Последняя зима

Завал. Тотальный пиздец. Отдел на усилении. У всех работы по горло – у оперов, у дознания, у патрульных, даже у отдела кадров и бухгалтерии, которые выписывают премии к новому году, нехотя принимают больничные от слегших от гриппа сотрудников, скрепя сердце высчитывают отпускные. Весь этот процесс сходится на начальнице, которая каждый день сидит заваленная отчетами, рапортами, приказами. И все что-то перечитывает, сверяет, подписывает, дописывает, вычеркивает, подчищает. Снова и снова вызывает сотрудников в свой кабинет, чтобы отчитывать, объяснять, хвалить, объяснять, приказывать. Срывается на совещания, едет на ковер к начальству, решать дела «на районе», кому-то угрожать, кого-то просить, с кем-то договариваться. Измайлова забрала последнюю подписанную бумагу, аккуратно сложила к остальным рапортам: - Ир, ты новый год дома будешь встречать с Сашкой? - Издеваешься что ли? – Зимина не поднимая головы, невесело усмехнулась. – Сдалась я ему. Он с друзьями. - Елку-то хоть нарядила? Ир? Ир, ты меня слышишь вообще? Начальница, наконец оторвавшись от бумаг, непонимающе посмотрела на Лену. - Пропустили что-то? – потянулась к папкам в руках Лены, но та ловко увернулась. - Спрашиваю, елку нарядила хоть? - Да, какая елка, Лен… у меня тут, - окинула глазами стол. – Такие елки-палки! Тут не игрушки на елку вешать, а самой хоть в лесу вешайся!      … Савицкий сонно моргнул глазами, доел последний кусок бутерброда и крепко обнял жену. - Лен, ну вот что ты завелась, да еще и на ночь глядя. Это ж Зяма. Ничего с ней не случится. Для нее работа – естественное состояние. С другой стороны, а ты уверена, что она тебе вот прям все про себя рассказывает? Может у нее свои какие-то планы на новый год? У нее вообще есть кто-то… ну это… друг, любовник? - Был. Тот врач, помнишь? Только она его на фиг послала после того, как он ее замуж позвал. - Что и следовало доказать! – Савицкий зевнул. – Идем спать уже наконец-то! Лен! Измайлова совету не вняла и слишком рьяно забросила в посудомойку тарелку. Раздался звон битого стекла. - Ну вот… Какие же мы тогда друзья, Ром? - А мы и не друзья, наверное. Я что-то все больше сомневаюсь в этом. Мы - начальник и подчиненные. Мы – коллеги. Подельники, в конце концов. Она сама никого к себе не подпускает. Ты в последнее время часто видела ее эмоции какие то, ну, чисто человеческие? Мне иногда кажется, что она железобетонная. Она не плачет на похоронах, она с легкостью идет дальше там, где другие давно бы уже поломались. Даже вот врача этого использовала себе в удовольствие, а когда мужик захотел настоящих отношений и семьи, то просто послала куда подальше. Что, скажешь я не прав? - Ну, не знаю, Ром… может просто она…раньше же… - Ну что «может просто»? Я уже не говорю о том, что она Русакову… - Ладно, хватит! И впрямь, давай спать уже! Измайлова заглянула внутрь посудомойки, но едва дотронувшись до осколков, уколола палец. Резко одернула руку. - Да ну, на фиг! …       Ирина опустила голову на ладони, пальцы впились в виски. В ушах гудело, будто все сказанные днем слова все еще звучали на повторе, а глаза жгло от усталости. Нужно было заставить себя подняться и отправиться домой. Но Сашки там, как всегда, не было – лишь сообщение, что останется ночевать у бабушки, придет поздно. Понятно… завтра еще выслушивать лекцию от мамы о том, как она упускает сына. Потянулась за чашкой чая — уже холодный. Отставила. Сняла китель, бросила его на спинку стула. Расстегнула три верхние пуговицы рубашки, будто пытаясь впустить хоть немного воздуха внутрь. В кабинете горела лишь