* * *
11 января 2026 г., 04:00
— Угх, чёртово окно! Всё тепло уйдёт сейчас, — Сандроне заёрзала, с подвыванием кутаясь в тёмно-каштановую шаль и соображая как встать с насиженного уютного места, сохранив при этом тепло. Горстка гаек уже катилась по столу от резкого порыва ветра, и женщина с мгновенной реакцией придавила их ладонью. Стучавшие с минуту под напряжением оконные створки расслабленно покачивались из стороны в сторону, и под подоконником уже образовывалась лужа от влетевшего в зал Заполярного Дворца снега.
— Я закрою, — умиротворённо, едва ли не прошептала Коломбина. Без лишних движений она бесшумно выплыла из-за стола и прошла к распахнутым створкам. За окном вместо привычной площади с часовой башней и жилыми домами возвышались размытые белые очертания великанов, стоявших посреди завывающей снежной пустоши. Коломбина замерла, вдыхая свежий колючий воздух и чувствуя, как острые снежинки врезаются с бешеной скоростью в щёки, шею и закрытые за лентой веки и тают от тепла.
— Ко-лом-би-на! — Марионетка расценила поведение коллеги как испытание её собственного терпения, и завелась новой тирадой, которая, ломаясь на высоких нотах, заполнила зал, — Если ты вызвалась помочь, то помогай, а не стой у сквозняка! О, или тебе так нравится злить меня, что готова для этого заболеть? Пусть! Тогда хоть на несколько дней я буду свободна от твоего полуночного пения!
Коломбина хихикнула и легко подняла руки к створкам, концентрируя в ладонях куувяки. Железные оконные ручки так и приглашали к нехитрому детскому фокусу. Массивные окна плавно двинулись на место и затворились, погружая зал в непривычную глубокую тишину.
— Готово, — прошелестела с еле заметной ноткой радости Коломбина, а Сандроне резко отвернулась, пряча румянец щёк. Она знала, знала, что Коломбина использует куувяки, но ухвати её Бездна, она не видела никаких синих или красных переливчатых волн, которые описывала девушка. Вместо этого она видела завораживающе лёгкие движения тонких белых рук, почти бесшумно сдвигающих пару килограммовых оконных створок.
— М? Неужели ты так чувствительна к холоду? — Коломбина с ровной спиной и сложенными за спиной руками наклонилась над Сандроне и провела указательным пальцем по чужой щеке.
— К-коломбина!
Сандроне подскочила от неожиданности на месте и, совсем зардевшись, повернулась на голос и встретилась с знакомым лицом в сантиметрах от неё. Она и не заметила, как та подошла к ней. Коломбина замерла перед Сандроне с шаловливой и одновременно смиренной улыбкой, подушечка пальца всё так же занесена и в любое мгновение коснётся кожи. Едва слышное дыхание Марионетки сбилось, какой-то механизм внутри неё сработал лишний раз в секунду, выдавая себя тихим кликом шестерёнок.
Стоит… отстраниться, или…?
Стук по дереву, а затем и скрип отворяющейся дубовой двери разморозил момент, и Сандроне с выпяченной губой вперила взгляд в недоделанную деталь на столе. Шелест расправляемого платья заглушил глоток Марионетки, в то время как Коломбина с хранящей тайну улыбкой выпрямилась, без спешки и стеснения. Прежде чем направить внутренний взор на дверь, последняя задержалась на покрасневших кончиках ушей коллеги — привилегии и приятные преимущества тех, кто носит ленты поверх глаз.
— Сандроне, что б ты знала, тебя ещё в коридоре слышно! — бодро заметил Чайльд, втаскивая верхушку огромной ели в зал. Предвестник плотными рукавицами держал пышное дерево за ствол, лицо немного морщилось, когда темп шага сбивался, и еловые лапы с шишками задевали лицо, но в целом — отображение довольного занятием кота.
— Заткнись, — огрызнулась Сандроне. Чайльд лишь усмехнулся, предпочитая не тратить время и силы на привычную раздражительность коллеги.
Трёхметровая ель продолжала шелестеть по паркету, роняя по пути мелкие иголки и некоторые слабо державшиеся шишки. В зал проследовал Капитано: он обнимал сочащийся смолой ствол и придерживал увесистый горшок, замыкая занимательную процессию.
— Ха? — невольно вырвалось изумлённое из Сандроне, — Капитано, с каких пор тебе нужна помощь, чтобы дотащить ёлку?
