Пока про зубы не спросит — нельзя!

Волчьи уши у маршала Тэлбота Кошон замечает непозволительно поздно. Не то чтобы он представлял, когда заметить уши было бы своевременно, но что-то подсказывает: в идеальном раскладе — сразу. К чести Кошона, в его присутствии маршал всегда носит берет, залихватски сдвинутый набок, а вторым боком попросту не поворачивается. Но — Боже, да сколько уже дней этот человек присутствует при французском дворе, и никто не обратил внимания? Или обратили, но пожали плечами: мало ли как выглядят англичане, земли за морем — загадочная территория? Сначала Кошон спрашивает у Дюнуа: уж ему-то, привычно зорко глядящему с высоты, всё должно быть видно. Но Дюнуа пожимает плечами: «Боюсь, я вас разочарую: мне видно многое в общем и целом, но не детали. И уж тем более я не обращал внимания на уши английского маршала». Изабо хитро щурится: «Знаете, Ваше Преосвященство, рядом с маршалом мне вовсе не до того, чтобы его уши разглядывать…» В лабораторию к Жилю де Ре Кошон спускается для галочки, не слишком рассчитывая, что погружённый в алхимические изыскания магистр видел что-нибудь дальше своего носа в те редкие минуты, когда пересекался с маршалом. Но, услышав «Скажите, вы когда-нибудь обращали внимание на уши маршала Тэлбота?», Жиль отрывается от очередного эксперимента и живо интересуется: — Нет, а что с ними не так? — Мне, наверное, показалось, — кривится Кошон, не уверенный, может ли доверять своим глазам, — но они как будто… не очень человеческие. Я бы даже сказал, очень волчьи. — Волчьи! — восторгается Жиль. Из неосторожно оставленной на огне колбы выплёскивается пенящаяся жидкость, заливает бумаги; Жиль, чертыхнувшись (Кошон морщится), поспешно промакивает её тряпкой, пострадавшие бумаги откладывает на подоконник и, погасив спиртовку, объявляет: — Пойдёмте же искать маршала! Я жажду взглянуть на его уши! Никогда бы Кошон не подумал, что обретёт союзника именно в его лице — и, Боже, в какой же странной затее.

