих местах, как будто пазл встал на место, после долгих поисков. Финн не тревожится, что ведет себя напористо и с явным намеком, он просто отдается этому задиристому настроению. Все между ними так легко, будто они знают друг друга вечность в нескольких вселенных. Теплое солнце освещает город закатными лучами, январский прохладный ветер треплет волосы и куртки, люди вокруг снуют беспорядочно, не обращая внимания на жизнь вокруг. И Ноа купается в этой атмосфере, поглощает всю энергию вокруг, раздавая обратно с удвоенной мощностью. Так Финн знает, что Нью-Йорк — это Ноа, это его город и Финн любит Нью-Йорк за его открытость людям, за его легкость, красоту, одиночество, его яркость и искренность, его внешнюю картинку и его внутреннюю мягкость. Когда Ноа проворачивает ключ в замке, Финн не стесняясь ни грамма, дергает ручку быстрее, проталкивая младшего вперед, на ощупь закрывая дверь и набрасываясь с поцелуем. Их губы сталкиваются как в аварии: неожиданно, резко и опасно. С напором Ноа отвечает на поцелуй, инстинктивно сгибая руки в локтях, опирая их на плечи и зарываясь в смоляных кудрях. Он вытягивается всем телом, пытаясь выстроиться с Финном на равных, пока тот нагибается вперед, углубляя поцелуй, открывая рот и сталкивая их языки в яркой вспышке желания. Это мокро, непристойно и влажно. Финн пытается пройтись ладонями везде и сразу, скользя по щекам, шее, груди, талии и спине. Он окончательно перемещает руку на подбородок, обхватывая челюсть Шнаппа и направляя ее так, как удобно ему. Язык Ноа скользит по рту Финна, сводя старшего с ума. Он чувствует знакомый вкус — это смесь разделенной на двоих матчи, мяты и чего-то другого, что нельзя описать конкретным словом. Это просто Ноа. Тот же вкус и запах, что Финн чувствовал тогда, в Атланте. Он напирает, пытаясь углубить поцелуй еще больше, яростно борясь за ощущение губ напротив. И вот оно. То, что Финн прокручивал в голове миллионы раз, что он готов был записать на диктофон и слушать вечно. Сладкий звук изо рта Ноа, когда Финн свободной рукой сжимает талию сильно и сталкивает их пахом. Ноа даже отстраняется, откидывая голову назад, настолько возбуждение простреливает в нем все нервные окончания. И Ноа, взъерошенный, с широкими зрачками, жадными глазами, распухшими и раскрасневшимися губами, с нитью слюны, что соединяет их рты — это лучше любого произведения мира. Это лучше, чем все вместе взятое, что может представить чертов Нью-Йоркский музей или Лувр. — Я скучал, — признается Финн, пока Ноа припадает обратно к его лицу, целуя кожу возле рта, спускаясь по подбородку и обхватывая губами линию челюсти, — я блять чертовски скучал, — без стеснения вываливает Вулфхард эту лавину признания, рвано вдыхая воздух и растворяясь в нежных прикосновениях и ласке, — я думал о тебе каждый блядский день, каждый день, — выпаливает Финн шепотом, совершенно забыв о тех рамках, что они безоговорочно выстроили. Ноа хмыкает, облизывая мягкую кожу, изо всех сил стараясь не оставлять следов. Он целует ключицы, позволяя словам мягко раствориться в своей квартире, отвечая действиями. Но он все равно говорит. — Финн... я скучал каждую минуту, — сладко выдыхает Шнапп, пряча половину слов в поцелуях, отчего признание выходит наполовину скомканным и непонятным, но все равно трогает до глубины души. Финн выгибает спину, подталкивая Ноа к ближайшей сидячей поверхности. Он не так часто бывал в квартире Шнаппа, учитывая что Ноа приобрел ее совершенно недавно, окончательно съехав от родителей. Ноа