— Она мне не нужна. Чайльд очень хотел помочь, — качнул шлемом в сторону Тартальи Капитано. Голос из-под металла доносился густой, с той редкой для него примесью готовности к отдыху.
— А чем вы занимаетесь? — поинтересовался Чайльд. Предвестник выравнивал вместе с Капитано ель по центру зала, но любопытные глаза попутно изучали длинный стол, за которым сидели Сандроне с Коломбиной.
Стол был завален с одной половины гайками, шурупами, отвертками и прочими инженерными принадлежностями, включая рассортированные цветными закладками записи с мелким почерком, перемежающимися с чертежами. На другой же половине путались клубками цветные ленты, лежали матовые и глянцевые ёлочные шары. Незаконченный ивовый венок, пока только наполовину увитый еловыми ветвями, соседствовал с цветками пуансеттии, палочками гвоздики и бадьяновыми звёздочками. Чайльд невольно вскинул бровь, когда обнаружил шестерёнки на «чужой» половине стола, вопреки принципам Марионетки, ревниво берегущей каждую свою деталь.
— Украшения, — невозмутимое спокойствие мягкой волной прокатилось до противоположного конца зала.
— Коломбина делает украшения, мои же творения отслужат свой век ещё после того, как отвисят три месяца на ёлке, — фыркнув, Сандроне сложила руки на груди и вздернула голову. Девушка развернулась спиной к коллегам и продолжила закручивать гаечным ключом огромный рот солдата. Ей нужна концентрация, если она хочет, чтобы тот плавно открывался и так же плавно дробил орехи — ну или пальцы дезертиров.
В разговоре наступило затишье, и Предвестники занялись каждый своим делом. Коломбина, напевая под нос мелодию, стоя вплетала в венок еловые ветви. Капитано, осмотрев ель и похвалив их с Чайльдом общую работу, отправился за коробками с мишурой, а заодно и сервизом. Одиннадцатый, не теряя времени даром и переходя на лёгкий бег, догнал воина и снова предложил помощь. «Кстати, как насчёт новогоднего спарринга на днях?» — возбуждённое предложение было произнесено с простотой и очевидной праздничной радостью, прежде чем скрылось за плотным стуком закрывающейся двери. Коломбина хихикнула. Сандроне, поймав то же настроение, скрыла смешок за фырканьем. Но, где контролируются слова, там на лицо просится непослушная улыбка.
Вернулась пара вместе с Арлекино и Синьорой. Предвестницы присоединились за стол к Коломбине. Сандроне подалась со своим механическим проектом вперёд и присоединилась к разговору, иногда вставляя красивое словцо.
Распаковывая бок о бок с Капитано коробки, — в его собственной, судя по тяжести, были расписные тарелки, — Чайльд вполуха слушал беседующих коллег. Неспокойная натура требовала найти себе интересное занятие, а Капитано пока что ушёл в себя, наслаждаясь медленной распаковкой блестящей мишуры разной длины и цветов и предаваясь ностальгии и мыслям.
— Линни и Линнет устроили вполне годное выступление на ярмарке в этом году, — произнесла Синьора, как бы скучающе разглаживая цветок пуансеттии, — даже меня застал врасплох тот момент с котом на башне.
Арлекино с изучающим прищуром покосилась на Предвестницу. Коллега никогда не признавалась, что хочет снова побыть среди детей, вместо этого пользуясь замысловатыми речами и окружными путями из запланированных действий. Отец неслышно вздохнула: не ей учить жизни Розалин.
— Дом очага будет ждать тебя на Ночь Крестника, как и всегда, — кивнула Арлекино. Кончики губ Синьоры довольно приподнялись:
— Приглашение за полгода? Кто-то похоже очень скучает по вниманию ведьмы.
— Ты льстишь себе, как всегда.
— Но не безосновательно.
— Кхм-кхм, как насчёт меня? — хрипловато от долгого молчания встряла Сандроне.
— Ты с собой честна, — просто сказала Арлекино, но после осеклась, — а, ты про приглашение. Естественно. И Коломбина, ты тоже.
— Я знаю, — приняла как само разумеющееся Предвестница. Наблюдение за огнём, что лениво поедал поленья, ничуть не портило работу ловких рук, вплетающих в венок белые ленты.
Чайльд заставил себя отвести взгляд от Голубки. Нет, мурашек по спине не было, и он не трус, чтобы бояться её как врага, и не глупец, чтобы бояться её как коллегу. Но иногда Голубка словно случайно, по невежеству, воссоздавала картины древних легенд, и от живости театра первое мгновение отдавалось поднимающейся из собственной груди тяжёлой, почти осязаемой тени. Наваждение отпускало так же неожиданно, как и нападало мгновение назад.
