Личная импровизация

Летний воздух, тёплый и густой, обволок её, как второе платье, когда она вышла из подъезда. Он был не просто воздухом — он был плотью ночи, вязким и сладким, как сироп. В нём плыли не просто запахи, а воспоминания о другой жизни: едкий дух нагретого за день асфальта, пропитанный гудроном и пылью; удушливо-медовый аромат цветущих лип, застрявший в горле комком. Контраст с ледяной, стерильной атмосферой офиса, с его запахом свежей краски, бумаги и древесного парфюма Аякса, был настолько абсолютным, что на секунду её закружило, и она ухватилась за холодный чугун перил. Мир вне офиса и квартиры всё ещё существовал. Он был грубым, насущным, липким — и от этого реальным. Не игрой, не тоннелем кошмара, а просто летним вечером. У тротуара, прислонившись к потёртым дверям чёрного седана, ждали они. Две фигуры, выхваченные из темноты оранжевым, больным светом уличного фонаря, — живой якорь в этом море абсурда. Мона. Её фиолетовые волосы, собранные в небрежный пучок. На ней было короткое платье-комбинация стального цвета, блестящее, как чешуя крупной рыбы, выброшенной на берег, и грубые, чудовищные ботинки на платформе, которые могли раздавить череп. В руке — электронная сигарета, от которой она затягивалась с видом усталого демиурга, наблюдающего за тщетностью собственного творения. Её серые, прозрачные, как дым, глаза моментально сфокусировались на Люмин, сканируя её с ног до головы. Это был не взгляд подруги, а взгляд диагноста, художника, видевшего не только платье, но и его цену, не только макияж, но и синяки под ним, не только позу, но и дрожь в коленях, которую та пыталась скрыть. Эмбер. В огненном, обжигающе-красном топе, обтягивающем её пышную грудь, и чёрных кожаных шортах, она, обычно болтливая и стремительная, как торнадо, замерла. Её рот, подведённый тёмной помадой, приоткрылся. Карие, всегда смеющиеся глаза округлились, будто она увидела не подругу, а привидение собственной юности, явившееся для отмщения. — Твою мать… — выдохнула Эмбер, оттолкнувшись от корпуса машины. — Лу?! Это… это ты? Боже, я думала, мы едем за тушкой затравленной лани, а тут выходит богиня распутья с обложки запрещённого журнала. Люмин почувствовала, как под слоем тонального крема и румян по её щекам разливается жар. Стыд? Нет. Что-то другое. Смущение от такой наглядной оценки её метаморфозы. Она сделала небольшое, небрежное движение плечом, и это заставило кружево на груди колыхнуться, а тонкие бретельки врезаться в кожу — напоминание о хрупкости этого доспеха. — А кто же ещё? — её голос прозвучал низко. Мона выпустила облачко ароматного пара со вкусом манго и мяты. Её тонкие губы тронула усмешка. — Ангел, сошедший с фрески в отделе кадров, решил поиграть в падшего. И, надо сказать, наряд подобран безупречно. Иди сюда, дурочка, дай на тебя посмотреть без этого жёлтого света. Ты же вся в костровом освещении, как героиня нуара перед роковой ошибкой. Люмин подошла, щёлкая невероятно тонкими каблуками по растрескавшемуся асфальту. Каждый звук отдавался в её висках, будто она стучала в дверь к чему-то необратимому. Эмбер обвила её руками, но объятие было осторожным, почти церемонным, словно она боялась сломать хрупкую куклу или стереть с неё этот новый, опасный лак. — Боже, — прошептала Эмбер прямо ей в волосы, пахнувшие теперь не офисным шампунем, а укладочной пенкой и дымом. — Ты выглядишь… я не могу подобрать слова. Смертельно. И чертовски сексуально. И так чертовски грустно, что аж сердце щас остановится. Что случилось-то? Сделал что-то? Я убью его, ей-богу, найду этого рыжего ублюдка и… — В такси, — перебила Мона, её голос, низкий и слегка хриплый, прорезал эмоциональный поток Эмбер как лезвие. — Там и будем разбирать полёты. Водитель уже пялится, как будто мы выгружаем из подъезда тело в мешке, а не просто красивую девушку. И его взгляд мне не нравится. В нём слишком много дешёвых надежд. Они втиснулись в салон, пахнущий дешёвым освежителем, перебивающим запах старого табака и пота. Люмин — на переднее сиденье, под пристальный, заинтересованный взгляд водителя лет пятидесяти, который тут же отвёл глаза, но его зеркало заднего вида было настроено прямо на неё. Мона и Эмбер — на заднее, на потёртую кожу. Машина тронулась, погружая их в полумрак, нарушаемый только мельканием уличных огней, которые полосовали их лица жёлтыми и оранжевыми штрихами, как на быстрой, неровной плёнке. — Так, — начала Эмбер, откинувшись на сиденье и вытянув ноги. — Отчёт про гниду-идиола ты сдала. Рыжий садист, судя по твоему виду, не просто доволен, а, блять, в восторге. И вместо того, чтобы лечь в депрессивную кому или напиться в хлам, ты преображаешься в роковую женщину из какого-то клипа, где все в конце умрут красиво. Объясняй. С самого начала. Без пропусков. Люмин смотрела в окно, где мелькали размытые силуэты прохожих, яркие витрины, чьи-то смеющиеся лица. Мир людей. Обычных людей. Она к ним больше не принадлежала. — Он дал новое задание, — сказала она ровно, будто зачитывала сводку погоды. — На следующей неделе едем в Питер. На «FinTech Bridge». — Она произнесла это ровно, но Эмбер ахнула так, будто её ударили. — Куда? С ним? Один на один? В командировку? Лу, это же… это же открытая ловушка! Отель, номера, чужой город... — Не один на один, — перебила её Люмин. — С целой делегацией. Аналитики, специалисты. — Она сделала паузу, чтобы вдохнуть. Воздух в такси был спёртым, пах чужим потом, дезодорантом «Океан» и подгоревшим пластиком. — И Дилюк будет там. И его брат, Кэйа. Как представитель интересов семьи. В салоне на секунду повисло молчание, такое густое. Нарушал его только натужный рёв двигателя и какой-то частушечный мотивчик, тихо льющийся из радио. — Охренеть, — тихо, с придыханием, выругалась Эмбер. — Это уже не игра в кошки-мышки. Это какая-то корпоративная гладиаторская битва на выживание с элементами психологического триллера и, я не знаю, саги о предательстве! Ты понимаешь? Мона, сидевшая в темноте, закутанная в свой дым, тихо, сухо засмеялась. — Интересная расстановка, — произнесла она. — Рыжий начальник-хищник, который