бредет наугад, едва ли самолично помня как и что расставлено в его квартире. Его руки забираются под футболку, царапая спину, сильно, наверняка до красных полос. Финн срывается на глубокий стон, когда Ноа оставляет засос под ключицей, опускаясь еще ниже, лаская кожу возле. Ноа падает на диван, утаскивая сверху Финна. Старший нависает сверху, упираясь руками в спинку дивана, пока Шнапп продолжает покрывать поцелуями всю поверхность гладкой кожи напротив. Финн скользит руками в копну волос, стягивая пряди, зарываясь глубоко и жадно. Ладони Ноа покоятся на плечах, мягко и в то же время тяжело, почти напоминая о том, кто сейчас рядом. Ноа окончательно ложится на диван, Финн опускается на него, сталкивая их грудные клетки и промежности, выбивая резкие звуки из них обоих, заставляя прервать поцелуй. Финн притягивает Ноа обратно к губам, кусая, оттягивая нижнюю губу зубами. Возбуждение становится почти болезненным, когда они наконец избавляются от большинства одежды. И ощущать хватку Шнаппа вновь — почти освобождение. Это как вернуться к тому, что знаешь лучше, чем самого себя. Он знает, что тот сделает дальше и он ждет этого с нетерпением. Это сумасшедше, как Финн выучил его всего за одну ночь, что была у них в Атланте. Он знает куда жать, где будет чувствительней всего, каких стонов он добьется и какое выражение примет лицо Ноа. Это его территория, это то, где он знает что и как делает, он почти эксперт по Ноа Шнаппу и это пугает его, пока он позволяет себе задыхаться в теплых поцелуях, запускающих волну нежности по всему телу. Страшно, как много влияния Ноа имеет над ним. Возможно, он готов сделать все, что тот его попросит. Ни разу за то время, что он живет половой жизнью, он не испытывал таких ярких впечатлений как за две ночи, что были у него с Ноа. Словно он там, где должен быть, там где сошлись звезды и планеты, где предвещали боги и все древние сказания. Словно вся история мира существовала, чтобы привести его сюда, а каждая деталь имела больше значения, чем он может представить. Руки Ноа ложатся на его тело так, будто им там место. По росту, по форме они складываются как пазлы в идеальную картинку. И это больше. Это больше, чем просто спонтанный секс двух коллег и удобное оправдание. Тогда его переклинивает. Это настолько огромно, что он готов заплакать. И теплые лужи слез заполняют его глаза, мыля взгляд и делая картинку нечеткой. Ноа не замечает или списывает на слезы удовольствия, но Финн распадается на части, когда осознание окатывает его холодной волной. Он больше не сможет. Не сможет вести себя нормально или периодически встречаться для секса без обязательств. Когда Финн слезает с него, доведя их обоих до пика, атмосфера меняется — в Атланте такого не было. Комната становится холоднее, будто стены сдвинулись вместе с шестеренками в голове Вулфхарда. Дрожь пробирает его полностью, словно все окна открылись в один момент, запуская холодный ветер. Его руки трясутся, он откидывает голову на спинку дивана, переводя дыхание. Ноа смотрит на него, всем нутром ощущая, что что-то изменилось. Что-то неправильно. — Все было хорошо? — с тревогой спрашивает он, бегая глазами, — наверное, я устал после учебы, ты- ты можешь сказать, если что-то не так, я пойму, — уверяет его Ноа. И даже сейчас, когда Финн не прав, когда он требует большее, чем то, на что они договаривались (не словами, конечно, но наверняка договор был), хочет больше, чем Ноа готов ему дать, тот все равно думает, что сделал что-то не так. И это. Это — то, что Финн любит в нем. Его внимательность и желание все сделать правильно. Это — то, что Финн в нем ненавидит. Его жертвенность и невнимание к себе. Как ему донести, что он тоже важен, что проблема — это сам Финн? — Нет-нет, нет..., — судорожно вздыхает Финн, — все хорошо, просто... просто..