El Insomnio

Гонсало слышит сквозь сон свое имя. Он переворачивается в постели, не открывая глаз; подушка под щекой теплая, а по плечам бежит холод из-за сползшего вниз одеяла. Гонсало зовут громче и настойчивее, и он рад бы пошевелиться, но кто-то будто примотал тяжелые гири к его голове, рукам и ногам. — Уже семь утра, — Мануэль, его патрон, говорит где-то совсем близко. — Ты опоздаешь на тренировку. Горячие губы прижимаются к коже между лопаток. Гонсало вздрагивает и сжимает край наволочки в кулаке. — Засоня, — Мануэль шелестяще смеется, гладит его спину, утыкается в шею носом. — Смотри, мне потом опять за тебя заступаться. «Это совсем не нужно», — хочет сказать Гонсало. Мануэль мягко касается его запястья, и Гонсало пытается сжать его ладонь в своей, но хватает пальцами лишь пустоту. И просыпается. *** Сколько Гонсало себя помнит — Мануэль был всегда. Нет, не рядом, но вокруг, во всем, что видит Гонсало перед собой с того дня, как попал в академию — в движении ветра, развевающего флаги с эмблемой клуба над Вальдебебас, в солнечных лучах, освещающих поле и бликующих на поверхности мяча, в голосах тренеров, в гомоне и пении болельщиков на трибунах. Есть какая-то часть патрона и в самом Гонсало — Мануэль едва ли знает, как его зовут, но если захочет, сможет почувствовать биение его сердца. Гонсало не задумывается, просто живет с этим, как с данностью. Присутствие патрона, пока невидимое, но незыблемое, делает его смелым и способным рисковать — это позволяет ему играть лучше, но вместе с тем приносит первые проблемы. — Что, любишь выпендриваться? — Хуан, его товарищ по команде, поднимает сжатые кулаки; Гонсало младше на полгода, но уже несколько раз выходил в старте вместо него, и это не могло его не разозлить. — Думаешь, ты самый крутой? — Я хочу принести пользу клубу, — возражает Гонсало, хотя и трусит немного: Хуан выше него и шире в плечах, и в том, кто победит в драке, сомнений нет никаких. — А ты о чем думаешь? Только о себе? Хуан презрительно морщится: — Точно, выпендриваешься! Я тебе сейчас зубы в глотку вколочу! — Что здесь происходит? — раздается спокойный, мелодичный мужской голос в пространстве над ними, и Гонсало сразу забывает обо всем, даже о том, как делать вдох и выдох. Это первый раз, когда он видит лицом к лицу патрона клуба «Реал Мадрид» — высокого, безупречно одетого, красивого до того, что не отвести глаз, — и сразу понимает с ясностью слепящей, как солнце в погожий день, что никогда не сможет подвести его или изменить ему, что ни для кого больше не найдет столько места в своей душе. Гонсало стоит неподвижно, будто выброшенный из собственного тела куда-то на небеса, к святым и ангелам вроде тех, которые нарисованы над алтарем в маленькой церкви, куда раньше водила его бабушка. Он слушал пение священника и, когда нужно было, опускался вместе со всеми на колени и складывал перед собой ладони, но так и не мог поверить до конца, что ангелы существуют в действительности. Теперь он понимает — существуют, и еще как. Один из них стоит рядом с ним. — У меня от ваших криков заболела голова, — произносит Мануэль Падрос, — не могли бы вы найти другое место? — П-простите, сеньор, — Хуан пятится назад, едва не оступившись, и затем, повинуясь повелительному жесту Мануэля, убегает прочь. Гонсало мог бы последовать за ним, но по-прежнему не может сделать и шага. Какое-то время они с Мануэлем смотрят друг на друга, и Гонсало замечает на губах своего патрона улыбку. — Вижу, ты действительно хочешь быть полезным, — произносит Мануэль и треплет его по макушке; тонкие пальцы путаются в волосах Гонсало, вдоль спины пробегает дрожь, а из головы исчезают все мысли. — Но делай это на поле, а не в потасовках под окнами моего кабинета. — Хо… хорошо, сеньор, — бормочет Гонсало что есть сил. Мануэль, улыбнувшись ему еще раз, уходит. Гонсало щиплет себя за руку до синяков, пока не убеждается, что ему это все не приснилось. *** В Америке в июне, кажется, еще жарче, чем в Мадриде в августе. Кондиционер в номере работает всю ночь, но Гонсало спит плохо — слишком много напряжения из-за матча, слишком много адреналина в крови. Он просыпается рано, немногим раньше шести, когда в коридорах отеля пусто и даже лобби кажется вымершим; не