Отвести взгляд было разумно и по другой причине: никогда не знаешь, куда смотрит слепая. Тайны и загадки завораживают, но и о чувстве такта надо помнить. Взгляд Чайльда перешёл на задний план, и Предвестник, с недоумением обнаружив скопившуюся лужу под окном, решил занялся ею. Коробки могли и подождать, сырость в доме — нет.
Вода с шумом обрушилась в тазик: Чайльд не жалел сил на выжимание, а снега за время открытого окна успело намести немало. Придирчивый взгляд оценил блестящий от тонкого слоя воды паркет, и Предвестник прошёлся по полу в последний раз. Кисть скручивала влажную тряпку — и замерла, когда перед распахнувшимися синими глазами проплыла снежинка. Белое создание, миллиметровое кружево, и не думало таять, вместо падения зависая в воздухе. Словно ощутив чужое внимание, инеевые иголочки, не нарушая идеальной структуры, взлетели на пару сантиметров вверх, на уровень смягчившихся глаз. Чайльд улыбнулся гостье и, продолжая сидеть на корточках, нагнулся в подобии поклона. С губ сорвался почтительный и радостный шёпот:
— С Новым годом.
* * *
Свечи заливают зал тёплыми огоньками, и свет отражается бликами на стеклянных шарах, поселившихся на растопыренных еловых лапах. Зал незаметно заполнился разговорами, то затихающими в одном месте, и рождающимися в другом, то снова без особой причины появляющимися там, где, казалось, оборвались. Стол, ранее с украшениями, постепенно наполнялся и едой — традиция приносить к общему столу что-то от себя, и не важно, прибережённое с командировки или домашнее. У камина Панталоне покачивал в руке бокал с вином и скучающим взглядом следил за коллегами. Одиннадцатый, с широкой улыбкой на лице, выставлял к общим блюдам пряники. Пульчинелла со своим длинным носом понимающе кивал на гордую речь о том, что печенье Предвестник испёк с братьями и сёстрами. Костлявые руки взяли измазанную в глазури выпечку, и после одной пробы альв зажмурил глаза и дал высокую лаконичную оценку. — Сладко, со специями. Превосходно! Поздравляю. Панталоне невесело усмехнулся и с рвением взглянул на дверь. Будто та была ему должна, и обязана тотчас открыться. Видимо, дверь и вправда была ему должна, ибо через пару минут хмурящегося взгляда, просверливающего в бедной двери дыру, та выдала резкий скрип, будто обидевшись на поражение. Мужчина с голубыми волосами и в маске с ноги вошёл в зал и широкими, размашистыми шагами направился к Панталоне, который при его появлении расправил плечи. Руки были сложены на груди, а по мере его приближения ворчание и ругательства становились внятнее и громче: — Тебе так нужен был оригинал? Вот он я, чего ещё надо? Панталоне прикрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И, поправив серебряную дужку очков, выдохнул: — Вот именно. Мне нужен оригинал. Скажи ему, что его очень ждут. Клоны тоже приглашены, по желанию, но пусть он придёт. — Мужчина устало приоткрыл глаза и добавил в бокал, — и скажи, что я сказал «пожалуйста». Клон фыркнул и развернулся, чтобы уйти, но задержался и бросил через плечо: — Я без понятия, как ты нас различаешь. Панталоне издал мягкий смешок и пробормотал в бокал. — Хорошая память, полагаю.* * *
Тонкие губы пригубили вино. Панталоне довольно прищурился, отмечая приятное жжение на языке и ещё более приятно выглядящего мужчину, что безопасным шагом вошёл в зал, придерживая дверь и с особой бережностью храня в руке пробирку с голубой жидкостью. «Как раз в цвет его волос», — пронеслось в голове, и Панталоне усмехнулся, виня за простоту и легкомысленность выпитое вино и отдых. — Что это? — Панталоне кивает на пробирку в руках Дотторе. Тот качает головой, уже смирившись с ситуацией: — Анализ. Если цвет поменяется на золотистый, то всё прошло успешно. Но мне надо записать время и есть ли в случае чего осадок, и возможно придётся повторить, потому что кое-кому почему-то надо было, чтобы я пришёл на банкет, а не наоборот… — Хм, я не слышал такого предложения, а то бы не отказался, — Доктор на такое замечание чуть поднял голову, и Панталоне живо представил, как за маской закатываются глаза. Тем