— он не знает, что сказать дальше. Правда кажется слишком жестокой. И даже если Финну кажется, что он сильный и храбрый, часть его все еще испытывает к себе жалость. И эта часть говорит ему быть осторожным. Не говорить правду, потому что возможно все станет только хуже. Все станет только хуже. Эта часть жалеет его, жалеет Ноа, которому сейчас придется разгребать не свое дерьмо, уверять его, что все нормально, что Финн не виноват, хотя они оба знают правду. Все ясно как день. Финн хочет, Ноа хочет, но не так. У них разные взгляды на эту связь. У Ноа есть жизнь, университет, друзья, возможно скоро он найдет себе и парня. Случайный секс со старым другом — всего лишь небольшая заминка, сбой в системе, который скоро исправят и сделают вид, что его не было. У Финна есть только это его голое сердце. Он может предложить только себя. Свои проблемы, загоны, свою придурковатую натуру и глупые шутки. Много песен, но много трудностей. Финн просто зашел слишком далеко в том, что должно было быть не больше песчинки на пляже, не больше крупицы воздуха или капли воды. — Наверное, я лучше пойду, — почти шепотом говорит Финн, не пропуская то, как голос подводит его. Внезапно он слишком остро осознает свою наготу, а все вокруг кажется слишком грязным и пошлым. Стыд окатывает его с макушки до пят, когда он собирает одежду с пола, ища боксеры. Ноа молчит, не зная, что сказать. И Финн его не винит. Пару раз рот Шнаппа открывается, чтобы что-то сказать, но закрывается почти сразу же, оставляя лишь неоднозначное выражение лица. С его губ почти срывается просьба остаться, но он ее останавливает. И Финн возможно никогда об этом не узнает. — Увидимся, наверное, — осторожно бросает Ноа, не зная, как вести себя в этой внезапной смене обстановки. — Ага, да, увидимся, — говорит Финн с неловкой улыбкой, шаря по карман, проверяя наличие ключей от номера, телефона и кошелька, — прости, что потревожил, — виновато говорит он. — Не извиняйся, — отвечает Ноа уже захлопнувшейся двери.

—

Воздух прохладный, но освежающий. Стыд никуда не уходит, а порочное ощущение грязи на теле лишь усиливается. Он заходит в ближайший магазин, хватая пачку сигарет, хотя курит редко, и зажигалку. Не травка, но тоже успокаивает. Пытается рассеять переживания, но не справляется. Дым жжет заднюю стенку горла, тремор не уходит. Он пробегается ладонью, с зажатой меж пальцев сигаретой, по лицу, пытаясь успокоится. Его волосы в беспорядке, пепел падает на ботинки. Не стоило приезжать в этот дрянный город. Его родной Ванкувер, полный семьи и друзей никогда еще не казался дальше. Отельная комната никогда не казалась такой чужой. А отчаянное желание оказаться где-нибудь в знакомом привычном месте никогда не было таким сильным. И самое ужасное, самое отвратительное: он хочет вернуться в квартиру. Он хочет, чтобы Ноа успокоил его и сказал, что они на одной странице, что идут в одном направлении, что все хорошо и здесь, в его руках, он всегда будет в безопасности. И плевать насколько это унизительно, насколько ему, двадцати трехлетнему парню, такому крутому и такому дурному, сильно хочется этой жалости. Он не знает, стоили ли билеты в Нью-Йорк на один день того или нет.