строит империю на костях. Бывший кумир-мошенник. Братец-кукловод с синими волосами и, я уверена, ледяными лапками. И наша Люмин в самом эпицентре. Золушка на перепутье, только вместо тыквы — «Панамера», а вместо принца — трое каких-то ебанутых графов Дракула. Напоминает сценарий плохого, но чертовски увлекательного сериала, в который ты, похоже, попала не как зритель. — Это не сериал, Мон! — фыркнула Эмбер, повернувшись к ней. Её лицо в отблесках фонарей было искажено беспокойством. — Это её жизнь! Её карьера! Её, в конце концов, психику рвут на части! Её травят! — Меня не травят, — неожиданно для себя, чётко и громко возразила Люмин. — Он не травит. Он ставит. Ставит перед фактами. Перед зеркалами, в которых я вижу то, что не хочу видеть. И перед выбором. Всё время перед выбором. — Какой выбор? — не поняла Эмбер, её брови поползли к линии волос. — Либо ты его молчаливая игрушка в этой больной игре, либо тебя вышвырнут с позором и без рекомендаций? Разве это выбор? — Либо ты жертва, либо ты — игрок, — мягко, но неумолимо поправила Мона. Она снова затянулась, и кончик её электронной сигареты засветился. Рыжий, судя по твоим описаниям, — классический доминатор. Он презирает пассивность. Ненавидит её. Он не просто разжигает в тебе ад, дурочка. Он подбрасывает в тебя угли, чтобы посмотреть, во что ты превратишься в этом пекле. В пепел? В сталь? В нового, более интересного противника? По-своему это высшая форма внимания. Чудовищно романтичная. И абсолютно садистская. Люмин закрыла глаза. Слова Моны ложились прямо на открытые нервы, жгли, но и приносили странное облегчение. Кто-то видел. Кто-то понимал механизм этой пытки. — Он писал мне, — призналась она тихо, почти шёпотом, будто водитель мог быть его шпионом. — Поздно. В личку. Прислал фото. С виски. Говорит, скучает по звукам. По тем, что были на кухне. Эмбер издала звук, средний между стоном, смешком и рычанием. — Ну всё, конец. Он теперь не только в твоём офисе и в твоей голове. Он теперь и в твоём телефоне живёт, этот цифровой призрак! А ты? Ты что ответила? Лу, только не говори, что ты вступила с ним в эту переписку! Люмин молча, будто совершая некий ритуал, достала из сумочки телефон. Она нашла в галерее то самое своё фото — недавнее, у окна, в полутьме, с сигаретой, — и протянула его назад, через подголовник. Эмбер взяла аппарат, и в салоне раздался её приглушённый, но пронзительный визг, от которого у водителя дёрнулось плечо. — Блииин! Да ты совсем охуела! Это же… это же не ответ, это объявление войны! Ты ему такое послала? Это лицо… этот взгляд… Боже, ты смотришь так, будто уже знаешь, как он умрёт! Мона, не проявляя особых эмоций, наклонилась, чтобы посмотреть. Её серые, как пепел, глаза сузились, сканируя изображение. — Взгляд, да, «я тебя знаю, и ты меня знаешь, и нам друг от друга уже не деться». Холодно. Жёстко. Очень хорошо. Значит, игра идёт на обоих фронтах. Ты не просто бежишь и огрызаешься. Ты начала контратаку. Пусть и в цифровом пространстве. — Она откинулась на сиденье. — Но всё равно интересно. Какой он масти, твой Аякс, в глубине души? Что движет им, кроме очевидного желания обладать, контролировать и, пардон, трахнуть всё, что шевелится, включая твою психику? — Как «какой масти»? — переспросила Эмбер, всё ещё не отрывая шокированного взгляда от фото на экране. Мона вдруг оживилась. Её глаза, обычно такие отстранённые, блеснули в темноте азартом охотника за тайнами. — А что, гороскопы уже не в моде? Давайте-ка, присядем на минутку к более старым, пыльным тайнам вселенной. — К всеобщему удивлению, она наклонилась, порылась в своей огромной чёрной сумке, похожей на саквояж, и вытащила оттуда не пудреницу или телефон, а бархатный чехол. — Вот. Пригодились же. Носила на всякий случай. Для атмосферы. — Ты серьёзно? — фыркнула Эмбер, но в её голосе уже не было насмешки, а только любопытство. — Таролог Мона? Ты же всегда говорила, что это всё хуйня для впечатлительных барышень, которым не хватает драмы в жизни! — Для клиентов в салоне — да, конечно, хуйня, — невозмутимо ответила Мона. — Я им рисую «светлые пути» и «тайных поклонников» за их же деньги. Но для себя, для друзей в кромешной жопе, иногда карты лупят прямо в яблочко. Бьют так, что аж звенит в костях. Особенно когда на кону такие, интенсивные, на грани одержимости, персонажи. — Она вынула колоду из мешочка. Колода была не новая, не яркая. Потрёпанная, засаленная на углах от бесчисленных прикосновений, краски на старших арканах потускнели. Она перевязала её тонкой чёрной лентой и протянула через подголовник Люмин. — Подержи. Не думай ни о чём. Просто подержи в руках. И позволь ему войти в голову. Не тому, что он с тобой сделал. А ему самому. Его ядру. Его тёмному солнцу, вокруг которого всё крутится. Люмин, в ступоре, взяла тяжёлую, тёплую от рук Моны колоду. Она была не просто предметом. Она была сгустком чужой энергии, чужих вопросов и ответов. Люмин закрыла глаза, отсекая мелькающий за окном город. Она не думала об унижении, о боли, о стыдном наслаждении. Она пробивалась сквозь это, как сквозь толщу мутной воды, к тому, что было на дне. К нему. Перед её внутренним взором всплыло его лицо за столом, когда он читал отчёт о Дилюке. Его глаза в тот момент, когда он назвал её «соучастницей». Не угроза, а констатация нового статуса. Его селфи — расслабленная поза, но взгляд взгляд неусыпный, как у хищника, который дремлет, но не спит. Власть. Не грубая сила, а власть как аксиома, как закон природы. Контроль. Не только над другими, но и над хаосом внутри себя. И игра. Бесконечная, единственно возможная для него форма существования — игра, где все люди фигуры, а чувства — тактика. — Хватит, — тихо сказала Мона, её голос прозвучал как щелчок, возвращающий в реальность. Она забрала колоду обратно, её пальцы были удивительно ловкими и быстрыми. Сняла ленту, перетасовала карты с какой-то почти профессиональной, ритуальной скоростью, не глядя на них, её взгляд был устремлён в окно. Летняя ночь мелькала за стеклом калейдоскопом огней, а в душном салоне такси, пахнущем чужими жизнями, творилась