***

Маршала Тэлбота они находят дремлющим в саду, в беседке, увитой плющом, одной из многих построенных по указу Изабо (чтобы проще было прятаться то ли от сына, то ли от иных нежеланных гостей). Берет, всё так же сдвинутый набок, удачно открывает одно из ушей, и… — Оно и правда нечеловеческое! — шёпотом восхищается Жиль. Ловко извлекает из кармана лупу, рассматривает ухо со всех возможных сторон (Кошон потирает переносицу), заносит пинцет… — Мне кажется, — негромко замечает Кошон, — это не очень хорошая… Конечно же, на попытке выдернуть из уха несколько шерстинок маршал Тэлбот открывает глаза — тоже едва ли человеческие, бледно-жёлтые и странной, звериной формы. Неужели и этого никто не замечал? «Ну да, — саркастично думает Кошон, — Дюнуа не разглядел из-за плохой видимости, а Изабо снова было не до этого». На Жиля вся надежда: может, он и теперь подтвердит, что епископ не надышался ладаном и не сходит с ума? Довольный Жиль прячет выдернутые-таки шерстинки между сложенными листами бумаги и спрашивает: — А почему у вас, маршал, такие необычные уши? Вы не подумайте, это не праздное любопытство: я как исследователь интересуюсь. Тэлбот, кажется, ничего и не думает — потягивается, не спеша вставать с лавочки, и мурлычет: — Как хорошо, что вы спросили! Это чтобы лучше вас слышать. Доля правды в его словах есть: слух у зверей тоньше человеческого. — А глаза? — влезает Кошон. Вопросительно смотрит на Жиля: вы тоже видите это, шевалье? — и тот кивает: — И глаза у вас тоже интересные, и цветом, и формой! — А это чтобы лучше вас видеть, — вкрадчивым тоном отвечает Тэлбот и медленным, тягучим движением садится. Кошон даже себе не может объяснить, почему сердце пропускает удар, уж тем более Жиля предостеречь, — а Жиль бесстрашно склоняется к маршалу, изучает его глаза всё в ту же лупу и одобрительно цокает языком. Тэлбот, внимательно за ним следящий (лучше видеть, значит?), ухмыляется: — Может, вы ещё и про зубы меня спросите? — Дарёному маршалу… — начинает Жиль; опомнившись, фыркает: — В смысле, а почему нас должны интересовать ваши зубы? — А они тоже довольно… интересные. — И он щёлкает зубами в опасной близости от носа Жиля. И снова остальных нет смысла спрашивать: никому бы и в голову не пришло обратить внимание на его крупные клыки! Погодите. Крупные клыки. Звериные глаза. Мохнатые уши. Что-то это всё… — Молчите, шевалье! Ни слова про зубы! — О, снова упрекнёте меня в незнании манер? — огрызается Жиль. — Но если уважаемый английский маршал сам просит… — Да при чём тут манеры! — злится Кошон. — Вы что, сказку не читали? Глаза, уши, зубы — ничего не напоминает? «Дёрни за верёвочку, дверь и откроется!» Непонимание в глазах Жиля сменяется узнаванием, узнавание — недоверием. — Ваше Преосвященство, вы… хорошо себя чувствуете? При чём тут сказка про Красную Шапочку? Кошон замирает, и рассыпается логическая цепочка, мгновение назад выглядевшая так стройно в его мыслях. И правда, что он несёт, какая сказка, с чего он вообще взял?.. Пересидел над книгами, вот в голове и помутилось? — Такие вы умные, — мурлычет маршал Тэлбот, изящным прыжком поднявшись с лавочки, — начитанные даже, я бы сказал. Я, конечно, не такой, но грамоте худо-бедно обучен, а большего для моей роли и не нужно. Вы оба читали сказку, вы оба знаете: Волк, то есть я, должен сожрать Красную Шапочку; вернее, если по-французски, Красный Шаперончик. Но вот беда: у одного из вас шаперон, но не красный, а у другого красная, но митра вместо шаперона. Кто же подходит на роль главного героя? Какой сложный выбор! — Он с наигранно озадаченным видом цокает языком и ухмыляется: — Придётся сожрать вас обоих. Он серьёзно угрожает?.. Тэлбот ловит Жиля за шиворот, и с их разницей в росте это было бы смешно, но — голодные звериные глаза, но — хищный оскал. О, кажется, он более чем серьёзен! — Ну же, спрашивайте про зубы и закончим ваши сюжетные линии здесь и сейчас! Жиль закрывает себе рот ладонью, словно опасается, что вопрос вырвется сам; но убегать, оставив в руке Тэлбота воротник, почему-то не спешит, смотрит с любопытством сверху вниз. Наверное, прикидывает острым умом исследователя, как он, такой высокий, мог бы уместиться в Тэлботе — целиком, как того требует сказочный сюжет. А может, рот он закрыл, чтобы не рассмеяться? Кошона же волнует другое: — Маршал, а вы сказку-то до конца прочитали? — Вы намекаете на охотника и чудесное спасение? — Тэлбот выразительно морщит нос. — Да, я знаю, что у моего сюжета печальный финал; хотя, может, раз в нашем случае вместо маленькой девочки епископ и чародей… А, нет, у вас же есть Дюнуа — чем не охотник? Значит, он найдёт меня здесь, возьмёт свой меч… — Сколько будет крови! — в тон ему восклицает Жиль, и не понять, чего больше в его голосе: ужаса или восхищения. «Вам, шевалье, лишь бы в чужой крови искупаться». Кошон, конечно, бесчувственное бревно, его, конечно, волнует только собственная безопасность, и раз воротник свободен от крепкой хватки… — но не повод же это сбегать, оставляя их разбираться самостоятельно (разберутся они, как же!)? Да и к потенциальным страданиям магистра и маршала он всё же не глух, как ни хотел бы считать иначе. Поэтому он решительно заявляет: — Я против убийства кого бы то ни было. Пускай так написано в сказке — что ж, значит, мы напишем свою. Тэлбот отпускает Жиля (тот машинально потирает шею; бросьте, шевалье, вас же не душили, так, придержали слегка) и прищуривается. — Хотите потягаться с Господом богом, епископ? — Увольте, — фыркает Кошон, — с Господом богом хочет потягаться этот алхимик и чародей. А я просто люблю исправлять ошибки. Не для этого ли Господь вложил в мои руки перо?

***

Сказку они сочиняют долго, то смеясь, то яростно ругаясь (маршал рычит по-волчьи, но удивлённо осекается, когда Кошон в ответ шипит змеёй; ну что же, не вам одному зверям подражать), то снова смеясь: — Давайте решим, что… — Ерунда! Лучше… — Нет, так совсем плохо, я бы предложил… — Вы серьёзно считаете?.. — Послушайте, у меня есть вариант, который может устроить вас обоих… Приятная летняя погода, к счастью, располагает к долгому времяпрепровождению в беседке, и ни Дюнуа, ни Изабо, ни даже вездесущий Карл в эти несколько часов удивительным образом не вспоминают ни про кого из них. Окончательную версию сказки Кошон записывает на бумаге — для убедительности, — и Тэлбот, почти не дыша, наблюдает, как он выводит буквы (пока Жиль, вертясь вокруг него, вновь рассматривает волчьи уши). — А меня научите так писать? — А вы не умеете? — лукаво спрашивает Кошон. Тэлбот оскорблённо фыркает: — Я из дикого леса дикая тварь и читаю по слогам. Как думаете, умею ли я писать столь изящно? — Про тварь из дикого леса — это другая сказка, — возражает Жиль, поглаживая шерсть на его ухе. Тэлбот ёжится, но ничего не говорит, только смотрит — вовсе не с мольбой, с любопытством — на Кошона: ну, епископ, возьмётесь усмирить и приручить зверя? — Я научу, — обещает Кошон, откладывая перо и позволяя чернилам за неимением песка просохнуть самостоятельно. Лицо маршала Тэлбота светлеет, и он широко улыбается, вновь обнажая зубы. «Маршал, маршал, а почему у вас такие…» Благо новый сюжет сказки позволяет далеко отступить от прежних канонов.