Львы и змеи: дневники Сириуса

Поверить не могу, что занимаюсь этим… Мерлин, я как плаксивая девчонка… Однако, в свое оправдание отмечу, что заебался копить все в себе. Нет, серьезно. Понимаю, что так и так когда-нибудь свихнусь (такая вот у меня очаровательная наследственность), но все-таки лучше позже, чем раньше. Мне еще понадобится здоровый рассудок.   Итак, здравствуйте. (Здравствуйте кто, блять?) Итак, я Сириус Блэк. (Кому я нахер представляюсь?)   Итак, я в полной заднице. (Нет, звучит как-то жалко, будто я долбаеб)   Итак, с чего бы, сука, начать?   Понятия не имею, с чего вообще обычно стартуют подобные “мемуары” (если, конечно, эту писанину позволительно так обозвать): может, со дня рождения и первого обосранного памперса, может, с того самого травмирующего детского воспоминания, после которого все попросту обречены проникнуться моей тонкой душевной организацией, или, может, с того момента, когда я понял, что все, еще не успев толком начаться, обязательно пойдет по пизде — пожалуй, начну с чего-то такого.   01.09.71.   Здесь должна заиграть зловещая музыка. Что-то типа “Симфонии № 5” Бетховена, где гнетущие скрипки с виолончелями ревут в самом начале “та-да-да-ДАМ”, но “Крик Банши” Селестины Уорбек в целом тоже сойдет, особенно на моменте, где она эпично орет “А-А-А-А-А-А-А-А”.   Клянусь, если бы я писал книгу, то озаглавил бы эту главу как “первый худший день в моей жизни из бесконечной череды всех последующих” или “первая и главная наебка в истории человечества”. Да. Вот так вот длинно. И вот так вот пафосно. А потому что никакого другого описания эта сраная дата, как вы чуть позже убедитесь, не заслуживает.   Иногда я намеренно вызываю в памяти этот день. Обычно, когда хочу разбередить старые раны и окончательно добить себя мыслями в стиле “а что если…”   А что было бы, попади я на другой факультет?   Чует моя жопа, я был бы в тысячу раз счастливее.   Но теперь по порядку.   Первое, разумеется, мать. Мерлин, как же она меня задергала. Вплоть до самой посадки на поезд поправляла мне то рукава, то брючины (а чего ж не трусы), вечно спрашивала помню ли я о том, да об этом и наставляла, с кем первым делом следует завести короткое знакомство (я заранее ненавидел всех этих детей, уже за одно то, что все утро выслушивал, какие они пиздатые). Но самым бесячим было то благоговение, с которым она на меня таращилась, и тот назидательный тон, с которым она шептала брату всякий бред из раздряда “бери пример, равняйся, учись”. Ох, если бы мать только знала… Я бы расхохотался ей в лицо.   Короче, на меня возлагались большие (чрезмерно большие) надежды. Даже отец похлопал на прощание по плечу. Первый и последний раз, слава Мерлину. До сих пор помню, с каким ужасом вздрогнул, ощутив это прикосновение.   Второе, Люциус, сука, Малфой. Всю дорогу до школы я ехал в компании этого придурка, моего “будущего старосты”, как он тогда говорил, смешно выпячивая верхнюю губу, видимо, в попытке придать себе горделивое выражение, но получалась, как по мне, лишь наглая обезьянья рожа. Ему бы банан в руку и хоть сейчас в джунгли.   Конечно же, я не преминул ему об этом сообщить. Я так и спросил: “Зачем ты кривляешься, точно макака с глистами?” Тогда мне показалось это смешным.   Не знаю, на что я рассчитывал. Хочется верить, что в глубине души — где-то очень-очень глубоко, практически на дне — я всерьез рассчитывал его рассмешить. Но скорее всего, дела обстояли куда тривиальнее: Малфой занудствовал так долго, что я заскучал, и единственным развлечением, пришедшим в голову, была старая-добрая игра “доведи до белого каления”.   