—

Он не знает этого спустя месяц, и спустя два, и три. Он не знает этого, когда продолжает жить своей жизнью, возвращаясь в рутину. Работает над альбомом, морально готовится к следующей работе в фильме. Он не то, чтобы впадает в депрессию и прочие сентименты, просто живет также. Как на автомате. Его рутина — не успокаивающая стабильность, а скорее отрепетированная роль в декорациях, из которых он не может сбежать. Все настолько механически, что его мозг порой отключается от реальности, оживая лишь когда все уже сделано и остается только задаваться вопросом, когда он это успел. Ноа не писал. Но и не должен был. Финн тоже не писал. Никаких звонков, встреч. У Ноа только Америка, у Финна только Канада. И это расстояние порой ощущалось слишком осязаемым. Каждый сантиметр, что отделяет их, порой кажется километром и иногда, ощущение, будто они в принципе на разных планетах. Как будто в этой вселенной они ни разу и не встречались. Эта боль ноющая, тупая и изматывающая. Она с ним каждый день, без перерывов и выходных. Без отпуска и праздников. Она в механической рутине, она в новом альбоме и в новых пробах. Он не грустит всегда, не ходит как полумертвый и мало кто замечает, что что-то изменилось. В основном Финн ведет себя также. Просто эта трагедия — она личная. Никто не видит его ночью в постели, когда он смотрит в потолок, не в силах уснуть, не видит в душе, когда горячая вода стекает по лопаткам и черным волосам, не в студии, когда он убивает время написанием кривых слов в черном блокноте. Для окружающих он тот же Финн. Спит дольше обычного, но, должно быть, вымотался после долгих съемок, иногда залипает в пустоту, но опять же, съемки. Финн знает, что все испортил и глухой чат со Шнаппом не обязан напоминать ему об этом каждый раз. Перешел черту еще когда поцеловал, когда позволил тому сексу случится, когда примчался в другую страну и сказал, что безумно скучал. Его собственные действия привели его сюда, а история — это паршивая сука, которая никогда не складывается так, как должна. Это избитая тропа, которая ведет в тупик, но которую все всегда выбирают. И он выбрал. И никогда не чувствовал себя глупее. Он потерял шанс с Ноа, но это не то, что болит больше. Он потерял друга, особенного человека, того, кого знает с детства, кто прожил то же, что и он. И он действительно сделал это. Потерял. Потому что пока он не готов взглянуть ему в глаза без вины за весь беспорядочный комок оголенных чувств в груди, за который ему стыдно. За то, что перешел черту дозволенного и дал себе влюбиться, когда не должен был. Пока он не может смотреть ему в глаза, все потеряно. Апрель встречает его холодно: весна и не думает приходить. Он пересекается пару раз с Калебом и Гейтеном в Лос-Анджелесе, они ничего не говорят о Ноа. Он видится с Джо, Чарли и Наталией — они зависают в саду, раскуривая косяки и работая над музыкой для него и Джо — но они тоже молчат. Это то, как Финн узнает, что информация не приходит сама, что иногда для того, чтобы что-то получить, следует усердно поработать или хотя бы попытаться. Четыре месяца в сотне километров от Нью-Йорка не излечивают, и, в конце концов, ему приходится туда вернуться. Это в основном рабочая поездка: несколько условностей с Нетфликсом, — но этот город не ощущается как командировочный. Он ощущается как дом детства, при чем не самого счастливого. Будто Финн так отчаянно пытался оттуда сбежать и начать "взрослую жизнь" вдали, что опять вернулся в это захолустье полным неудачником. Конечно, это неправда, но так он себя чувствовал. Нетфликс, очевидно, не предупреждает его, что ни одному ему понадобилось уладить дела именно в субботу утром, потому что тогда он видит Ноа. В просторный офис заходит он — свежий, немного сонный, домашний — и просторная комната в мгновение сужается до душной каморки, где людей слишком много, а места слишком мало. Ноа даже не замечает его сразу, слишком занятый чем-то в телефоне, но когда поднимает голову, глаза сразу же встречаются с его собственными, словно это было заложено природой: взгляд