настольная лампа с теплым, желтоватым оттенком. Ее мягкий круг освещал только рабочий стол, заваленный делами, и ее руки, лежащие на раскрытой папке. Ирина поднесла ладони к лицу, рассматривая причудливое переплетение линий. Никогда не верила ни в гороскопы, ни в гадания, и уж тем более во всякую там хиромантию. Но порой очень хотелось знать, что определяет судьбу человека. Только ли его собственные мысли и поступки, или все-таки есть какое-то высшее предопределение? И она все-равно, так или иначе, научилась бы нажимать на курок? И снова это мгновение, и снова ее, Катины, испуганные, непонимающие глаза… Внезапно —стук в дверь. На пороге появился Ткачев. Прям как услышал ее мысли… Замер на мгновение, оглядывая кабинет. — Ирина Сергеевна … Вы еще здесь? Уже почти полночь. Не заморозились тут с открытым окном? В снегурочку хотите превратиться к новому году? Ирина посмотрела на него с легким недоумением. — Ну и шутки у тебя, Ткачев. Что у тебя? — Я… мимо проходил. Увидел свет. Решил… спросить, всё ли в порядке. Она чуть приподняла бровь. — Да, Паша, все в порядке. Просто… день был тяжелый. Голова раскалывается. Наверное, тут переночую. Сил нет за руль. - Так давайте я вас отвезу. Полковник чуть улыбнулась. - А ты не на дежурстве? Улизнуть хочешь? - Что вы сразу… Да и тихо вроде. - Ой, сплюнь три раза, - Зимина поднялась с кресла. – А может и правда лучше домой. … Ирина упала на пассажирское сиденье, мысленно благодаря Ткачева. Голова склонилась к стеклу, и она даже не попыталась устроиться удобнее. Глаза сами закрылись. Доехали быстро. Но начальница уже глубоко спала, и Ткачев не решился ее тормошить. Откинулся на сиденье, положил руки на руль и стал смотреть в темноту. Ему было приятно улавливать духи Ирины Сергеевны с горько-пряными нотками и слушать ее тихое дыхание. Вдруг поймал себя на мысли, что давно не было так спокойно и хорошо, и так не хотелось, чтобы кто-то сейчас позвонил и нарушил это странное уединение. Но ночь тихо шла своим чередом, пока во дворе не стали появляться первые люди, спешащие к остановкам и своим автомобилям. На часах 5.30 – Moscow never sleeps.    Ирина проснулась от возни у соседской машины – мужик в огромной куртке слишком рьяно расчищал снег, да еще вдобавок кашлял и фыркал от усердия. Зимина вздрогнула, сначала несколько раз растерянно моргнула, оглянулась, а затем ее щеки покрылись рваными красными пятнами. — Я… заснула? — Похоже на то, — тихо ответил Паша, почему-то отводя глаза. — Но ничего. Бывает. - Почему ты не разбудил меня? - Не знаю. Спали так сладко. Посмотрела на него так, словно он сказал какую-то непристойность. Провела ладонью по лицу: — Ужас какой. - Почему? Заснуть в машине от усталости – это разве стыдно? - Стыдно, что это произошло в твоей машине, у меня во дворе! Он улыбнулся — еле заметно. - Ой, ладно вам. Мы же не чем-то там… занимались, а просто спали. Она вспыхнула еще сильнее, что было особенно заметно контрастом на ее очень бледном в последнее время лице. Надо же, оказывается товарищ полковник умеет самым настоящим образом смущаться. Сколько знакомы, а никогда не замечал за ней такого. - Ткачев! — Не за что, Ирина Сергеевна! Еще шести нет. Досыпать уже поздно, на работу – слишком рано. Я тут одно классное круглосуточное кафе знаю, так что едем за утренней порцией кофе. Вы не против, надеюсь? – спросил, уже заведя машину и тронувшись с места. Опять отметил, как Ирина Сергеевна надула губы, намереваясь что-то сказать, но передумала и уткнулась в шарф. Пашу определенно стало занимать такое поведение начальницы. … В кафе почти никого