зная, чем себя занять до утренней тренировки, Гонсало плетется к бассейну, проходит под тенью пальм к сияющей ярко-голубым цветом воде и замирает, увидев знакомую фигуру совсем невдалеке от себя. Мануэль, должно быть, только что вынырнул из воды и теперь отдыхает, сидя на бортике; прозрачные маленькие капли сверкают на его бледной коже, как бриллианты, стекают по волосам на шею, скатываются по спине, теряются под тканью плавок. Гонсало отступает и отворачивается, будто увидел что-то неприличное. Мануэль не может его видеть, и Гонсало пользуется этим, почти бежит обратно в номер, как в единственное возможное убежище. — Бассейн здесь очень хорош, — слышит он днем, как Мануэль обращается к Хаби Алонсо, занятому изучением чего-то в своем ноутбуке. — Не хочешь как-нибудь присоединиться? Может быть, утром, до того, как подадут завтрак… — Да, да, — Гонсало не сомневается, что Хаби едва слышит, о чем ему говорят. — Если у меня будет время… Мануэль ждет, не скажет ли тот еще что-нибудь, и, не дождавшись, удаляется. На его лице написано крайнее разочарование; Гонсало пытается перехватить его взгляд, но Мануэль скользит по нему глазами, как по одному из столов или стульев, и проходит мимо. *** — Я очень счастлив, что смог вас порадовать, сеньор Падрос, — репетирует Гонсало перед зеркалом, запершись в своей комнате, — я очень хочу продолжать приносить пользу клубу… и вам. Ему четырнадцать, и они выигрывают юношескую лигу в тот год. Трофей должен быть вручен патрону, как и любые другие, и Гонсало с трудом уговаривает тренера позволить ему прийти тоже. Он — лучший бомбардир в команде, он имеет право хотя бы взглянуть на церемонию, да и тренер, кажется, не особенно хочет с ним спорить. Они приходят к Мануэлю в кабинет — просторный, с огромными окнами, увешанный памятными фотографиями, — и тренер, встав на колено, передает кубок патрону в руки. — Спасибо, спасибо, — произносит Мануэль благосклонно и спрашивает, кивая на Гонсало, — а кого это ты привел? Гонсало делает шаг вперед, еле слыша, как его представляют: что-то вроде «прекрасный нападающий, очень талантливый парень» — сейчас это вовсе не важно, важно только то, что скажет или сделает Мануэль. Репетировал Гонсало из рук вон плохо — слова застревают в горле, но он все же может с грехом пополам произнести заготовленную фразу. Мануэль смотрит на него с вежливой заинтересованностью. Гонсало думает, что его патрон вот-вот должен его узнать. Мануэль его не узнает. — Я тоже рад, — отвечает он и возвращается в свое кресло за столом, подвигает к себе планшет. Похоже, их время вышло, им пора уходить — и Гонсало от этого почти оглушает болью. «Сеньор Падрос!» — хочет выпалить он в какой-то безумной надежде, но рука тренера уже лежит на его плече, разворачивает его к двери, не позволив и слова сказать. Гонсало покидает кабинет на ватных ногах, чувствуя себя так, будто увидел затянувшийся дурной сон. *** Арда спрашивает как-то после тренировки, когда все уже переоделись и расходятся из раздевалки: — Ты что, запал на него? Гонсало делает вид, что не понял. — На кого? — На патрона. Ты как-то странно на него пялишься. Дело не мое, — Арда приглушенно чертыхается, когда у него заедает молния на сумке, — но был бы ты осторожнее. — Почему это? Арда быстро поднимает на Гонсало взгляд и так же быстро отводит глаза в сторону. — Да просто. Слухи разные ходят. Ладно. Зря я это. До завтра. — До завтра, — отвечает Гонсало. Этот разговор он выбрасывает из головы почти сразу — что Арда может знать, в конце концов? Он всего пару лет в клубе, а Гонсало здесь с детства, и Мануэль всегда был с ним рядом, Мануэль — самый лучший, самый добрый и понимающий патрон на свете. Может, есть доля правды в слове «запал» — если бы только Гонсало мог оказаться к Мануэлю ближе, ощутить то нечеловеческое, абсолютное счастье, которое патрон может подарить одним прикосновением… что ж, если Гонсало «запал», ну и пусть. Нет ничего плохого в том, чтобы стремиться всей душой к чему-то настолько прекрасному. Может быть, этот путь не будет легким, но Гонсало, делая шаг на поле, навстречу гудящим трибунам и невыносимо жаркому солнцу, знает, что собирается идти до конца. *** Поражение от ПСЖ ощущается как звонкая затрещина, хоть Гонсало