Ноа магнитом притягивается к взгляду Финна. Ноа тоже выглядит ошарашенным, но он скорее рад, чем обеспокоен, как Финн. — Эй, — здоровается Шнапп, хлопая его по спине, с восторгом старого друга. Финну это кажется наигранным, а во всех жестах будто сквозит притворство и фальшь. — Привет, — отвечает Финн, позволяя себе небольшую неловкую улыбку. Как бы он не переживал все это время, не нервничал прямо сейчас, он бы соврал, если бы сказал, что это не было своего рода облегчением. Ноа здесь, с ним все хорошо. Выглядит он отлично. Немного уставшим, с мешками под глазами, но в целом довольно обычно. Это противоречиво и странно: Финну одновременно хочется и сбежать, и остаться с ним навсегда. Извиниться за все: за чувства, за странное поведение, за то, что прекратил их общение и кучу других вещей. За то, что испугался, когда был шанс и за то, что позволил себе думать, что шанс был. Это настоящий беспорядок. Они подписывают какие-то контракты и обсуждают пресс-тур, который начнется осенью, говорят о том, что в конце мая-начале лета надо будет отснять промо-ролики и все в таком духе, говорят о Tudum, который им надо будет посетить и прочее. Все это время Финн осознает прекрасно лишь одну вещь — присутствие Ноа. Они стоят не слишком близко, но все его тело будто настроено на то, чтобы ловить малейшее тепло, исходящее от Шнаппа. Ноа больше ничего ему не говорит, но иногда смотрит. По нему и его взгляду сложно понять что-то, но если бы он попытался, а он пытался, он бы сказал, что это тоска, облегчение, непонимание. И, возможно, тоже вина. Когда организаторы отпускают их, Ноа ловит его за локоть, хочет Финн того или нет, а отказать он не в праве, не Ноа из всех людей. — Не хочешь прогуляться, а? — осторожно спрашивает младший, и хотя слова «нам надо поговорить» не звучат, Финн понимает, что они все равно висят в воздухе, как густой туман. — Да, конечно, — потому что он никогда не сможет отказать. Утренний Нью-Йорк набит битком:все спешат в разные стороны, такси гудят, деревья шумят, люди ругаются, смеются, кричат в свои телефоны, а они вдвоем позволяют этому хаосу поглотить их на мгновение, помочь влиться в эту бурную жизнедеятельность и поток энергии, оставляя где-то на обочине суеты. Финн не задумывается, куда они движутся, пока через пару кварталов не оказываются в квартире Ноа. Коридоры остались такими же, сама квартира тоже. Будто ничего не менялось с января. Один лишь вечерний холодный свет, наполненный снегом и изморосью, сменился на солнечный, едва ли теплый, утренний. Комната кажется слишком естественной в такой обстановке, не интимной по-вечернему, а скорее личной в будничном плане. Финн слишком остро осознает, что Ноа человек со своей рутиной. Что за этим столом он, наверное, завтракает, а на диване с утра листает ленту соц. сетей перед выходом, в комнате дальше по коридору он спит, а на этой кухне готовит. Едва ли это осознание пробирает его тело до дрожи, сзади уже встречают теплая родная рука, запускающая сноп искр по спине. Она не настырная, а осторожная, изучающая, заново привыкающая. Снова учится прежней естественности. Медленно бежит к плечам, разминая, ложится на шею, сдавливая, немного больно из-за забитых мышц. — Потрудись объяснить, пожалуйста, — шепчет Ноа, — что это, мать его, было в январе. Загнал в постель, а потом убежал, ничего не объяснив? Так еще и не писал. Его прикосновения, нежные и соскучившиеся, контрастируют с его тоном, резким, обвиняющим и обиженным. Финн и не задумывался как его кризис, должно быть, выглядел со стороны. — Ты тоже не писал, — это последнее из того, что ему стоило бы говорить в свое оправдание, но первое, что срывается с его губ, таков он был. Всегда в броне, готовый к бою, к защите, даже если в небе развевается белый флаг. — Значит теперь я виноват? Хм? — с раздражением спрашивает Ноа, все еще стоя позади так, что его грудь всего в миллиметре от спины Финна, а холодные пальцы оставляют за собой дрожь и мурашки на бледной коже. — Я не говорил этого, — отвечает Финн, закрывая глаза в поражении. — Тогда скажи хоть что-то, объяснись, дай мне хоть крупицу информации, плохой, хорошей, неважно, — наигранное дружелюбие сменяется реальными эмоциями, реальным гневом и непониманием, что таилось почти полгода. — Я... Я..