своя, тёмная, тихая магия. Мона вытащила одну карту из середины колоды и положила её рубашкой вверх на потёртую кожу сиденья между ними. Тёмно-синяя рубашка с золотыми звёздами казалась порталом в другую реальность. — Карта его сути. Не маска, не роль. То, что движет им в самой основе. Стержень. Она перевернула карту. На карте, в красках, потускневших от времени, был изображён величественный, суровый мужчина с бородой, восседающий на каменном троне. В одной руке — скипетр, в другой — держава с крестом. У его ног — два бараньих черепа. Император. Четвёрка. — Ну, блять, — выдохнула Эмбер, и в её голосе прозвучало почти уважение. — Прямо в яблочко. Ничего не скажешь. Мона кивнула, её лицо стало сосредоточенным, потерявшим и тень иронии. — Контроль. Структура. Порядок. Власть, высеченная в камне. Он не просто начальник, он — архетип правителя, отца, того, кто устанавливает законы. Для него мир — это империя, которую нужно завоевать, структурировать и удержать. Чувства, сантименты, эмоции — это слабость, хаос, угроза порядку. Дисциплина, стратегия, железная воля — его единственные инструменты. — Она подняла глаза на Люмин. Её взгляд был пронзительным. — Его интерес к тебе, это не просто вожделение или желание унизить. Это вызов, брошенный самому фундаменту его мира. Ты — тот самый хаос, непредсказуемость, живая, дышащая плоть, которая ворвалась в его выстроенную, каменную вселенную. И теперь он решает: стереть тебя с лица своей империи как ошибку или подчинить, переплавить, сделать частью своей системы, новым, самым сложным и ценным законом. Люмин молчала. Ужасающе, до мурашек, точно. Она видела это в каждом его жесте, в каждой расставленной им ловушке. — Давай следующую, — попросила Эмбер, уже полностью заворожённая, её страх сменился жадным любопытством к этому гаданию на костях их жизни. — Что он хочет от неё? Прямо сейчас, в эту самую минуту? Не вообще, а в сию секунду. Мона, не глядя, вытащила вторую карту и положила её слева от Императора. Рыцарь Мечей. На карте — всадник в полных латах, несущийся на взмыленном, белом коне, сквозь грозовое небо. Его меч занесён для удара, плащ развевается, как знамя. Лицо под поднятым забралом решительное, яростное, почти фанатичное. — Агрессия. Стремительность. Решительность. Острота ума, превращённая в лезвие. Он не будет ждать, не будет вести долгих осад или изнурительных переговоров. Он атакует. Быстро, жёстко, без оглядки, используя интеллект как самое острое оружие. Его цель — не просто обладать или даже победить в долгой игре. Его цель — молниеносный разгром. Его письма, его намёки, эта внезапная командировка, этот трип с Дилюком и Кэйей — всё это части одной стремительной, яростной атаки. Он уже мчится на тебя. Вопрос, — Мона снова посмотрела на Люмин, и в её взгляде не было утешения, только трезвая констатация, — готова ли ты к этому натиску? Есть ли у тебя своя броня и своё лезвие? Или ты будешь стоять на поле боя, прекрасная и обречённая, как мишень? — Давай третью, — прошептала Люмин. Её собственный голос показался ей чужим, доносящимся из другого конца туннеля. Ладони стали ледяными. — Чем это всё может кончиться? Для нас. Мона вытащила третью карту. Помедлила на секунду, будто сама побаивалась того, что лежит под картонкой. Затем медленно, почти нехотя, перевернула её. Башня. Шестнадцать. На карте — высокая, гордая каменная башня, в которую бьёт молния с небес, высекая ослепительно-белую вспышку. Крыша сорвана, камни и щебень летят вниз, две крошечные коронованные фигурки падают с этой высоты в бездну. Внизу — бушующее море. В такси стало тихо. Даже водитель, кажется, перестал дышать, заворожённый мрачной торжественностью момента. — Разрушение, — тихо, без колебаний, сказала Мона. — Полный, тотальный крах иллюзий, структур, всего, что казалось незыблемым. Резкие, болезненные, насильственные перемены. Внезапное потрясение, которое рушит до основания всё, что было построено, даже если это была крепость. — Она подняла глаза на Люмин. Её взгляд был полон не жалости, а холодного, почти жестокого предупреждения. — Это не обязательно плохой итог, Лу. Башня всегда рушит то, что было ненадёжно, построено на песке, на лжи, на гнилом фундаменте. Но процесс этого разрушения он будет огненным. Болезненным. Сжигающим. Он сметёт одного. Или обоих. Никто не останется в той башне. Никто. Люмин смотрела на три карты, лежащие на потёртой коже, в полосе жёлтого света от уличного фонаря. Император. Рыцарь Мечей. Башня. Власть. Стремительная атака. Крах. Она медленно, очень медленно выдохнула. И странное дело — в груди не поднялась паника, не закипела ярость. Пришло странное, леденящее, почти минеральное спокойствие. Как у приговорённого к высшей мере, который наконец услышал дату. Карты не предсказали будущее. Они лишь озвучили то, что она уже знала где-то в самых тёмных, самых честных глубинах своего существа. Они дали имена теням. Мона собрала карты, бережно, почти с нежностью, уложила их обратно в шёлк. — Ну что, — сказала она, глядя в окно на приближающиеся неоновые взрывы вывески «КОЛЛИЗЕЙ». Бас, низкий и всепроникающий, уже бился в стёкла машины, в грудь, в виски. — Готовься, солнышко. Игра действительно началась. И похоже, ставки — не твоя работа, не твоя репутация и даже не твоя целостность. Ставки — это то, что останется от тебя после того, как Башня рухнет. Пора танцевать. Пока камни ещё не посыпались тебе на голову. Машина остановилась у тротуара, забитого ярко одетыми, кричащими, пьяными людьми. Люмин взяла свою маленькую, бесполезную сумочку, поправила платье, которое вдруг показалось ей не доспехом, а саваном, или, наоборот, рождественским одеянием — она уже не знала. В её янтарных, подведённых чёрным глазах отразились неоновые вспышки красного и синего, смешавшись с внутренним огнём, который разжёг не только Аякс, но и её собственная ярость, её растоптанная вера, её стыд, и теперь — это холодное, неумолимое знание, пришедшее с картами. Она вышла в летнюю, шумную, пьяную улицу, и густой воздух снова обнял её, но теперь он не казался таким уж дружелюбным.  