Да. В 11 (да и сейчас, уверен, сказали бы многие) я не особенно фильтровал, что и кому говорил. Даже если смутно догадывался, какими будут последствия.   Помню, Малфой все-таки улыбнулся, но той гадкой улыбкой, после которой, как правило, хочется помыться, и сказал, что защитницы-мамочки, прощавшей мне любую выходку, тут больше нет и такому своенравному дураку как я придется научится уважению.   Я фыркнул. Попытался уйти из купе. Ублюдок связал меня с помощью магии. Как назло тогда я еще не знал, как выпутаться из подобных чар, и мне пришлось сесть обратно.   До сих пор понять не могу, чего ему в тот день так приспичило возиться со мной. Валил бы лучше к дружкам своим или хотя бы к Нарциссе. Но нет же, сука. С тупой малолеткой, видимо, было поинтереснее.   Он смерил меня недовольным, осуждающим взглядом и добавил со строгостью в голосе, от которой я по привычке вздрогнул — слишком уж сильно интонация напомнила отца — что еще один важный урок, который мне предстоит усвоить для успешного “выживания на Слизерине” (да-да, он так и сказал: “выживания”) — это подчинение. Подчинение и уважение.   А-ХА-ХА-ХА-ХА   Еще в тот момент, когда я сидел связанный (впрочем, недолго), я поклялся себе, что скорее сдохну, чем буду уважать и уж тем более подчиняться этой гадкой, жалкой, самодовольной роже передо мной.   Эту мысль я, слава Мерлину, не озвучил.   Отвязаться от Малфоя удалось только по приезде. Я со скоростью боевого заклятья вылетел из вагона и затерялся в толпе, безжалостно пихаясь и толкаясь, лишь бы побыстрее протиснуться к лодкам.   К тому моменту я уже не раз бывал в Хогвартсе. Родители, если им нужно было что-то обсудить или о чем-то с кем-то договориться, частенько брали меня с собой.   “Учись, как нужно себя вести”, — шептала мать, и я кивал, отвечал: “да-да, конечно”, — а сам ковырял в носу и с раскрытым ртом осматривал замок.   Никто не смел указывать мне, что делать. Разве что только отец… Но его методы не в счет.   Так что, справедливости ради, школа не произвела на меня того же очаровывающего впечатления, что и на остальных. Они-то чуть не описались от восторга. И я немного завидовал им. Все нравится ощущение волшебства, но больше всех, уверен, оно нравится самим волшебникам. Однако, я совру, если не признаюсь, что и во мне горел огонек предвкушения и тлели наивные, смутные надежды, покуда мы приближались к величественным высоким шпилям. Я верил, что буду счастлив. Верил, что достигну величия. Верил, что семья будет гордится мной (в то время, увы, не обходилось и без тщеты вроде этой).   А далее… Ох, блять… Далее, когда я вошел в общий зал, когда тупая шляпа ожидаемо запихнула меня на Слизерин, когда под аплодисменты и одобрительный кивок Малфоя (клянусь, мне уже тогда хотелось ему врезать) я уселся за стол… тогда-то и вбежал он. Точнее, Макгонагалл притащила его за шкирку.   Это было грандиозное появление.   Тут стоит отметить, что искали его почти полчаса. (Не удивлюсь, если это первый случай в истории, когда первокурсник, даже не добравшись до Главного Зала, еще до сортировки и приветственного пира, уже поставил всех на уши).   Выглядел он… не знаю, наверное, тут примешиваются мои последующие впечатления, но выглядел он интересно: его волосы торчали в разные стороны, квадратные очки съехали на бок и из-под школьной робы торчали ярко-красные кеды, какие обычно носят только магглы. Помню, меня это удивило. И заинтриговало. Тогда меня еще не посещала мысль, что одежды разных стилей можно так дико сочетать.   Что еще?