не менее, учёный быстро переключился на интересовавший его вопрос: — Мне говорили, ты отличил каждого из них. Похвально. Не расскажешь как? — Дотторе покачал пробирку на уровне глаз. — Раз уж я пришёл, в качестве награды. Панталоне сложил ладони на бокале и приглушённо рассмеялся, не размыкая губ. Не то чтобы ему нужны были эти проверки. Почти шёпотом, он процитировал: — Напомни, сколько оригинал должен мне в конце месяца? Дотторе посмотрел на него сквозь прорези маски, и через мгновение тонкую линию губ изогнула усмешка. — Умно. Не знаю. Посмотри в записной книжке, — посоветовал Доктор и на секунду замолчал, но затем без раздумий сказал то, о чём подумал, — да, насчёт этого… Мне надо больше инвестиций. — Кто бы мог подумать, — в обречённом голосе лёгкая издёвка, но Дотторе трясёт головой и снимает маску. Красные глаза, полные потрясения от чужой тупости, встречаются с тем, кто всегда готов выслушать всё то, что накипело у Доктора. — Ты не представляешь, что сделали мои подручные с заданием «принеси аранар». Это просто юмористические очерки, а не отчёт о миссии!..* * *
— Ну что, открыл? — поинтересовался из-за плеча рыжего Скарамучча. Чайльд, с затоманной в полотенце рукой и банкой тёмно-розового варенья, вместо ответа пропыхтел. — Давай я, — протянула Арлекино. — У нас таких банок ещё десять надо открыть. Уверена, мать не захочет увидеть провал любимчика. — Нет! Разойдитесь, я сам! Кыш! — замахал руками Тарталья, отгоняя назойливых коллег от банки вишнёвого варенья. Предвестники все как один подняли головы и разошлись в разные стороны, впрочем, посматривая исподтишка на чужие потуги. Коломбина прикрыла рот ладонью и тихо рассмеялась, наблюдая издалека за этой сценой. — Хочешь помочь? Вопрос был обращён к Капитано, что стоял рядом задумчивой чёрной крепостью и держал предложенный Коломбиной берёзовый сок. Тот хмыкнул, поворачиваясь к столу и водя когтистой рукой меж бутылок с бирками. Помолчав некоторое время, Капитано ответил: — Нет. Он не примет помощь, а предложение оскорбит. — Как серьёзно. — Сок? Коломбина покосилась закрытыми глазами на протянутый в её сторону стакан, и кивнула. Напиток пах пряностями и ягодами лакка. Как чутко с его стороны. — Хорошо отоспись в Натлане, Капитан. И возвращайся, — напутствовала Коломбина и чокнулась с Капитано. Тот в замешательстве замер, гадая, могла ли Голубка забыть, что он едет в Фонтейн, а не Натлан. Помотав головой, он обошёлся искренним: «Спасибо. И тебе всего всего лучшего, Коломбина». Звон стаканов закрепил пожелания, и оба друга выпили сок залпом. И ягоды лакка, и берёза оставляли после себя густую сладость. Раздался оглушительный «чпок», от которого Капитано повернул голову в сторону стола, как и Арлекино со Скарамуччей, пока Коломбина наклонила голову и улыбнулась самой себе. — Готово! — Тарталья с улыбкой до ушей вытащил из банки нож, с которого стекала вишнёвая вязкая масса, и открутил крышку несчастного варенья. Перед шлемом Капитано пролетела снежинка, которую воин проводил едва заметным движением головы. Коломбина с свойственной ей таинственной улыбкой подняла руку и выставила указательный палец. Снежное творение, приняв предложение, осело на кончике пальца.* * *
— …Вот поэтому я не люблю тебя и подобных тебе должников, — заключил Панталоне, смотря туда, где по другую сторону пробирки должны были быть глаза собеседника. Его голос, после жарких доводов, снова обрёл нотку спокойной усталости, как у человека, у которого всё под контролем. Образец плавным движением кисти Дотторе отодвинулся в сторону, и взгляды мужчин встретились. Выдержав паузу, Дотторе просто произнёс: — В твоём предложении есть одна ложь. — Ты… Ты всё-таки слушаешь, — в несдержавшемся выдохе чувствовалась ирония над самим собой. — Конечно я слушаю, — ответил Дотторе, как заявляют очевидную истину. Панталоне покачал головой и допил вино, пряча в бокале улыбку. Мимо прошла Арлекино, и Дотторе проводил её движением головы. Взгляд оценивающе метнулся к пробирке, и обратно к удаляющейся коллеге. Голубые брови Доктора сдвинулись, и