Бас бился в рёбра, как учащённое, гулкое сердцебиение гигантского зверя, запертого под полом. Воздух не просто густел — он превращался в сироп из запахов: едкий микс парфюма и пота, сладковатый дым испарителей, вонь разлитого пива. Они втиснулись за высокий столик у самого края танцпола, отгороженный от хаоса лишь иллюзией приватности — тонкой цепью на стойках. На столе уже красовались три пустых, запотевших бокала от мартини и четвертый, полный, в её руке. «Космополитен». Розовый, как стыд, кисло-сладкий, как её нынешняя жизнь, с ледяной крошкой по краю, тающей быстрее, чем её решимость. — ...и знаешь, что этот просветлённый ублюдок Скарамучча сделал? — Мона говорила, рассекая сизый воздух своей электронной сигаретой, как дирижёрской палочкой над оркестром абсурда. Её серые глаза блестели не от слёз — слёзы она выплакала, наверное, года три назад — а от холодной, острой, отточенной ярости, которую она носила в себе. — Прислал весточку. Не смс, нет. Электронное письмо с темой «Освобождение и Любовь». Подал на развод, сославшись на «непримиримые разногласия в духовных парадигмах». Непримиримые разногласия, блять! Это после пяти лет, пока я выносила его нарциссическое бла-бла про «миссию души» и «кармические узлы», терпела его медитации на моей половине кровати и пока он, оказывается, развязывал эти узлы с каждой второй фанаткой своего идиотского блога о «квантовой духовности»! Эмбер хлопнула её по плечу так, что из бокала плеснуло немного виски на стол. — Да пошёл он в свою квантовую жопу! Он — говно в сияющей обёртке, а ты — королева! Фиолетововолосая, злая, свободная и чертовски талантливая королева! Выпьем за свободу от мудаков в любых обличьях! От духовных, от корпоративных, от всех! — За свободу, — мрачно, но с искоркой в глазах подняла бокал Мона и выпила залпом, будто проглатывая гвоздь. Люмин молча пригубила свой коктейль. Алкогольный туман медленно, но верно размывал острые углы реальности, делал их сглаженными, обтекаемыми. Платье, которое в такси казалось доспехами, а на улице — вызовом, теперь ощущалось просто тканью на коже, чуть липкой от влажного воздуха. Шум — этот оглушительный, всепоглощающий рёв — заглушал голоса в голове. Почти. Но где-то в глубине, под басами и смехом, сидела та самая, знакомая тишина — та, что была в его кабинете. И в ней чётко звучал только один голос. — А твой рыжий император? — Мона повернулась к Люмин, её взгляд был острым, как скальпель, даже в полутьме, прорезанной лучами лазеров. — Он уже прислал феодальную грамоту с сургучной печатью и приказом явиться ко двору в Санкт-Петербург? — В понедельник, наверное, положит на стол билеты, как обвинительный акт, — хрипло сказала Люмин, допивая свой «Космополитен» до горько-сладкого осадка и ловя взгляд бармена — высокого парня с усталыми глазами. — Всё по плану его величества. Отчёт сдан, враг повержен. Я теперь официальное приложение к его корпоративному паспорту. «Ассистент для особых поручений». В поручения входит личное унижение и моральный разбор полётов. — Приложение с расширенной функцией «личный стресс-релиз и эмоциональная мишень», — язвительно, но с дрожью в голосе добавила Эмбер, её пальцы теребили стебель бокала. — Лу, серьёзно, ты не можешь просто взять и… Пятый коктейль — что-то ядовито-зелёное, мятное, с названием «Укус дракона» — оказался последней, хрупкой перемычкой, сдерживающей плотину. Тот самый демон, что сидел в её груди, сжатый в тугой, болезненный ком, вырвался на свободу, раздутый до невероятных размеров алкоголем, музыкой и этой пыточной мыслью о неизбежном Питере. Всё — его ледяное лицо за столом, его бархатное «соучастница», вес папки в руках, карта «Башня», его селфи в кресле, запах его кожи в памяти — сплавилось в один ослепительный, белый шум чистой, беспримесной ярости. Ярости на него, на себя, на эту ловушку, на всю эту взрослую, грязную жизнь, где любовь оказывается бухгалтерией, а уважение — схемой по отмыванию денег. — Ёб твою мать, — тихо, но очень отчётливо выругалась она, глядя не на подруг, а куда-то сквозь толпу, сквозь стены, прямо в его воображаемые синие глаза. Она почти вырвала телефон из тесной сумочки. Экран ослепил её в темноте, высветив её собственное искажённое отражение в чёрном стекле. Пальцы, не совсем послушные, тыкали в иконку мессенджера, скользили. Нашла его. Чёрный аватар. И она написала. Без предисловий, без точек, без запятых. Как дышала. Как он сам её учил. Люмин: я тебя ненавижу ненавижу твои синие глаза твой голос твои папки твой питер твою власть я в колизее я пьяная иди ты нахуй со всей своей игрой я увольняюсь в понедельник кончено Она ударила пальцем по «отправить» с такой силой, что чуть не выронила телефон. А потом швырнула его на липкую поверхность стола. Аппарат ударился о пустой бокал, жалобно звякнул и замер, экраном вверх. — Что ты наделала, дура? — ахнула Эмбер, пытаясь схватить его, но её пальцы лишь смахнули капли чего-то липкого. — Лу, ты же в стельку! Он же это использует! — Пусть читает, — прошипела Люмин. Её глаза в полумраке горели не огнём. — Пусть знает. Пусть видит. Я не его бумажка для заметок. И уж точно не его молчаливая шлюха с кухонной стойки. Они все замерли, уставившись на лежащий телефон, будто на гранату с выдернутой чекой. Секунды растягивались, наполняясь рёвом басов и чужими криками восторга. Люмин сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Она чувствовала, как адреналин, резкий и солёный, смешивается с алкоголем, создавая внутри гремучую, дрожащую смесь — как бензин, плеснутый на костёр её собственного бессилия. Телефон завибрировал. Все трое вздрогнули, как по команде. Люмин медленно, словно в тягучей, подводной съёмке, потянулась через стол. Кончики её пальцев коснулись холодного стекла, перевернули аппарат. Аякс: «Колизей»? Уже деградировали до гладиаторских боёв с коктейлями? Неплохой выбор арены. Жаль, я бы с удовольствием поставил на тебя. Ненависть отличное высокооктановое топливо. Заметил: горишь куда ярче и интереснее, чем все эти дешёвые огоньки у тебя над головой. Он проигнорировал увольнение. Сделал вид, что этих слов просто не существует. Он взял её эмоцию — грубую, неотёсанную, пьяную ненависть — и аккуратно, как экспонат, положил под стекло микроскопа. Рассмотрел, дал характеристику. Назвал «топливом». Сравнил с неоновыми огнями, и сравнение было не в пользу огней. Эмбер прочитала сообщение через плечо и застонала, уронив лоб на край стола. — Боже, он невозможен! Он… он как робот какой-то! Не человек! — Не робот, — хрипло поправила Мона, не отрывая взгляда от экрана. — Он не из тех, кто кричит в ответ. Он из тех, кто берет твой крик, разбирает его и показывает тебе же: «Смотри, из чего сделана твоя истерика». Люмин фыркнула, но этот звук больше походил на сдавленный стон. Она чувствовала, как ярость, вместо того чтобы излиться, закипает с новой, отчаянной силой, но теперь она упиралась не в стену его равнодушия, а в эту вежливость. Её пальцы снова заскользили по экрану. Люмин: тебе смешно? тебе блять смешно что я тут а ты там со своим виски и своей ебучей властью в пустой квартире? ты думаешь это игра? я не фигура на твоей доске уёбок твоя доска сгорела Она отправила и тут же, почти мгновенно, получила ответ. Не текст. Маленький кружок. Видеосообщение. Длительность — три секунды. У неё перехватило дыхание. В ушах отступил даже грохот музыки. Она нажала на кружок большим пальцем. Камера на долю секунды поймала его лицо, дерзнувшее нарушить тишину его крепости. Он был дома, в том же полумраке, в том же глубоком кресле из той фотографии. В руке — не бокал, а тяжёлый стакан для виски, золотистая жидкость в нём колыхалась. И он смеялся. Не ухмылялся, не усмехался. Смеялся. Тихим, сдержанным, но совершенно искренним, грудным смехом. Его глаза щурились, образуя лучики морщинок у внешних уголков — деталь, которую она никогда не видела. Губы растянулись в широкую, почти мальчишескую ухмылку. Он смеялся. Над ней. Над её пьяным, бессильным гневом. Над её попыткой взбунтоваться, которая в его глазах выглядела, должно быть, как котяра, шипящая на тигра. И в этом смехе, как ни парадоксально, было больше жизни, тепла и подлинной человечности, чем во всех его холодных, отточенных ухмылках в стерильном офисе. Кружок оборвался. Экран снова стал чёрным. Люмин сидела, ошеломлённая, словно получила не видео, а пощёчину, но такую, от которой не больно, а стыдно. Её ярость, её грандиозный, пьяный жест отчаяния наткнулись на этот смех и рассыпалась, потеряла фокус, превратилась в жалкую кучку мокрого песка. Он не злился. Он не угрожал. Он развлекался. Искренне. Аякс: Фигура на доске не пишет сообщения, испещрённые матом. Фигура ходит по правилам. Ты же, солнышко, правила уже давно сожрала на завтрак и плюнула в лицо судье. Это куда интереснее стандартных ходов. Продолжай в том же духе. Твои ночные опусы — лучшее, что я читал с тех пор, как Кэйа прислал мне свой гениальный бизнес-план, нарисованный на салфетке из «Макдоналдса». И там было меньше эмоций. Он сравнил её пьяный, слюнявый бред с бизнес-планом своего делового партнёра, холодного и расчётливого Кэйи. И назвал её тексты интереснее. Он не просто игнорировал её бунт. Он включил его в свою игру как новый, занимательный элемент. Люмин выдохнула. Длинно, с дрожью. Вся агрессия, всё напряжение из неё ушли, сменившись странной, опустошающей, ватной усталостью. Она подняла глаза на подруг. Эмбер смотрела на неё с немым ужасом и жалостью, будто видела перед собой не подругу, а больное, затравленное животное. Мона же смотрела с хитрой, понимающей, почти одобрительной усмешкой, уголок её губ подрагивал. — Ну? — спросила Мона, затягиваясь и выпуская кольцо дыма. — Император принял доклад о бунте? Каков вердикт? Казнь или повышение в ранге? Люмин отпихнула телефон прочь, как что-то горячее, обжигающее, опасное. — Забей, — сказала она, и её голос стал плоским. — Он просто тролль. Ему просто скучно в его каменной крепости, и он нашёл себе живую, кричащую игрушку. — Она поймала взгляд бармена — тот уже ставил перед ней новый бокал, что-то оранжевое и дымящееся — и кивнула, мысленно похоронив что-то важное внутри себя. — Давайте лучше про твой развод, Мон. Тема сменилась. Эмбер, с видимым, почти физическим облегчением, подхватила её, начав с пафосом рассказывать историю про другого общего знакомого-мудака, который завёл инстаграм своего кота-гуру. Мона язвительно комментировала. Люмин смеялась. Её смех был громким, немного истеричным. Она болтала, жестикулировала, размахивая руками, будто и не было этой переписки, будто она не называла своего начальника уёбком, а он не смеялся ей в ответ с экрана, который теперь лежал в сумочке, безмолвный, но тяжёлый, как гиря, как камень, как неотданный приговор. Но где-то на самом дне, в самой глубокой, недоступной алкоголю глубине, теплилась одна-единственная, кристально ясная мысль: он не принял её увольнение. Он его даже не заметил. Значит, игра для него не окончена. Значит, Питер — неизбежен, как восход солнца.   Седьмой коктейль (или восьмой? Счёт терялся, растворяясь в сладком химическом тумане) принёс с собой приятную, ватную невесомость, будто её мозг аккуратно извлекли, завернули в вату и отложили в сторону. Люмин облокотилась на липкий столик, подпирая щеку ладонью, и смотрела, как на танцполе мелькают смутные тела, сливающиеся в один пульсирующий, многоголовый организм. Слова подруг доносились сквозь грохот музыки обрывками, как радиопомехи из другого мира. — ...