… Да много чего. Не уверен, что обо всем этом я подумал прямо тогда, а не впоследствии. Но тем не менее, еще одной поразительной деталью для меня были та непосредственность и та простая, не знающая сомнений самоуверенность, с которой он появился. Ничуть не оскорбленный унижением, он вел себя так, будто никакого унижения не было — ни взгляд, ни смех, ни походка не выдавали смущения. Он словно планировал именно такое появление — как хулиган, с училкой под руку, остальным на потеху — абсолютно плевать.   Минерва отчитала его. Он ответил ей что-то, и ее губы еле заметно дрогнули. Как бы в улыбке. Тогда я еще не знал, но позднее понял, что его слова по-настоящему ее рассмешили и эта реакция — еле заметное движение губ — наибольшее, чего от нее можно добиться.   Да… Охуеть, не так ли? В первую же минуту! Что поделать, он покорял людей легко. Присваивал себе как трофеи — на веки вечные, покуда смерть не разлучит и прочее прочее. Меня всегда это раздражало. Никто не мог устоять перед его чарами (даже Северус) — и не важно, какую эмоцию они вызывали: любовь или ненависть — ты все равно чувствовал их крепкие, удушающие путы.   У меня было мало надежды, что он попадет на Слизерин.   “Джеймс Поттер”, — позвала его Макгонагалл.   Я зачем-то запомнил.   Поттеры. Что я знал о Поттерах? Что они чистокровные. Богатые. Предатели крови. Гриффиндорцы до мозга костей. В каждой бочке затычки.   Мать советовала держаться от таких подальше — мол, от них много шума и мало пользы. Но я никогда не слушал ее советов. У меня на все и всегда имелось собственное мнение. И больше всего я ценил в других именно это — независимость, самодостаточность, свободолюбие. Поттер казался средоточием этих трех качеств.   Конечно же шляпа рявкнула Гриффиндор (чего еще от нее ожидать?) и Джеймс тут же зарычал как лев и, довольный, кинулся в объятия одногруппников.   Я пронаблюдал за ним. За тем как он подсел к какой-то рыжеволосой девчонке, как улыбнулся ей и как она улыбнулась в ответ… и забыл о нем. На какое-то время.   Уж лучше бы я забыл о нем навсегда.   Понимаете, у меня ведь тоже есть слабости. Я склонен к меланхолии, причем ядовитой, побуждающей зло огрызаться и накладывать проклятья направо-налево. Я всегда был слишком гордым, высокомерным. Со звездой во лбу. Но где в том моя вина? Меня воспитали с уверенностью, что я не буду знать себе равных. Что ж… на земле, может, и можно быть уникальным. Но незаменимым? единственным в своем роде? таким, без которого невозможно прожить? Никогда.   А я мечтал стать именно таким. Нужным. Необходимым как воздух. Хоть для кого-то. Хотя бы и для самого себя.   Пир закончился. Нас провели по подземельям в гостиную. И не смотря на то, что обстановка там была весьма и весьма домашней — такое же обилие зеленого в интерьере и столько же (если не больше) чопорных гербов, гобеленов, портретов выдающихся мудаков — я чувствовал себя одиноко. В тот день я, наверное, в первый и последний раз в жизни скучал по дому. И то только потому, что дом — это что-то знакомое. Здесь же мне не нравилось ничего (и я находил всевозможные поводы раздражаться все больше: то рыба казалась какой-то уродливой, то одногруппник посмотрел на меня как-то неправильно, то запах, то цвет, то просто вид камина или любой другой неизвестной мне вещи представлялся отвратительным, неестественным, скучным).  Да, мне было чертовски скучно. И некому меня было развлечь…   Хотя внимание моя скромная персона привлекла к себе нешуточное.   Все отчего-то считали нужным подойти ко мне и выразить поздравления, завязать зародыши дружбы (или, вернее, покровительства) и поделиться своим бесполезным советом. Короче, меня облепило стадо подхалимов и трусов.   Я сразу считал обстановку. Уж если в чем-то я и могу отдать себе должное, так это в умении распознавать ложь.   