Панталоне, поставив бокал на каминную полку, протянул руку: — Давай я послежу. Дотторе, всё ещё с нахмуренными бровями, посмотрел на протянутую ладонь и кивнул. Со словами «да, так будет лучше всего» уверенно вложил пробирку в чужую руку, накрывая своей, положил к чужому бокалому блокнот с ручкой и с благодарным хлопком по плечу последовал за Арлекино. Предвестница, уже набрав со стола закуски, хотела направиться к Синьоре, но, заметив Дотторе, остановилась. — Арлекино, — приветствовал её Доктор, слегка поклонившись с заложенными за спину руками. В красных глазах держалась сдержанность, которая должна была стать ключом к успешным переговорам. — Дотторе, — изучающий взгляд скользнул по коллеге, а затем чуть дальше него, на Панталоне с пробиркой перед лицом. Если женщина и испытала удивление, оно никак не отразилось на ней. — Снова хочешь предложить сотрудничество? — Да. Я усовершенствовал терапию по улучшению детей. Выживаемость теперь составляет 80%. Со средствами Панталоне содержательные условия пансиона будут на уровне Дома Очага, как и обеспечение среды, благоприятной для психики. — Что взамен? И восемьдесят мало, мне нужно сто. — Доктор не сдержал раздражённое цоканье, что сорвалось с языка. Вдохнув воздух сквозь зубы, он размеренно начал объяснять, но под конец речь всё равно стала быстрой от возбуждения: — Ста процентов не будет никогда, максимум девяносто. Остальные десять приходятся на индивидуальные случаи. Взамен я хочу использовать испытуемых в экспериментах по взаимодействию с источниками куувяки и останками божеств в разном процентном содержании… да, тебе это не интересно. В общем, к концу исследования испытуемые должны уметь использовать сторонние силы без вживления их источника в тело. Арлекино покачала головой, губы растянулись в отвержении. «Выживаемость», «условия, благоприятные для психики», «испытуемые». Так он разговаривал с Крукабеной? Не имеет значения, теперь это дети Отца. — Нет. Холодное и спокойное, это слово стоило больших усилий, чем казалось со стороны. Дотторе сжал челюсть, когда Арлекино развернулась на каблуке и удалилась к сидящей за столом Синьоре. — Недальновидные предрассудки.* * *
— Сожалею. Пробирка не поменялась, — протянул анализ Панталоне. Дотторе, прикрыв глаза, потёр переносицу и принял образец. — Девяносто процентов ещё можно устроить, но зачем, когда она не готова отдавать своих драгоценных детей… А ещё говорят, она хладнокровна. Панталоне предложил Доктору свой бокал, но тот отмахнулся со словами: «Нет, я за работой не пью и не ем». Делец кивнул, вспоминая о принципах коллеги. — Виноват, забыл. Может, послать посредника? Знаешь, чтобы переводить твои страшные термины на нормальный язык. Дотторе не то фыркнул, не то хохотнул со «страшных терминов». — Может. Надо будет сказать срезу, чтоб занялся поиском. Панталоне обречённо уронил голову, чёрные локоны заслонили очки. Всё-таки усталый и раздражённый доктор — подслеповатый доктор. Выпрямившись и расправив плечи, Панталоне поднял Дотторе за подбородок, переводя его взгляд с пробирки на себя. Красные глаза при виде намекающей знакомой физиономии сменили раздражение на запоздалое понимание: — А. О. Благодарю. Задержавшиеся друг на друге взгляды прервала снежинка, что с чувством ритма закрутилась вокруг Докторской кисти, а затем и вокруг пробирки. Проморгавшись, мужчины проследили за маленьким творением, и Дотторе повернулся корпусом к раскрытому блокноту: — Царица-истина, оно меняет цвет…* * *