и он такой, блять, смотрит на меня этими своими «просветлёнными» глазами: «Мона, ты просто не готова к вибрациям моего нового уровня сознания»! — визжала Мона, размахивая электронной сигаретой. — А я ему в ответ, абсолютно спокойно: «Дорогой, вибрации твоего уровня сознания мне глубоко в задницу. Гораздо интереснее вибрации банкнот в конверте, космический нищеброд!». Эмбер, которая уже минут десять пыталась поймать взгляд бармена с щетиной и грустными глазами, обернулась, закатив свои. — Ой, да ладно тебе, Мон! Ты же сама говорила, что он в постели был как вялый осьминог, которого ударило током! Какие вибрации? Он даже тост из тостера достать без инструкции не мог! — Это не отменяет факта морального идиотизма! — Мона выпустила клуб дыма, глядя на него, как на призрак бывшего. — Пять лет. Пять лет моей жизни ушли на то, чтобы выслушивать, как Вселенная шепчет ему через архангелов в виде лотерейных билетов! А оказалось, Вселенная шептала ему адреса девочек с онлифанс! Я теперь ко всем духовным искателям отношусь как к потенциальным скрытым извращенцам с плохой кредитной историей. — Зато ты теперь свободная женщина! — Эмбер выпалила это с таким пафосом, что брызги её коктейля упали на стол. — Можешь бить татухи кому угодно! Хоть себе на лбу! Хочешь, подыщу клиента? О, смотри, вон тот бармен на меня пялится! — Он пялится не на тебя, а на твоё декольте, которое совершает побег с места преступления, — не отрываясь от своего телефона, бросила Мона. — И он не бармен. Это бывший диджей, который теперь тоскует за стойкой, вспоминая, как в 2017-м его замечали. Не наш клиент. — Какой ещё клиент? Я не сводня! — возмутилась Эмбер, но тут же задумалась, с силой потирая виски. — Хотя… за серьёзные деньги я б, наверное, могла. Я же людей насквозь вижу! Помнишь, я говорила, что у Славика с третьего будет жена-алкоголичка? И что? — Ты всем подряд говорила, что у Славика с третьего будет жена-алкоголичка, — хрипло вставила Люмин. — Это всё равно что предсказать дождь в октябре. — Но я была права! — Эмбер фыркнула и тут же переключилась. — Знаешь, что тебе нужно, Мон? Мужик без воображения. Совсем. Чтоб его душа была размером с грецкий орех, прогорелый. И чтоб был туповат. Милаш. Мона медленно подняла на неё взгляд. В её глазах читался неподдельный, почти физический ужас. — Ты только что описал апокалипсис в трёх словах. Мне нужен не «милаш». Мне нужен циник с золотыми руками и сложной налоговой историей. Чтобы мог и татуировку разглядеть под лупой, и объяснить, как не сесть за неуплату, пока рисуешь боссу его третьего дракона на копчике. Люмин фыркнула. Смех вышел коротким, сухим, как ломающаяся ветка, но хоть что-то. — Боже. Вы как будто пишете техзадание на сборку мужчины. — А что? — Эмбер оживилась, её пальцы с красным лаком задвигались в воздухе, отмечая пункты. — Надо же как-то структурировать этот пиздец! Смотри. Моне: циник, руки из нужного места, молчаливый, едкий, знает, куда прятать тела и деньги. Мне… — она замялась, её взгляд на миг потерял фокус. — Мне нужно, чтобы было тепло. И смешно. И чтобы завтрак готовил. И чтобы… чтобы не боялся этой всей моей мишуры. Она махнула рукой на себя — на яркие волосы, на груду браслетов, на кричащий макияж. — И чтобы был принцем, только вместо коня — иномарка, а вместо замка — двухкомнатная без ипотеки, — докинула Мона, дочитывая её мысль до конца с убийственной точностью. — Да! Точно! — Эмбер сияла, но это сияние было хрупким, стеклянным. — А тебе, Лу? Ну, кроме очевидного «не рыжий, не псих, не босс». Вопрос повис, режущий и неловкий. Шум клуба на секунду отхлынул, будто сделав паузу. Люмин почувствовала, как все её внутренности сжимаются в холодный, твёрдый ком. — Мне, — она сделала глоток, и ледяная жидкость обожгла горло, — нужно, чтобы он молчал. Чтобы можно было просто сидеть. И чтобы эта тишина не была зарядкой перед выстрелом. Эмбер и Мона переглянулись. Маска шутливого подбора упала, обнажив усталое, тревожное понимание. — Это, детка, — тихо сказала Мона, откладывая телефон, — самое дорогое, что может быть в нашем прайс-листе. — И, наверное, несуществующее, — с фальшивой бодростью добавила Эмбер. Её голос дрогнул. — Ладно, чёрт! Хватит ныть! Давайте ещё раунд. За наши ебучие, несбыточные техзадания! За подруг, липкий стол и то, что у меня, вроде, ещё есть наличка! Я плачу! Или Мона! — Иди ты, — беззлобно бросила Мона, но жестом подозвала того самого бармена-диджея с грустными глазами. Эмбер тут же встретилась с ним взглядом, выпрямилась, и на её лицо, как по команде, легла привычная, яркая, ни к чему не обязывающая улыбка. И вот в этот момент, пока Эмбер заигрывала с барменом, а Мона заказывала им всем что-то зелёное и подозрительное, пространство возле их столика изменилось. Появилась новая тень, перекрывшая мелькание стробоскопов, ровная и плотная. Люмин лениво, преодолевая тяжесть век, подняла взгляд. Парень. Лет двадцати пяти, не больше. Симпатичный, в хорошем, человеческом смысле. Карие, тёплые, как осенний дуб, глаза, смотрящие открыто и с лёгким смущением. Тёмные, слегка вьющиеся, непослушные волосы. Простая, но хорошо сидящая чёрная футболка, обтягивающая плечи, на которых не лежала тяжесть империй. Улыбался немного нервно, уголок губ дёргался. — Привет! — перекричал он музыку, наклоняясь к их столику. Его взгляд скользнул по Эмбер и Моне, но остановился прямо на Люмин, зацепившись. — Извините, что беспокою.  Вижу, у вас тут целый совет мудрейших вершит судьбы мира. Но я, честно, с самого начала вечера не могу оторвать глаз от тебя. Слишком ярко светишься даже в этой темноте. Разреши купить тебе напиток? Не как подкат, а как дань уважения произведению искусства. Эмбер прикрыла рот рукой, её глаза округлились от живого, неподдельного любопытства. Мона прищурилась, оценивая, как хищница помельче, но явно одобряя — в её взгляде читалось: «Наконец-то, живая плоть вместо призраков». Люмин ощутила на себе их взгляды — ожидающие, подталкивающие. И взгляд этого парня — прямой, заинтересованный, бездонно простой. Она медленно, с некоторым усилием, выпрямилась. Её тело в этом платье, в этом наскоро созданном образе роковой женщины, казалось, жило своей жизнью, отдельно от замороженной, опустошённой пустоты внутри. А что, если? пронеслось в голове, тупое и настойчивое. Почему бы и нет? Сжечь этот вечер до тла другим огнём. Не ядовитым холодным пламенем ненависти и игры, а простым, тёплым костром мимолётного внимания. — Совет мудрейших, — начала она, заставив голос звучать хрипло, но игриво, сделав небольшую театральную паузу, — после бурного обсуждения постановил: не отказываться от бесплатных напитков от настойчивых донаторов. Особенно если у донатора честные глаза. Иначе карма испортится. Парень засмеялся, явно обрадованный и разом сбросивший напряжение. Звук был чистым, без бархатной хрипотцы, без подтекста. — Отлично! Значит, миссия не провалена. А как зовут? Я — Ник. — Люмин. — Необычно. Красиво. Прямо как светлячок. — Он поймал взгляд бармена и