Итак, мои одногруппники хотели хороших отношений с наследником Блэков. Значит, я им был нужнее, чем они мне. Значит, я мог вертеть ими как вздумается (в известных пределах) и они бы милосердно закрыли глаза на мои причуды, покуда тешились бы уверенностью в моей лояльности к ним.   Клянусь, что осознал все это еще тогда, и, подавив приступ раздражения, любезно раскланялся и притворился необычайно счастливым.    Моя карьера актера началась.   Только один из всех не искал моего общества. Снейп. Он, по своему обыкновению, забился в угол и разглядывал остальных издалека. Что ж, ради бога! Я никогда не настаивал на безоговорочном поклонении мне. Еще успеем наговориться до икоты.   Но ночью, когда я лежал на кровати с зеленым балдахином и смотрел, как из окна падает лунный луч, мне стало невыносимо грустно. Казалось, меня бросили тут, оставили в одиночестве — в месте, где никто не хочет быть моим другом просто так, не примешивая никакого расчета. Я заплакал. Я разрыдался, как сука.   Нет, не поймите неправильно. Я не горжусь собой. Но и не стыжусь. С чего бы? Бывают в жизни эмоции такой силы, что невозможно противиться.   Я пытался успокоить себя. Но как-то безуспешно. Я даже чувствовал себя немного виноватым. Мне оказали такой гостеприимный прием, а я только и делал, что всюду искал подвох. Будущее представлялось мне мрачным, переполненным непонятной ответственности, где больше не будет матери, готовой мне подсказать (она так и объявила в день отъезда: “отныне и впредь ты, сын, за все отвечаешь сам”, не подведи наш род и ла-ла-ла). И я вспоминал строгие портреты своих предков, размышлял о том, как запросто могу оказаться их недостоин, и думал о всех тех малознакомых людях, что теперь окружали меня и словно ждали чего-то. Я не собирался соответствовать их ожиданиям, но предчувствовал, как дорого обойдется мне мое своеволие.   Не выдержав, я выбежал из гостиной.   Причины:   а) мне было плевать (подсознательно я даже желал наказания);   б) находиться и дальше в этом зеленом подводном подвале представлялось задачей невыполнимой;   в) мне не спалось.   Вот и скажите, что толку в таком случае оставаться в постели?   Впрочем, из осторожности ли или из лени, я не стал отходить далеко от гостиной. Обнаружив красивый подоконник с огромным окном, я уселся на нем, подтянув колени к груди, и попытался привыкнуть к новой реальности и своему месту в ней.   Угадайте, кого же я встретил — ночью, в подземельях, после отбоя — когда наматывал сопли на кулак и тупо ждал рассвета, ждал, когда меня поймают дежурные или Филч, надерут мне зад и нажалуются матери, я встретил его. Почему именно его? Когда самым вероятным было встретить кого угодно другого?   На эти вопросы, пожалуй, не существует ответа. Наверное, судьба решила так посмеяться надо мной. У нее всегда было своеобразное чувство юмора.   Я смотрел на него, не веря собственным глазам. Как столько наглости может помещаться в одном человеке? Поттер шел так, будто не нарушал никаких правил. Метла со скрежетом волочилась по полу, а он ее даже не приподнял, и сам хоть изредка и оглядывался по сторонам (не совсем же он идиот), совершенно меня не заметил. По-хорошему, его должны были обнаружить еще на моменте, как он покинул постель, но каким-то образом Джеймс сумел дойти незамеченным аж до сюда.   Удачливый засранец.   Может, просто стоило позволить ему уйти, не выдавая своего присутствия. Но мне было любопытно, куда тот направляется, и зачем ему Нимбус, и почему он в школьной робе, заляпанных очках, тапочках и маггловских джинсах одновременно. Мне захотелось спровоцировать его, проверить реакцию: как-то он будет вести себя, если я вдруг заявлю, что хочу пойти с ним?   