Синьора кивнула головой в знак того, что она думает над рассказом Арлекино. Длинные пальцы игрались с ярко-красной ягодой смородины. Часть разговора Дотторе и Арлекино она видела издалека и, исходя из того, что она услышала… — Я знаю, Отец всегда мыслит холодно и рационально, но… Ты снова предвзята к нему, Арле. Голос спокойный, почти успокаивающий, и для Арлекино этот мягкий тон наоборот стал красной тряпкой, и она скрестила руки на груди. Слова сложились в сухую, как лёд, речь: — Он хотел использовать детей в экспериментах с Бездной, разумеется я буду против. Синьора беззвучно вздохнула. Дело не в том, что она против, а что она злится от одного предложения Доктора. Женщина согнула руку в локте, рассматривая тонкую кожицу, под которой светилась при свете люстры мякоть. Выдержав паузу, Синьора наклонила голову и взглянула вбок, на Арлекино. — Я могу провести переговоры. — Зачем? — взгляд красных крестов метнулся к Предвестнице, скрывая боль от предложения, чуть не предательства, за немым предупреждением. Синьора, не отводя взгляда, продолжила раскатывать смородину меж пальцев: — Он повысил выживаемость до восьмидесяти, значит готов рассмотреть твои требования. Узнай подробности, что надо будет делать, в чём конкретно участвовать. Всё может оказаться не таким жестоким, как кажется. Коломбина ему помогала… — Я не Мать. Арлекино почти прорычала эти слова, накрывая лицо ладонью и тут же убирая руку с лица, отворачивая голову к горящей разноцветными огнями ёлке. Синьора смолкла. Теперь часть вины за состояние подруги она ощущала и на себе. Как же хочется в такие редкие, но эмоциональные всплески Арлекино раздеть её и посмотреть, до куда добралась чернь. Осталась у оснований плеч? Жадно съела белые ключицы? Или пошла ещё дальше? Красная кожура не выдержала давления и лопнула под подушками пальцев. Синьора, растерев сок, осторожно коснулась угольной руки Арлекино, наклоняясь и заглядывая в застывшее в печальной отрешённости лицо: — Нет. Не Мать. Поэтому ты подготовишь их к «Стуже» так, чтобы они выжили. Губы Отца поджались, и взгляд сфокусировался, стал более присутствующим. Встряхнув головой, Арлекино сняла с себя наваждение. Вдох, выдох, свежая голова. — Да. «Стужа». Тогда можно разузнать все подробности и отдать выбор взрослым детям и тем, у кого голова уже работает… А если Дотторе посмеет… — Синьора кашлянула, останавливая поток чужих мыслей. — Пока что только ознакомимся с предложением. Хорошо? — …Да. Синьора довольно сощурилась и элегантно откинулась на спинку стула. Рука осталась поглаживать чёрные пальцы, рисуя узоры касаниями. Арлекино приоткрыла рот, но передумала и накрыла белоснежное предплечье другой обугленной ладонью. Складка на лбу постепенно смягчилась и исчезла. — Я не хочу ждать полгода Ночь Крестника. — пожаловалась Синьора, театрально вздыхая и склонив голову так, чтобы кудри легли на плечи. Арлекино приподняла уголки губ и ненадолго сжала сильнее чужое запястье: — Я тоже. Заходи завтра вечером в кабинет на чай.* * *
Скарамучча скрежетнул зубами и натянул широкополую шляпу на лоб, бесцельно шагая к бессовестно пахнущей смолой ёлке. Это уму непостижимо, она не могла позвать его. Пусть позовёт ещё раз, раз так надо. — Скарамучча, — имя прозвучало в этот раз у уха, поистине блаженная слепая, не иначе. — Что? — парень запрокинул при развороте голову, выдавая всё раздражение, которое норовило выплеснуться через край. Тихий смех рассыпался без капли обиды, и Сказитель был готов поверить, что она ещё и глухая. — Это тебе, — в хрупких девичьих руках появился фиолетовый цветок, и парень опешил и замер с распахнутыми глазами, когда Коломбина прикрепила его к карману на его костюме, — на языке цветов это значит: «Мы будем помнить тебя всегда». — О-о, да, да, конечно, — Скарамучча закатил глаза, а заметив, как Голубка уходит, поднял брови и крикнул вслед, — Эй, и это всё, блаженная? Юродивая! Оно что, заворожённое? Коломбина воздушным шагом продолжила свой путь, напоследок только помахав ему тыльной стороной ладони.* * *
— Коломби-ина? — выжидающий тон требующе растянул конец имени. Сандроне нахмуренно повела плечами. Шея уже затекла смотреть на неё снизу. Руки были сложены на груди и держали шаль — другую, более светлую чем в начале празднества, и одной Царице известно, когда она успела её поменять. Голос вышел с хрипотцой, — ты там уже четверть часа стоишь с гирляндой. Коломбина улыбнулась, когда услышала знакомый голос, и повернула голову. Лестница, на которой она стояла, опасно качнулась, и Сандроне ругнулась и схватилась за ступеньки, чтобы вернуть это недоразумение из девушки и лестницы в равновесие. Шаль упала на