заказал что-то, уверенно показав пальцем на её почти допитый зелёный коктейль. — Танцевать пойдёшь, когда допьёшь? Или предпочитаешь наблюдать за гладиаторскими боями со стороны? — он кивнул в сторону танцпола, где тела уже сливались в единый, потный ритуал. Она усмехнулась. Его шутка была простой, без чёрного дна, без отсылок к империям и играм. Как глоток чистого, холодного воздуха после угарного, отравленного чада Аяксовской психологии. Воздуха, которым можно просто дышать, не анализируя каждый вдох. — Наблюдать мне уже надоело, — сказала она, делая последний, большой глоток, чувствуя, как сладкая кислятина обжигает горло. Алкоголь ударил в голову короткой, яркой волной, смывая последние островки осторожности. — Пойдём. А то мои советницы, — она кивнула на Эмбер и Мону, — уже, наверное, жаждут обсудить мой новый, сенсационный статус «девушки, с которой наконец-то познакомились». Им нужен свежий материал для сплетен. — Ура! — крикнула Эмбер, поднимая бокал. — Иди, развлекайся! Мы тебя покроем шквалом огненной сатиры и насмешек, если он, не дай бог, окажется скучным мудаком! Мона лишь подняла свой бокал в знак молчаливого одобрения, её проницательный взгляд будто говорил: «Попробуй. Попробуй на час быть просто Люмин. Девушкой в клубе». Люмин взяла свою маленькую, бесполезную сумочку и соскользнула со стула. Ноги на секунду подкосились, мир накренился, но Ник инстинктивно, мягко поддержал её за локоть. Его прикосновение было тёплым, сухим, не цепким. Оно не жгло и не заявляло прав. Оно просто помогало. — Осторожно, гладиаторша, — улыбнулся он. — Арена скользкая. — Я в полном порядке, — она отстранилась, но улыбка не сошла с её лица. Это была игра. Лёгкая, бессмысленная, остро необходимая. Правила были просты: он симпатичный, она — интересная. И ничего больше. Они пробились к краю танцпола, где толпа была не такой плотной. Музыка сменилась на более ритмичную, заводную, с упругим битом. Ник не пытался прижиматься, не смотрел на неё как на добычу, которую нужно завоевать за один танец. Он просто танцевал. Немного неуклюже, но с искренним удовольствием, улыбаясь, изредка перекрикивая с ней какие-то глупости про музыку или крича «Вау!» в такт особенно мощному басу. Люмин закрыла глаза, позволила телу двигаться на автопилоте. Платье скользило по коже, напоминая о своей откровенности, но сейчас это не имело значения. Волосы развевались, сливаясь с ритмом. Она старалась не думать. Не думать о синих глазах, которые смеялись с экрана, видя её насквозь. Не думать о Питере, который ждал, как тюремный коридор. Это была просто тень. Приятная, временная, безобидная тень. И сейчас этого было достаточно. Она смеялась в ответ на его глупую шутку про танцующего дядю в костюме, чувствуя, как маска «роковой женщины» потихоньку сползает, обнажая просто уставшую, измученную, пьяную девушку, которая на один вечер решила сделать перерыв в своей личной, безнадёжной войне. Танец был лёгким, необязательным. Ник держал дистанцию, его руки касались её талии лишь намеками, когда толпа сжималась, и тут же отпускали. Он говорил что-то про группу, про то, как любит этот клуб за атмосферу, но Люмин ловила только обрывки. Её тело двигалось на автомате, отзываясь на примитивный, животный ритм, а мозг был пустым, блаженно, спасительно пустым. Только бас, выбивающий дурь из головы. — Ты классно танцуешь! — крикнул Ник ей на ухо, его дыхание было тёплым и пахло мятной жвачкой.
 — Спасибо! — крикнула она в ответ, и её улыбка на секунду стала почти настоящей, не вымученной. В глазах на мгновение вспыхнул не огонь ярости или страха, а просто искорка сиюминутной радости. Но когда пара медленных, томных треков сменила заводное техно, а ноги начали по-настоящему, предательски подкашиваться от коктейлей и усталости, она взяла Ника за руку. Его ладонь была тёплой и немного влажной. — Пойдём к моим, передохнём! — предложила она, и он, улыбаясь, кивнул, без намёка на разочарование. Они пробирались обратно сквозь толпу, которая теперь казалась непробиваемой стеной из плоти и пота. Люмин, всё ещё держа Ника за руку, как за якорь в этом бушующем море, с порога увидела фигуры Эмбер и Моны за их столиком. И третью. Мужскую. Высокую. С идеально уложенными, будто отлитыми из меди, рыжими волосами, узнаваемыми даже в полутьме, в мерцании больных неоновых огней. Мир вокруг не просто замедлился — он остановился. Звук приглушился, превратившись в далёкий, нудный гул, как шум в раковине. Кровь отхлынула от лица, от кончиков пальцев, оставив после себя ледяную, звонкую пустоту. В ушах застучал собственный пульс, громче любого баса. За их столиком, развалившись на единственном свободном стуле с видом полного, непринуждённого хозяина положения, сидел Аякс. На нём не было рабочего костюма. Тёмная, почти чёрная, тонкая водолазка, облегающая мощный торс, и чёрные, идеально сидящие джинсы. Одежда отдыха. Она подчёркивала не деловую мощь, а физическую, животную: ширину плеч, рельеф груди, спортивную узость талии. Перед ним стоял тяжёлый стакан для виски, в котором плескалась тёмная жидкость. Он что-то говорил, и Эмбер сидела напротив, вытянувшись в струнку, с лицом, выражавшим смесь абсолютного шока и инстинктивного ужаса — того самого, что охватывает мелкую птицу при виде притаившейся кошки. Мона, напротив, выглядела не испуганной, а заинтригованной до глубины души. Её серые глаза изучали Аякса с тем же пристальным интересом, с каким она разглядывала карты Таро в такси. На столе, рядом с их потрёпанными бокалами, красовались три новых, изысканных коктейля в бокалах сложной формы. Он заказал им выпивку. Как хозяин. Как человек, входящий в чужое пространство и мгновенно делающий его своим. Его взгляд, холодный и всевидящий, как прожектор, медленно оторвался от Моны и скользнул через толпу. Нашёл Люмин. Зацепился. И в этих васильковых глазах не было ни гнева, ни укора, ни даже привычной насмешки. Было спокойное любопытство. И удовлетворение. Глубокое, безмолвное удовлетворение охотника, который не просто выследил добычу, но и застал её в самый интересный, самый уязвимый момент. Он видел её. Видел её за руку с Ником. Видел её раскрасневшееся, пьяное