Каково же было мое удивление, когда я понял, что тоже самое он проделывает и со мной — берет на слабо, точно ожидает, что я вот-вот струшу.   Прозвучит странно, но в тот момент я словно увидел его в другом свете. Здесь был потенциал. Здесь было что-то интригующее, зовущее за собой — да так требовательно, так громко, не зная ни отказов, ни сомнений — что я не мог не последовать, хотя бы и для того, чтобы проверить, как далеко простирается его дерзость.   Помню, меня удивляло в нем все. Начиная с того, как самоуверенно он шатался по замку, ни черта не зная дороги, заканчивая сумасбродной отвагой, с какой пускался в приключение. Мне нравилось подкалывать его: он ни разу не обиделся. Мне нравились его доверчивость и открытость. Мне нравились его чувство юмора, нелепые слова, которых Поттер, казалось, знал бессчетное число, и то, как он совершенно не пытался понравится. Мне нравилось, как легко разговаривать с ним. Как много он знает о магглах.   Не понимаю, зачем я тогда вел себя так высокомерно. Для чего изображал равнодушие и крутость, когда Джеймс что угодно, но только не понты? Может, по привычке. Может, из страха привязываться (один хер я все равно привязался). А может, из-за непреодолимого желания нравиться и вызывать ответное восхищение (не уверен, что я в этом преуспел).   В чем я уверен, так это в том, что Поттер уже тогда видел меня насквозь и уже тогда знал, что я только притворяюсь бесстрашным, а на самом деле смертельно, до чертиков напуган и вижу опасность повсюду.   Не поймите неправильно, я храбрился как мог. Иногда он подыгрывал мне, делал вид, что охотно верит в мою пантомиму, и так незаметно я и сам преисполнялся уверенности, что все идет как по маслу.   Теперь краткий список того, о чем я жалею:   1) что смотрел (и смотрю) на него с дурацким, влюбленным выражением во взгляде (до сих пор помню, как он смутился);   2) что поверил, будто впервые нашел кого-то равного мне (и убедился, что это единственное, чего мне когда-либо по-настоящему хотелось). Слава Мерлину, продлилась эта горячка недолго и я быстро вернулся к привычным замыслам вроде мирового господства (да, и без вас знаю, что слишком ленивый для этого).   3) что подумал (вернее, вообще допустил мысль!) будто должен был его встретить. Словно мы повязаны какими-то божественными нитями или типа того. Как если бы мы были рождены друг для друга или что-то в этом роде. Ну что за глупость? Нахуй я ведь не усрался этому Поттеру.   Вы можете обвинить меня в излишней драматичности. (И, строго говоря, окажетесь правы). Мы были знакомы от силы минут пять и объединяло нас лишь школьное хулиганство, но разве наше сердце рационально? Разве не знает чуть больше нас? не угадывает наперед?   Да, разумеется, есть вещи к которым я отношусь цинично. Человеческие чувства одни из них. Но вот что парадоксально: презирая чужие эмоции, не можешь не сюсюкаться со своими собственными. Так что добро пожаловать в царство нытья: здесь я уважаю только себя самого. И иногда Джеймса Поттера.   Но только иногда. Вспоминая 01.09.70. при мысли о нем я больше склоняюсь к досаде и ненависти.   Нет, объясните, как это возможно? Волшебник даже имени моего не знал (потому что если бы знал, то сразу послал меня нахуй, а так отложил удовольствие до наступления рассвета) и все равно доверился мне, как дурак.   “Ты кто?” — удосужился он спросить только после того, как мы чуть не попались Филчу.    Признаться, я никогда раньше не представлялся. Все, с кем я сводил знакомство, знали или слышали про меня как про наследника династии Блэк, как про богатого, заносчивого сноба древних кровей или как про светского мальчишку, перед которым нужно расшаркиваться, пока он в поле зрения своей влиятельной мамаши — и заранее составляли впечатление.   