паркет. — Да, думаю, как будет лучше смотреться. Но если ты хочешь побыть со мной, я спущусь. Сандроне фыркнула в ответ и закусила губу, сверля взглядом шаль. Если Коломбина расслабленно присела как птица на жёрдочке, подперев голову рукой, — дура, — то её руки вцепились намертво в ступеньки. — Гирлянда идеальная. Спускайся, Царицы ради, — процедила Сандроне. Свободные одежды Коломбины прошелестели, и та по-земному быстро и ловко приземлилась рядом с Марионеткой. Сандроне сглотнула, напоминая себе, что слабость иллюзорна и нет надобности поддерживать её за талию. Рука сжалась в кулак. Марионетка резко присела и подобрала шаль. Повертев мягкую шерсть в руках, Сандроне пихнула её в живот Коломбины, от чего та в молчаливом вопросе наклонила голову. Перья в волосах качнулись и задрожали в такт. — Тебе. Чтобы не спрашивала, что надеть на чаепития в минус двадцать. Коломбина хихикнула и расправила тёплую ткань, провела пальцами по узорам. На белом фоне искрились вышитые серебряными нитями звёзды, а внимание притягивали разбросанные по импровизированному небосводу большие луны — совсем как те, что были на повседневных одеждах Голубки. Композицию завершали летящие в разные стороны голуби. — Спасибо, — Коломбина шагнула вперёд. — Только не смей рассчитывать на регулярную помощь, Фатуи это не семья и не благотвори… — Сандроне замолкла, когда руки Голубки сомкнулись за спиной, прижимая к оголённой коже шерсть, сразу же начавшей греть жаром. Первой реакцией Марионетки оказалось «замри». Чувствуя, как устройства под областью лба начинают перегреваться, Сандроне поджала губы, но решилась обнять наклоном головы чужое плечо. Коломбина погладила руками спину, шаль мягко задевала шею и шуршала об складки платья. В груди Сандроне словно поселился тёплый сгусток света, лампочка, не предусмотренная создателем и в общем-то не обязательная, пока её не испытаешь на себе. А Коломбина... Коломбина пользовалась редкой, - пока, - возможностью и старалась прочувствовать каждый момент. Терпкий запах машинного масла тоже может вызывать лунную лёгкость. Через несколько секунд Марионетка всё-таки не выдержала и выпрямилась. Привычка и характер, а может гордая независимость или присутствие других взяли своё: — Кхм-кхм, ты можешь выразить благодарность тем, что наденешь шаль, а не будешь молча стоять. Коломбина естественно надела шаль, отвечая понимающей улыбкой.* * *
Скарамучча шёл к столу и рассматривал лепестки фиолетового цветка, который ему прикрепила Голубка к карману. Держится. Фыркнув, парень задрал голову вверх и ускорил шаг, как его окликнули. Опять. Чайльд, обняв перед собой спинку стула, махал ему, заманивая в круг из него и Пульчинеллы с Капитано. Странное сочетание, но ладно. Всё равно делать нечего. Закатив глаза, Сказитель направился к коллегам. Чайльд поддел ногой стоявший в стороне стул, подтянул его в круг и похлопал по сиденью. — Садись, мы тут байки рассказываем. Скарамучча тут же заявил, что ему рассказывать нечего, но всё равно сел на предложенное место. Чайльд, с той же непринуждённой улыбкой, с какой звал в круг нового члена, продолжил слушать рассказ Пульчинеллы. — … И с тех пор её Величество Царица в виде снежинки залетает в дома, чтобы узнать настоящие отношения, без масок, надетых для правителя Снежной. — А, это, — протянул Скарамучча, — даже если это правда, то какой прок? Слишком слащавенькая история получается. Пульчинелла напрягся и насторожил уши, подбирая слова для защиты легенды дорогой столицы. Но Капитано высказался первым: — Учитывая прошлое её Величества, я не считаю, что история слащавая, даже если кажется такой на первый взгляд. Возможно, сказка приукрашена в воспитательных целях. Держать дисциплину в войсках. Для детей это хорошая причина слушаться родителей. — Л-легенде столицы несколько веков, она не может быть слащавой, у неё обязаны быть веские причины и предпосылки! — опомнился Пульчинелла, грозя младшему Предвестнику пальцем, на что тот саркастично закивал, ещё более распаляя старческий гнев. Чайльд встрял, пока была возможность: — Но смысл? Мы ж не