не было — только пара ночных таксистов и сонный бармен, методично протирающий стойку и стаканы. Приятно пахло кофе и свежей выпечкой, наряженная елка посередине зала мигала огоньками гирлянд. За угловым столиком у батареи, где тепло и никто не мешает, Паша поставил перед Ириной напиток и тарелку с тостами, даже не спросив — он уже знал: она не ест сладкое по утрам и не любит молоко. Зимина молчала. Сидела, обхватив кружку обеими руками, будто она была чем-то очень важным или драгоценным. Паша тоже ничего не говорил – просто пил свой кофе и смотрел, как за окном усиливается снегопад. Новый год обещал быть настоящим, снежным. — Ты часто так делаешь? — неожиданно спросила она, не поднимая глаз. — Что именно? — Ждёшь, пока кто-то проснётся. В машине. У чужого подъезда. Паша пожал плечами. — Нет. Впервые, если честно. Просто… не хотелось будить. Выглядело так, будто вам… наконец, стало спокойно. А у нас-то когда ещё бывает спокойно? Она чуть вздрогнула — не телом, а чем-то глубже. Почти незаметно. Но Паша уловил. Он давно заметил: в последнее время она стала какой-то тихой. И в этой тишине, как ему сейчас показалось, кричит всё, что она не может сказать вслух. — Слушай, Паша… — Ирина наконец подняла на него глаза. В них не было ни начальнического блеска, ни ледяной отстранённости. Только усталость. Человеческая, живая. — Спасибо. - За что? Она вроде хотела что-то объяснить, но опять промолчала – лишь чуть дрогнули уголки губ. — Ирина Сергеевна, давайте просто будем пить кофе. И молчать. Без «полковника», без «товарища», без работы. Хотя бы до семи утра. В семь утра снег уже повалил стеной. Город будто растворялся в белой мгле, становясь весомее и торжественнее. Ирина вышла на улицу первой, кутаясь в шарф, словно ей хотелось спрятаться не только от холода, но и от этого странного утра, от этого момента покоя, который, она уже так давно не чувствовала. … К вечеру лучше не стало, метель никак не успокаивалась, так что спецтехника не справлялась и проспекты встали в 10-бальных пробках. Поэтому быстро добраться до места происшествия не получилось даже с включенной мигалкой. Вернее, вообще никак не получилось. - Да выруби ты, в глазах рябит, - сердито кинула Ирина водителю и решительно вышла в белый вихрь. - ИринСергеевна, куда вы! – встревоженный голос сержанта утонул в шуме заведенных моторов недвижимых машин и снежном шуршании. Пока дошла и разобралась во всем, ноги от холода уже совершенно закоченели и перестали слушаться. Да еще усилившийся ветер зашвырнул добрую порцию ледяного крошева под пальто, заставив сжать зубы. Но на лице — маска хладнокровия, как раз достаточная, чтобы отдать последние указания и найти глазами сумевшую прорваться сквозь пробки машину патрульных. Возвращаться в отдел в такой компании – то еще удовольствие, но выбора не было. Едва сделала шаг по обледенелому бордюру — как нога предательски поехала в сторону. Всё произошло мгновенно: резкий наклон, взмах рукой, попытка удержать равновесие… Но тут же её подхватили - так быстро, что Ирина даже не успела испугаться. Руки — сильные, уверенные — обвились вокруг талии и спины, прижимая к себе, дыхание — приятно тёплое, чуть прерывистое — коснулось волос. - Ткачев? – Узнала сразу же. По рукавам куртки. По запаху. Господи, когда же она успела отметить, а главное, запомнить запах его одеколона?! Он также, непроизвольно уткнувшись носом в ее макушку, застыл на мгновение, но уже от ее запаха - того самого, горько-пряного, с ноткой чего-то древесного, так походящего морозному дню. Ударило в виски, отдалось жгуче-приятной волной в