лицо, её попытку быть просто девушкой в клубе. Люмин замерла на месте, будто её душу выдернули из тела одним резким движением. Всё внутри оборвалось и рухнуло в немую пустоту. Её пальцы инстинктивно, как обожжённые, разжались, выпуская тёплую, твёрдую ладонь Ника. — Эй, всё в порядке? — спросил Ник, наклоняясь к ней, его голос пробивался сквозь нарастающий в её ушах звон. Его лицо, такое простое и открытое секунду назад, теперь казалось чужой, наивной маской. Частью спектакля, в котором она не понимала своей роли. Она не ответила. Не могла. Её ноги, будто живущие отдельно от парализованного сознания, сами понесли её к столику, подчиняясь гравитации его присутствия. Каждый шаг на безумных каблуках отдавался в висках глухим стуком – отсчёт последних секунд перед казнью. — …поэтому я и говорю, истинный драйв — в осознанном управлении хаосом, а не в инфантильном его избегании, — закончил свою фразу Аякс, обращаясь к Моне. Его интонация была лекторской, спокойной. Потом он плавно повернул голову, и его взгляд, тяжёлый, как свинцовый груз, упал на Люмин. — О, а вот и наша блудная вернулась с поля боя. И, я вижу, не одна. Заводишь новые стратегические альянсы? Или просто изучаешь народные танцы? Он откинулся на стуле, приняв позу ещё более расслабленную, властную. Его рука с бокалом лежала на колене. — Что ты здесь делаешь? — выдавила она. — Принял твоё образное приглашение, — парировал он, делая небольшой, смакующий глоток. Лёд звонко стукнул о хрусталь. — Ты же так красочно, с эпическим размахом, описала местную атмосферу. «Колизей». Гладиаторские бои с коктейлями. Решил оценить лично. Заодно познакомиться с твоим ближним кругом. Эмбер просто молчит. А Мона… — он кивнул в её сторону, и в его глазах мелькнуло неподдельное удовольствие, — оказалась чрезвычайно проницательной собеседницей. Мы как раз углубились в дискуссию об архетипах насильственной и ненасильственной власти в современном социуме. Мона прикусила губу. Эмбер же выглядела так, будто её вживили в стул, а её лицо выражало чистейший, животный ужас кролика перед удавом. — Это… Ник, — машинально, словно отчитываясь, сказала Люмин. Она чувствовала, как жар стыда, ярости и беспомощности волной поднимается от пяток к макушке, сжигая остатки алкогольного тумана. — Ник, это мой начальник. Аякс. Ник, смущённый этой внезапной официальностью посреди клуба, но стараясь держаться на плаву, шагнул вперёд и протянул руку. Его жест был простым, человечным, таким уязвимым на фоне театральной мощи Аякса. — Привет. Рад познакомиться, — сказал он, и в его голосе звучала неуверенная доброжелательность. Аякс медленно, будто оказывая одолжение, перенёс стакан в левую руку и пожал протянутую ладонь. Его рукопожатие было коротким, сильным, безликим. Его взгляд скользнул по Нику — от лица к футболке, к рукам — быстрый, сканирующий. И Люмин, знавшая этот взгляд, увидела в нём не ревность, не злость, а ту самую холодную, клиническую скуку, с которой он просматривал отчёты нерадивых аналитиков вроде Сидора. Ник был для него не конкурентом, а помехой. — Взаимно, — произнёс Аякс, отпуская руку. — Люмин обычно куда более избирательна в выборе своего внерабочего окружения. Приятно видеть такое светлое, незамутнённое разнообразие. Фраза повисла в воздухе, отравленная тихим, незримым ядом. «Светлое, незамутнённое». В его устах это звучало как диагноз: «простое, незначительное». Ник, не улавливая подтекста, лишь неуверенно улыбнулся, чувствуя ледяную волну, исходящую от этого человека. — Садитесь, — предложил Аякс, широким жестом указав на пространство вокруг стола, как хозяин, распоряжающийся своими владениями. — Я, пользуясь случаем, заказал вашим подругам по коктейлю на пробу. Для тебя же, Люмин, пожалуй, воздержусь. Выглядишь уже достаточно возбуждённой. И без того. Он смотрел прямо на неё. Его взгляд был физическим прикосновением, медленным и унизительным. Он скользил по её разгорячённому, влажному от танца лицу, по взъерошенным, слипшимся у висков волосам, по оголённым плечам, по линии глубокого выреза на платье, которое теперь казалось ей не доспехами и не оружием, а унизительным, дешёвым нарядом клоуна, которого застали в гримёрке без маски. Всё, что она строила этот вечер — попытку бегства, иллюзию контроля, маску нормальности — он одним своим присутствием обратил в жалкий, пыльный пепел. — Мне… нужно в туалет, — пробормотала она, голос сорвался на полузвуке. Она резко развернулась, не глядя ни на кого, и почти побежала, спотыкаясь на зыбких каблуках, в сторону уборных, оставив Ника в неловком, гробовом молчании между её начальником и онемевшими подругами. За спиной, преодолевая рёв музыки, к ней донесся спокойный, бархатный, проекционный голос Аякса, обращённый, видимо, к Нику:
 — Не принимайте на свой счёт. У неё сегодня был напряжённый день. Сдала сложный, многоуровневый отчёт. До сих пор, должно быть, под впечатлением от глубины проведённого анализа. Она ворвалась в прохладную, относительно тихую зону туалетов, где запах хлорки и дорогих духов смешивался в тошнотворный коктейль. Прислонилась спиной к холодной кафельной стене, зажмурилась. Сердце колотилось с такой силой, что ей казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку, выплеснув наружу весь этот ком паники, стыда и бессильной ярости. В ушах стоял звон, перекрывающий далёкий грохот басов. Он пришёл.
 В её последнее убежище. На её территорию, хлипкую и вымышленную, но её. Нарушил последний, негласный рубеж между работой и жизнью, между игрой и реальностью. Влез в её вечер, в её попытку забыться, в её жалкую пародию на обычную жизнь. И сделал это с убийственной лёгкостью, с таким непоколебимым правом хозяина, как будто она и вправду была его интеллектуальной собственностью, живым активом, за которым он мог прийти куда угодно и когда угодно, чтобы проверить состояние дел. Она открыла глаза и увидела своё отражение в огромном зеркале над раковинами. Растрёпанная, с размазанной по скулам тушью, с помадой, стёршейся о край бокала и его стакан, с лицом, на котором застыла гримаса чистого, детского ужаса. Вся её «роковая» позолота осыпалась, обнажив трепещущую, перепуганную девчонку.