ведём себя как следует, и дисциплиной сейчас не пахнет. Тогда вся легенда поддерживается зазря? - воспоминания о сегодняшней вошлебной встрече распаляли в Предвестнике любопытство. — Кхм-кхм! Вот как раз чтобы вели себя, и надо поддерживать! — от ещё одного усомнившегося Пульчинелла расправил плечи и задрал голову. К счастью, ситуацию спасло чувство порядка Капитано: — Если б Царице нужна была дисциплина, таких встреч не было бы. Но, тем не менее, хочу напомнить об уважении к Пульчинелле и принять во внимание его здоровье. Запал, появившийся у кого из вредности, а у кого из любопытства, у всех остыл, а Пульчинелла сложил руки на животе, как делал на общественных мероприятиях: — Благодарю, Капитано. Моё здоровье в последнее время улучшилось. К слову, я отлучусь ненадолго, вы пока выбирайте следующую историю. — Господин Пульчинелла, ну же, не серчайте! — воскликнул Чайльд уходящему альву с протянутой вслед рукой. Тот покачал головой, и добродушно проворчал: — Ну вот ещё. Окно я пошёл открыть, и только! Больно жарко стало. Я не так стар, чтобы таить обиду. Чайльд недоумённым взглядом проводил Пульчинеллу и развернулся обратно в круг. У них оказалось пополнение: Сандроне и Коломбина. Пульчинелла сощурился и заговорщицки улыбнулся снежинке, летавшей уже некоторое время у окна. Придвинув стул в подоконнику, он забрался на него и открыл тяжёлые створки. Те распахнулись, впуская поток холода и вызывая ломающийся крик: - Пульчинелла, ты старый мешок мозгов, закрой окно, холодно ведь! У нас тут некоторые вообще-то босиком ходят! Недовольства Сандроне поутихли, когда альв с усмешкой закрыл окно. На пол снова намело снегу, но от живой снежинки пропал всякий след.* * *
Пурга металась по улицам столицы, петляла по когда-то знакомым всем и каждому площадям, танцевала перед собором, часовой башней, перед окнами Заполярного Дворца. Одна снежинка упорно договаривалась с вьюгой и стремилась в своём уверенном полёте достичь заветного открытого окна, украшенного инеевыми узорами. Ещё один рывок с помощью ветра — и она влетела в тишину зала, в приглушённый синий цвет. — Вот ты где. Женский заботливый голос донёсся из глубины зала. Снежинка пролетела между красным тёмным ковром и искрящимся серебром затуманенным потолком. Задержавшись перед высокой фигурой её создателя на троне, осела на ладони. На лице Царицы появилась улыбка, и она тихо рассмеялась. — Чего только не придумают, чтобы объяснить легенды. — В голосе сквозила нежность, редко показываемая на людях. — Пьеро, ты видел? — Дисциплина им и правда не помешает, — подал голос Шут из тени подле трона. Мужчина в маске склонил голову, терпеливо наблюдая за Царицей и прислушиваясь к звукам. За окном выла вьюга. В коридоре за плотно затворённой дверью никого. Под потолком еле слышно мерцают снежинки, наподобие той, что отдыхает на ладони её Величества. А в голове оживают чужие разговоры, по воле правительницы благосклонно разделённые с ним. - Не представляю, как ты остаёшься серьёзным, — проворковала женщина и отправила снежинку наверх к себе подобным. Не отрывая светло-голубых глаз от переливающейся маленькой пурги, она спросила, — неужели тебе не интересно посмотреть на резвящихся детей, когда они не стараются понравиться и быть послушными? — Так вот кто они тебе. Дети. В голосе нет упрёка. Только задумчивость, попытка понять её Величество. Но такой выбор слов мог позволить себе только Пьеро. Царица повернула голову к советнику, нашла его один горящий в темноте бирюзовый зрачок и спокойно заявила: — Все дети Снежной — мои дети. Шут оставил второй просящийся вопрос на потом. Царица вернула взор к потолку. Снежинка Предвестников уже затерялась в танце сородичей, и лицо её Величества изменилось. Исчезла мягкая расслабленность и лёгкий намёк на тихое счастье. На смену пришла собранность правителя: в решительном остром взгляде, в плавном отточенном движении, когда она встала с трона и повороте головы в сторону Пьеро, привыкшему, что его Царица предпочитает делить жизнь на роли: — Пойдём. Время провести церемонию с Предвестниками.