и пытается приободрить себя — такое происходит со всеми, им нужно время, они будут усердно работать, станут еще сильнее и обязательно победят. Но он нуждается в поддержке и утешении, как в глотке воды, просто не может никому об этом рассказать — он ведь уже взрослый, он играет за основу «Мадрида», он должен уметь справляться с такими моментами сам. Он держится, сколько может, ничего не говорит ни Арде, ни Хаби (тот и сам выглядит так, будто его облили холодной водой), а потом встречает в подтрибунке Мануэля, и внутри у него что-то переламывается, и Гонсало решается на то, на что в любой другой ситуации никогда не смог бы решиться. — Сеньор Падрос… — Да? — Мануэль не выглядит взбешенным, скорее поникшим и уставшим; он все еще не узнает Гонсало или делает это с трудом. — Можно обнять вас? — выпаливает Гонсало, не позволяя себе ни задумчивости, ни сомнений. Неслыханная наглость с его стороны: кто он такой, чтобы просить патрона о чем-то подобном, особенно после того, как облажался вместе со всеми? Но Мануэль нужен ему, он был рядом всегда, и он единственный, к кому Гонсало может пойти, перед кем он может показать свою слабость. Ему ведь не нужно многого — пусть до него дотронутся всего на секунду, скажут, что ему не в чем себя винить… Мануэль смотрит на него сонно, будто его только что разбудили и он с трудом осознает происходящее. Потом очень медленно (возможно, Гонсало так кажется) поднимает обе руки, делает приглашающий жест ладонью. — Иди сюда. Гонсало с опозданием понимает, что вот-вот разрыдается от облегчения, но ему уже все равно. Он вжимается лицом в грудь Мануэля и трясется, как попавший под дождь щенок, а Мануэль не выпускает его очень долго, и от ласковых прикосновений его рук становится тепло всему телу, и в этом тепле растворяются горечь и обида, которыми Гонсало еще недавно был переполнен, как старая пузатая бочка с вином из папиного погреба. — Ох, мальчик мой, — негромко произносит Мануэль, поглаживая его затылок, — ты правда очень расстроен из-за этого проигрыша, не так ли? «Я люблю вас, — сказал бы ему Гонсало сквозь слезы, — люблю больше всех на свете». Но им мешает Хаби — возникает где-то поблизости, и Мануэль сразу отвлекается на него. — Все в порядке, — говорит он в ответ на невысказанный вопрос тренера и легко давит Гонсало на плечи, отстраняя. — Помогаю кантерано справиться с его эмоциями. Гонсало не справляется. Вечером он в своем номере мечется на постели, будто у него поднялась температура — у него горит кожа и мысли беспорядочно наскакивают одна на другую, он не может думать ни о чем, кроме Мануэля и каждой секунды их случившейся близости, и от того не может сомкнуть глаз до утра. *** Гонсало двадцать, когда он впервые думает о Мануэле не только как о своем патроне. Его выпускают на замену в кубковом матче, и он забивает победный гол, слышит, как орут и беснуются зрители на трибунах, и в нем слишком много радости, чтобы не поделиться ей — он целует эмблему клуба на футболке, надеясь, что так до Мануэля дойдет хоть малая часть того, что он испытывает в этот момент. Когда они возвращаются в раздевалку, Гонсало еще хочется петь и плясать от счастья, он получает поздравления с первым мячом за главную команду «Мадрида», его дружески хлопают по спине, и даже Анчелотти жмет ему руку, а потом он видит на пороге Мануэля, который быстро обводит всех взглядом, находит Гонсало и направляется безошибочно в его сторону. — Это был ты? — спрашивает он коротко, касаясь лица Гонсало кончиками пальцев. — Ты забил, верно? Гонсало успевает приоткрыть рот — сказать что-то вроде того, как он счастлив оказаться полезным и как хочет продолжать приносить радость своему патрону, — и в этот момент губы Мануэля прижимаются к его собственным. Это намного больше обычного поцелуя; в Гонсало будто вливают через рот чистое счастье, от которого невозможно оторваться и которое заполняет его с ног до головы, захватывает и подчиняет, превращает в кого-то другого, совсем не того Гонсало Гарсия-и-Торрес, кем он был до этого момента. На одном только инстинкте он вцепляется в Мануэля обеими руками, пытается ответить на поцелуй, у него закрываются глаза и подкашиваются ноги, и он только чудом не валится на пол, как оброненная кем-то