солнечном сплетении. И следом — вдруг пришло осознание: какая же она… маленькая. Хрупкая. Тонкая… Впервые за все годы он увидел, заметил это. Что это за такие откровения его стали настигать по поводу Зиминой?! Боже… какая она маленькая. — Ирина Сергеевна, а где ваша машина? - Мы со стороны проспекта заворачивали и в пробке застряли. Я пешком пришла. - С ума сошли?! – вырвалось неосознанно. - Вы же дрожите вся. Домой на патрульной придется возвращаться. Зотов тоже на ней, злой как черт. - Какой домой? - кивнула на оцепление и полицейские мигалки, - Видел, что творится? До утра теперь телефон разрываться будет.   … Попыталась сфокусироваться, но цифры расплывались, буквы прыгали, и в какой-то момент она просто прикрыла глаза, чтобы отогнать тошноту. — Ир! — Измайлова, как всегда, влетела в кабинет, словно ураган. — Ты представляешь, этот… все в порядке? Ирина не подняла глаз, только махнула рукой, но тут же закашлялась. - Добегалась на холоде? А теплее одеваться мама не учила? - Лен, вот только не начинай опять! - И голос сел, - Измайлова коснулась лба подруги. – И температура, конечно. Градусник есть в аптечке? Лекарства какие-то? Полковник снова попыталась отмахнуться, но рука дрогнула, едва не опрокинув стакан с остывшим чаем. - Может домой все-таки? Мы прикроем. Вроде все под контролем. - Нет, Лен, не под контролем. Бекетов едет. Сказал, заходить не будет. На проходную выйду. - Шарф хоть…, - бросила майор в спину выходящей из кабинета начальницы. – Пиздец, какой-то… Возвратилась в кабинет Ирина Сергеевна почти через час – Бекетов утащил ее в машину и завел долгую беседу по поводу текущих дел. В последнее время у них наладились отношения – генерал понял, что с такими подчиненными лучше дружить, чем враждовать. И совсем прям как Захаров в старые добрые времена предупредил – сразу после нового года в отделе будет проверка. Перед закрытой дверью стояла небольшая коробочка – булочка, упаковка жаропонижающих и в бумажном стаканчике из-под кофе самое настоящее горячее молоко с медом. Полковник мягко улыбнулась: откуда только Измайлова умудрилась достать это в два ночи?! Не стала заморачиваться на вешалку в шкафу и просто швырнула пальто на диван. Кажется, у нее и впрямь была температура. Щеки горели и внутри груди расходился болезненный жар. И хоть с самого детства откровенно ненавидела даже запах молока, сделал несколько осторожных глотков, чувствуя, как внутри разливается такое необходимое сейчас тепло. Справившись с кашлем, откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Но дверь опять без стука открылась. - Зяма, - раздался голос Измайловой, - Я тебе тут горячий чай прине… Лена осеклась на полуслове, уставившись на стоящий перед Ириной стаканчик. - Вижу меня опередил кто-то. Зимина с таким же недоумением посмотрела на Лену, вдруг сразу поняв, откуда у нее под дверью взялись эти дары. И почему-то ляпнула: - А это Бекетов… да, Бекетов. Спасибо ему. Ну и тебе, Лен, спасибо, конечно. Все прям так заботятся обо мне. - Ага, - Лена кивнула на молоко. – Бекетов даже стаканчик тебе подписал. И смайлик нарисовал. - Чего?! Полковник схватила стакан – и как же она сразу не заметила?! Надпись синим фломастером «На сей раз молоко выпить придется» и рядом смешная рожица в полицейской кепке и с представленной к голове рукой. Все вполне в стиле Ткачева, который за последние часы слишком часто оказывался рядом со своей заботой о ней. Это было странно и непонятно, но сил думать об этом не было. - Хорошо рисует генерал, - между тем изрекла Измайлова, как приговор. – У тебя с ним роман? Признавайся, Зяма! А