Здесь же я почувствовал свободу: наконец-то дело только за мной. Каким-то я ему покажусь? Без приданого в виде известной фамилии?   Н-да. Откуда мне было знать, что покажусь я ему говнюком?   Хорошо, ладно, я показался ему говнюком не сразу. Сначала мы очень весело провели время, разъезжая вдвоем на его метле. Летал он, стоит отдать должное, виртуозно, но что важнее — безрассудно, словно был уверен, что его череп состоит не из кости, а из металла, и ни за что не расколется, упади он хоть со стометровой высоты.   Я впервые видел волшебника, который настолько не боялся умереть. Слава Мерлину, сейчас Поттер научился какой-никакой осторожности, но в свои одиннадцать он был… слова-то такого нет, каким он был. Остановлюсь, пожалуй, на бессмертном идиоте.    Это-то и было самым болезненным: я успел поверить, что все заебись и теперь мы  друзья до гроба. (В детстве никогда не требовалось долгого общения и душераздирающих разговоров, чтобы сблизиться — достаточно было проделать вместе какую-нибудь шалость, прожить событие и вот вы не разлей вода). Здесь же, мягко говоря, не прокатило.   Видели бы как переменилось его лицо, стоило ему узнать, что я учусь на Слизерине (а я не успел отучился-то даже ни одного, сука, дня). Будто говняшку под нос подложили. Я так и остолбенел, наблюдая за ним. Весь день все только и делали, что рукоплескали мне — еще чуть-чуть и орали бы “гип-гип ура” под звук фанфар и победного марша — а он, этот Поттер из какой-то там Годриковой Впадины, где живут одни провинциалы, выказывал свое презрение!   Ну что за наглость! Это не укладывалось в моей голове.   Я потомок древнего рода (как и он, ничуть не хуже, даже лучше), моя кровь так же чиста, как вода высоко в горах (ладно, тут переборщил, согласен), я умен и хорош собой (так мне всегда говорили мои тетушки), я… нам было весело, в конце концов. Мы нашли общий язык, мы смеялись над одними и теми же шутками, нам нравились одни и те же вещи, и я ничем не выдал своего предубеждения к магглам! Наоборот, я расспрашивал его обо всем, что было неизвестно мне!   Какое он имел право заявлять мне: “Я бы отчислился”? — да еще и с таким упрямым выражением на лице, что мне не пришло в голову засомневаться. Да я, если честно, и сейчас не сомневаюсь. Тем более, зная Поттера и его радикальность…   Я вот например никогда не был радикальным и, в отличие от него, способен различать в мире чуть больше двух цветов. (Черный, белый и серый — все 50 оттенков, как пошутили бы магглы. Наверное).   Я знал, что вся моя семья была на Слизерине. Я знал, что и сам туда попаду. Да и какой резон попадать куда-то еще? Там все меня знали и ждали, предоставляли какие угодно поблажки и зазывали вступить в какие угодно элитные кружки (меня! первокурсника!) , минуя унизительный обряд посвящения.   Это был мир привилегий.    И хотя я вполне допускал, что принципиальная горделивая семейка вроде моей могла в один прекрасный момент (если не в день ее сотворения) зачаровать тупую шляпу говорить одно и то же, стоит ей почувствовать черную макушку под собой, я все равно (но эффект, надо заметить, быстро рассеялся) считал себя избранным. Считал, что в этом гадюшнике занимаю свое место по праву достоинства, чести, рождения… и прочей помпезной лабуды.   Так что еще неизвестно был ли у меня выбор. Весьма вероятно, что жертва тут я, а не неженка Поттер!   А выбирать между получением образования и отчислением предоставлю дуракам. Возможно, они даже найдут, над чем тут можно поломать голову.