игрушка. — Ты бы поаккуратнее с парнем, — окликает Мануэля Модрич, — он сейчас в обморок хлопнется. Мануэль обрывает поцелуй — Гонсало зачерпывает воздух ртом, едва не пытается притянуть патрона обратно, но здравый смысл вовремя возвращается к нему, — оборачивается к нему, спрашивает с беззаботной улыбкой: — Неужели ты завидуешь, друг мой? С твоей стороны это не очень-то учтиво! Разве мальчик не заслужил внимания? — Заслужил, конечно, — ответная улыбка Модрича очень странная, неуловимо напряженная, будто его заставляют улыбаться, держа его семью в заложниках. Мануэль отходит от Гонсало, обращается ко всем остальным, нервно потирая друг о друга ладони: — Господа, скажу вам прямо: еще одна такая победа, и меня заберут в психиатрическую больницу прямо с «Бернабеу». Я благодарен вам за то, что вы выиграли эту игру, но прошу вас: пощадите нервную систему своего патрона и своих болельщиков… Он посмеивается, и все понимают, что угрожает он несерьезно; вокруг раздаются шутки и новые смешки, но Гонсало не принимает участия в общем веселье — его сил хватает лишь на то, чтобы опуститься на скамейку и сидеть, глядя прямо перед собой. Он не может поверить, что это произошло с ним; он решил бы, что спит, но таких прекрасных снов не бывает. *** — Я не нужен тебе больше, — спрашивает Модрич после одного из последних матчей в сезоне; Гонсало подслушивает случайно, просто оказавшись невовремя в том же коридоре на стадионе «Севильи», — это так? — Да, — отвечает Мануэль равнодушно. — Ты мне больше не нужен. В команде что-то происходит — непонятное брожение, до поры незаметное глазу постороннего. Гонсало держится от этого как можно дальше. Анчелотти уходит, и появляется Хаби — воодушевленный и энергичный поначалу, совсем скоро он начинает напоминать человека, все силы которого съела тяжелая потеря или неизлечимая болезнь. В прессе пишут о них все больше и больше, но Гонсало ничего не читает и тем более не позволяет себе говорить лишнего. Он делает только то, что требуется от него как от игрока «Мадрида» — исполняет предписания тренеров и врачей, приезжает с командой на матчи, наблюдает за игрой, по большей части со скамейки запасных, не высказывает ни капли недовольства тем, что если и появляется на поле, то на последние пару минут, чтобы потянуть время. Он не в том положении, чтобы роптать и ставить условия — тем более, если усугублять расстройство в команде, это неизбежно навредит Мануэлю. Гонсало сделал бы все, что мог, чтобы что-то исправить, но он не может сделать ничего, и осознание этого угнетает его сильнее, чем все остальное. Мама говорит, что ему нужно быть мудрым и терпеть, папа, напротив, предлагает поговорить с Хаби, но Гонсало, немного подумав, отказывается и от того, и от другого. Он снова идет к Мануэлю — своему патрону, своей незыблемой душевной опоре, единственной живой душе в клубе, которой он может довериться. — Да-да, заходи, — Мануэль сидит в кресле, наполовину отвернувшись к окну, и выглядит глубоко задумавшимся о чем-то печальном; его брови нахмурены, губы сжаты в линию, и Гонсало сразу жалеет, что осмелился его беспокоить. — Что случилось? Только не говори, что кто-то еще и умер. Единственная мысль, которая удерживает Гонсало на месте — очень глупо убегать, если уже пришел. В конце концов, Мануэль согласился его принять, не прогнал прочь с порога — может, есть хотя бы крошечная надежда, что он выслушает. — Сеньор Падрос, — выговаривает Гонсало, не отрывая взгляда от Мануэля, от его точеного профиля на фоне пасмурного осеннего неба, — я… скажите честно, я вам не нужен? Слова появляются сами собой, он хотел сказать совсем не это; он замолкает, испуганный, и ждет, когда на его голову обрушатся проклятия или, что намного хуже, то же непреодолимое безразличие, которое он слышал в голосе Мануэля несколько месяцев назад. — Что? — Мануэль резко поворачивается в его сторону, будто лишь сейчас понял, что рядом кто-то есть. — Что… о чем ты? Нет, он не хочет проклинать или прогонять. Он вообще не выглядит разозленным божеством — скорее уж, таким же человеком, как и Гонсало, только еще более беспомощным и одиноким. Гонсало делает шаг ближе. Говорить внезапно становится очень легко, слова льются сами, как вода из сорванного крана: — Я очень хотел бы принести пользу, сеньор. Я знаю, что у меня нет никаких особенных достижений и что у нас в команде полно игроков, которые куда лучше и опытнее меня. Но я вижу, что у нас что-то не в порядке. И я очень хочу… помочь, просто у меня нет возможности для этого. Просто сидеть и наблюдать за тем, что происходит — это же невыносимо, вы знаете. Мануэль долго смотрит на него. Он видит Гонсало насквозь, видит искренность его намерений — и Гонсало от этого чувствует себя увереннее, расправляет плечи, держит голову прямо. Что-то в его облике забавляет Мануэля, и он усмехается; лицо его при этом оттаивает и смягчается, и Гонсало разрешает себе робко улыбнуться. — Наш тренер совсем забыл про тебя, да, мальчик мой? — Мануэль вновь задает вопрос, на который как будто не нужен ответ. — Не вини его слишком сильно. Ему приходится нелегко, как и любому, кто переоценил себя. Я поговорю с ним. Напомню, что стоит относиться к моим воспитанникам с большим вниманием. Особенно если те, кого ты назвал лучшими и опытными, не считают нужным проявлять себя должным образом. Гонсало несколько секунд не верит в услышанное. Как только он мог сомневаться в своем патроне? Доброта и сострадание Мануэля безграничны, как и его готовность прийти на помощь — конечно, он уже давно видит рвение Гонсало и никогда не отказал бы ему. А может… дело не только в рвении? Гонсало не может не вспомнить о том поцелуе — конечно, Мануэль нередко одаривает отличившихся в матче игроков таким образом (особенно часто достается Тибо — вот только он, черствый человек, почти не отвечает, даже обнимает Мануэля в ответ еле-еле), но вдруг в тот момент не только Гонсало ощутил нечто необыкновенное? Вдруг он мог бы стать для Мануэля кем-то особенным, и Мануэль столь же ясно это почувствовал и решил дать ему шанс? — Спасибо, сеньор! — восклицает Гонсало, не скрывая радости. — Я буду полезен, как только смогу, обещаю! — Конечно, мальчик мой, — отвечает Мануэль очень ласковым тоном, — мы обязательно придумаем, как ты сможешь принести пользу мне. *** После матча с «Эльче» погода совсем портится. Дожди идут, не прекращая, превращая тренировочное поле в месиво из травы и грязи. Гонсало едва не сказывается впервые в жизни больным, чтобы пропустить тренировку — его захлестывает стыд, и он не знает, что будет с ним, если он попадется Мануэлю на глаза. Тот сдержал обещание, Гонсало получил целых полчаса — и не сдержал свое. Он мог спасти игру, сделать счет в их пользу, но несколько раз промазал, а в самой концовке не дотянулся до мяча на каких-то полметра, чтобы отправить его в пустые ворота — и что теперь Мануэль думает о нем? О мальчишке, который требует чаще выпускать его на поле, а сам даже не может толком в створ ударить? «Все кончено, — муторно вращается у Гонсало в голове, пока он идет к машине после тренировки и почти не торопится, хотя его со всех сторон поливает ливнем. — Нужно проситься в аренду или переходить в другой клуб… что угодно, только не мозолить ему глаза». Он хочет, чтобы все это оказалось сном. Чтобы он проснулся, и ему снова было одиннадцать, и он повздорил после игры с Хуаном, и впервые увидел Мануэля, вышедшего разнять их — и сделал что-то по-другому, повернул свою жизнь так, чтобы стать по-настоящему полезным клубу и своему патрону, оказаться достойным носить его цвета, целовать его эмблему — а если повезет, то и его самого. Чувствовать счастье и делиться им с другими — разве он здесь не для этого? В какой момент все пошло не так? Когда он садится в машину, бросает на заднее сиденье сумку и какое-то время сидит, закрыв лицо руками, на телефон приходит уведомление. Номер незнакомый, но Гонсало видит первую строчку, и его пальцы немеют и отнимаются, будто он долго спал в неудобной позе и отлежал сразу обе руки. «Это Мануэль. Тебя не затруднит составить мне компанию сегодня вечером? Я пришлю тебе адрес». Геопозиция — жилой квартал где-то в западном пригороде. Гонсало мучительно зажмуривается, чувствуя, что разговор будет не из приятных. Но избежать его невозможно: за свои необдуманные слова, идиотские поступки и несуразные мечты ему придется ответить сполна. «Конечно, сеньор Падрос, — набирает он подрагивающими руками и включает мотор, — я скоро приеду».