понимаешь, Ноа.. — начинает Финн, не зная, что ему предложить взамен, — Все станет только хуже, если я скажу правду, — признается он, выдыхая, будто знает, что заведомо проиграл. Он поворачивается, сбрасывая в движении руку со спины, — Я.. перешел черту. Для меня это было больше, чем просто ночь в Атланте, — сдается он, озвучивая все угрызения, что мучали уже давно, размахивая раскрытой ладонью в попытке объяснить. — Для меня тоже, — протестует Ноа умоляющим тоном. — Нет...нет.., не так-не так как для меня, — нервно продолжает Финн, мотая головой, — я типа реально все разрушил. Позволил себе чувствовать больше, чем просто дружбу, а это пиздец как неправильно. Ноа выдыхает, наконец получая недостающую информацию в расследовании этой ситуации. Пазл встает на место. И сейчас найти слова важнее всего. — Ты ни в чем не виноват, — осторожно начинает он, задвигая ярость подальше, словно пытается помочь раненному зверю, — ты ни в чем не виноват, — повторяет он, — ни в чем. — Но я бросил тебя, воспользовался тобой, перешел черту, — продолжает Финн с изломанным выражением на лице. С полным осознанием вины. — Ты ни в чем не виноват. Финн наконец позволяет себе открыть глаза, встречаясь с зеленóй напротив. Всего на секунду его переживания меркнут, проблемы превращаются в нечто, не больше космической пыли. На мгновение все в мире кажется реальным: все невозможное, тяжелое и трудное. — Ты веришь мне? скажи, что веришь, — просит его Ноа со сталью во взгляде, что убедительнее любой правды. — Верю, — отвечает он, даже если это неправда. Даже если они оба знают это. — Если виноват ты, то виноват и я. Потому что я тоже перешел черту. Я блять перешел ее еще очень давно.. И это так глупо. Я столько раз представлял себе как это случится, столько раз запрещал себе об этом думать, а когда это наконец произошло, я даже не догадался выстроить границы, обсудить, слишком испуганный тем, что все испарится, — признается Ноа с тупой улыбкой облегчения на лице. И, наверное, в это мгновение Финн понимает, что действительно не виноват, что никто не виноват в том, что боится. Что он просто слишком испугался реальности чувств, испугался все испортить, что решил не строить чего-то, что может быть сломано. Слишком глупо повел себя. Но это поправимо. У них есть много времени, чтобы все исправить. — Прости, что сбежал. Я блять чертовски обосрался, когда до меня дошло, — смеется Финн. Это слишком сюрреалистично, вся эта ситуация, и что из них двоих взрослым и мудрым пришлось выступить Ноа, хотя никто из них двоих не был ни взрослым, ни мудрым. — Все нормально, — уверяет его Ноа, позволяя своей руке проследить по предплечью Финна, — прости, что не сказал сразу. — Прости, что не сказал сразу, — повторяет Финн, зная, что в этом они виновны оба. Финн поддается вперед, обнимая Ноа, прижимая к себе. И снова это ощущение, будто каждая молекула в его теле находит себе в пару молекулу в теле Ноа. Словно каждый сантиметр их двоих был четко выверен, чтобы подходить для другого, словно портной шил их одной иголкой и нитью. Ноа прижимается к его груди, обхватывая за талию, а с плеч Финна уходит груз каждого дня, что они были порознь. Он не осознавал этого прежде, но Финн скучал. Скучал очень сильно. Потому что еще в январе несколько недель вдали ощущались месяцами, а эти четыре долбанных месяца — годами. Он хватается за футболку крепко, через ткань сжимая кожу, пытаясь прижать Ноа еще ближе, пока тот ведет их к кровати. И плевать, что сейчас утро. Всего день они могут позволить себе до вечера пролежать в постели, обсуждая все на свете. Выйти к ночи на темную улицу, освещенную теплыми фонарями из витрин магазинов, зайти в кафе, пойти в кино. Провести вместе сутки и позволить себе решить, как они будут двигаться дальше, в каком направлении, с какими границами будут существовать.