то я смотрю зачастило к нам что-то начальство. - Да ты… совсем уже что ли! – полковник поперхнулась и снова сильно закашлялась. - Да, ладно тебе скрывать! Так и скажи, что хочешь стать генеральшей уже! От продолжения бессмысленного разговора Зимину спас очередной звонок по телефону. Впрочем, новость оказалась хорошей – подозреваемый уже задержан, дело уходит «наверх». Ну и хорошо. … Только на следующее утро Ирина, выйдя из душа, вдруг почувствовала себя столь изнеможденной, что поняла - она просто физически не может и не хочет приводить себя в порядок, надевать форму, ехать на работу, с кем-то разговаривать, быть на виду. А, действительно, не воспользоваться ли наладившимися в последнее время отношениями с генералом? Набрала номер Бекетова. Голос тоже соответствовал – хриплый и тихий. — Аркадий Дмитриевич… Мне нужно. На две недели. Больничный, отпуск — как получится. Я что-то… Бекетов молчал секунду. — Да, я слышу. Подозреваемого задержали. Дело передано в Следственный комитет. К твоему отделу вопросов нет. Даже проверку перенесли на начало февраля. Так что отдыхайте, Ирина Сергеевна. Отдыхайте и лечитесь. Вы нужна нам здоровая. Дом она сняла далеко — за МКАДом, в тихом посёлке, где даже снег, казалось, падал медленнее. Деревянный двухэтажный домик с шикарным ремонтом, электрическим камином и видом на замёрзший пруд. Никакого Wi-Fi, телевизора, даже соседей в ближайших 50 метрах от высокого забора. Лене и Роме сказала, что уезжает с мамой и Сашкой в Сочи — «отдыхать, наконец-то». Маме и сыну — что внезапная командировка, срочно, без связи, до 10-го января. … Первые дни болезнь накрыла её, как волна. Высокая температура, ломота в костях, кашель, выворачивающий душу. Почти не вставала с кровати, только чтобы заварить чай — с мёдом, с малиной, с липой. Ела — раз в день, если вообще ела. Сны были липкими, кошмарными, и часто с Русаковой в главной роли.  Под ее фразы «Ты могла просто поговорить со мной…», «Почему ты не дала мне шанс?», «Я же тоже хотела спасти вас… всех…» просыпалась вся в слезах и потом долго пыталась хоть как-то выровнять дыхание. Иногда возникала мысль, что так можно и умереть, но страшно почему-то не было. Потом осознала: спустя столько времени, в этом температурном, плохо контролируемом аду, ее наконец-то настигло все то, что она отодвинула от себя в ту ночь убийства Кати. Когда просто вернулась домой, разделась, наглоталась снотворного, а утром начала решать текущие дела, и уже как полковник, как друг, как начальник поехала на квартиру к Русаковой. Где сидел совершенно потерянный, осунувшийся, не похожий на себя Ткачев… Паша. Почему он не ушел, почему до сих пор рядом, да еще и помогает? Ведь он не простил ее, да и как за такое можно простить. На пятую ночь кошмаров Ирина закричала во все больное горло – вокруг была ночь, ветер, одиночество, никто ее не слышал. Скоро и она сама перестала себя слышать, потому что голос пропал окончательно. И вдруг стало так нестерпимо жарко, что в чем была, босиком, вышла на веранду дома и уткнулась лицом в наметенный у края сугроб. Затем подняла глаза вверх, удивившись тому, что снег прекратился и на небе сияли яркие крупные звезды. - Прости меня… Прости меня… Прости, - шевелила губами без единого звука, понимая, что обращается к тому, с кем никогда не пыталась разговаривать или о чем-то просить. Звезды завертелись перед глазами каруселью, в голове мелькнуло, что, кажется, вот сейчас это действительно конец, если она потеряет сознание тут на морозе, практически без одежды. Обернулась на дверь, попыталась встать, еще раз и еще…