Реакции персонажей.

Анна

Кухня в этот день утопала в золотом свете зимнего солнца, пробивавшегося сквозь окно, которое с улицы было покрыто снежными узорами. А вот большой, деревянный стол был завален мукой, по бокам стояли баночки с нужными ингредиентами: корица, сахар, имбирь, а воздух гудел от пряных, согревающих душу ароматов. Анна, закатав рукава тёмно-зелёного свитера, с видом полководца перед решающей битвой вывалила на стол горку теста. Оно было крутым, песочным и пахло так божественно, что у Лэйн тут же заурчало в животе. – Смотри и учись, – с деловой серьёзностью сказала Анна, присыпая стол мукой. – Первое правило: руки должны быть холодными, а сердце наоборот горячим, ведь без любви и желания, всё твоё печенье, сгорит к чертям. – Она принялась энергично раскатывать пласт, и её движения были точными, уверенными, привыкшими к действию. Лэйн, наблюдая, чувствовала себя посвящённой в таинство. Анна заметила её взгляд и улыбнулась – не своей обычной, чуть дерзкой ухмылкой, а мягкой, домашней улыбкой, от которой в уголках её глаз собрались лучики морщинок. – Не стой как вкопанная, бери формочки! Вон, в том ящике. Только смотри, не перепутай, там есть моя секретная коллекция. Коллекция оказалась сокровищницей: звёзды, ёлочки, полумесяцы, зайцы и… странные, угловатые фигурки, похожие на драконов или грифонов. – Это вклад Дмитрия, – пояснила Анна, рассматривая одну такую зубастую формочку. – В детстве он был уверен, что печенье в виде чудовищ отпугивает реальных монстров. Мама только вздыхала и пекла. И знаешь? – её голос на миг стал тише. – Может, оно и правда работало. Пока она была жива, в доме всегда было безопасно. Она замерла на секунду, глядя на формочку, а затем тряхнула головой, будто стряхивая нахлынувшее воспоминание. – Ладно, хватит ностальгии. Выбирай, кого будем печь. Только предупреждаю, человечков я режу всегда криво, у них вечно ноги отламываются. Чем-то напоминают мне зараженных. – Вот ты сравнила конечно... – прошептала Лэйн, и кухня тут же заполнилась смехом двух девушек. Они погрузились в процесс. Работали плечо к плечу, их локти иногда сталкивались, а пальцы, липкие от теста, нечаянно касались друг друга. Анна рассказывала весёлые истории, и её голос, обычно такой звонкий и требовательный на заданиях, здесь звучал бархатисто и тепло. – Вообще, это вот печенье, – она указала на простое круглое, которое только что вырезала, – Было нашим с Димой предметом охоты. Мама пекла его тоннами, оно было самым простым, песочным, но до жути вкусным. И мы с ним, устраивали рейды. Ждали, пока мама отвлечётся, подползали к столу и воровали по штуке, пока ещё тёплое. Она делала вид, что не замечает, а потом "внезапно" обнаруживала, что печенья стало меньше, и грозила нам ложкой. – Анна засмеялась, но смех её вдруг оборвался, превратившись в тихий, грустный выдох. Она опустила формочку, её взгляд утонул где-то в морозных узорах на стекле. Тишина повисла густая, сладкая и вдруг горькая, как тёмный шоколад. Лэйн поняла. Поняла без слов, почему эта простая домашняя магия была для Анны одновременно и лекарством, и раной. – Анна… – тихо начала Лэйн, но слов не нашлось. Вместо них были действия. Она осторожно, давая ей отстраниться, обняла Анну сбоку, положив голову ей на плечо. Нежно, без давления. Просто чтобы быть рядом. – Знаешь, а у меня человечки получаются ещё кривее, – сказала Лэйн, стараясь, чтобы голос звучал легко. Она взяла со стола кусочек теста и формочку в виде звезды. Анна не ответила сразу. Она просто стояла, обнятая, и смотрела, как неуверенные пальцы Лэйн возятся с тестом. Потом глубоко, с небольшим дрожанием, вздохнула. – Мама… она всегда говорила, что идеальное печенье это скучное печенье, – прошептала Анна, и её голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. – Что все изъяны, это просто отметины жизни. Как шрамы. Они делают каждого настоящим. – Анна, – Лэйн повернулась к ней, не отпуская объятий, и посмотрела ей прямо в глаза, где наворачивались слезы. – Ты здесь. Ты жива. И ты печёшь печенье. Разве это не самое главное, что она могла бы хотеть для тебя? Она взяла руку Анны, всю в муке и крошках теста, и крепко сжала её в своей. – Давай испечём самое неидеальное, самое кривое печенье. И съедим его всё, пока оно тёплое. Взгляд Анны медленно прояснялся. Она кивнула, коротко, сжав в ответ руку Лэйн. А потом, словно сбросив невидимую тяжесть, вытерла тыльной стороной ладони непрошеную влагу с ресниц, оставив на щеке белую дорожку из муки. – Давай. Но только если в глазури будут блёстки. Мама блёстки терпеть не могла, говорила, что это безвкусица. А я их обожала. И они снова погрузились в работу, но атмосфера изменилась. Грусть не ушла, она просто нашла своё место рядом с теплом, став его частью. Они вырезали, смеялись над уродливыми человечками, Анна показывала, как делать "драконью чешую" вилкой, а Лэйн пыталась нарисовать сердечко глазурью и размазала его в невнятное пятно. Когда противни, уставленные их совместным творчеством, отправились в духовку, дом наполнился тем самым волшебным, всепроникающим запахом – запахом детства и памяти. Анна прислонилась к столешнице, глядя на огоньки в духовке. Лэйн обняла её за талию, прижавшись к её плечу. – Спасибо, – тихо сказала Анна, её губы коснулись виска Лэйн. – За то, что не испугалась. За то, что заставила меня…просто печь печенье. Лэйн обернулась в её объятиях. Их лица были так близко, разделяли их лишь облачка муки в воздухе и общий, сладкий запах. Анна смотрела на неё прямо, открыто, без привычных ухмылок. В её глазах теперь горел не только огонь бойца, но и тихий, тёплый свет домашнего очага, который она только что позволила разжечь. – Я бы хотела, чтобы она тебя увидела, – выдохнула Анна. – Мама. Она бы тебе…понравилась. И ты ей. – Она бы гордилась тобой, – прошептала Лэйн. – И твоим печеньем. Даже с блёстками. Они стояли так, обнявшись, пока термостат не щёлкнул, возвещая, что их кривое, неидеальное, самое прекрасное на свете печенье готово. И когда они, обжигая пальцы, разламывали пополам первую тёплую звёздочку, чтобы разделить её, как и положено, с кем-то самым важным, казалось, что запах имбиря и счастья навсегда останется в стенах этого дома, отгоняя любых драконов и залечивая самые старые раны.

Анхея

В гостиной особняка пахло хвоей, воском и старой, древней пылью, поднятой со дна картонной коробки. Лэйн, стоя на коленях, только что извлекла её на свет из огромного шкафа. Это была сокровищница мирного прошлого, уцелевшую чудом. Здесь лежали стеклянные шары с выцветшей позолотой, картонный Дед Мороз с ватной бородой, гирлянды, чьи лампочки, наверное, уже никогда не загорятся, и длинные бусы сделанные самостоятельно из бумаги. В этот же момент, тень упала на разложенные богатства. Анхея стояла рядом, наблюдая. Её пепельные волосы были убраны в привычный тугой узел, а лицо с лёгкими тенями под серо-голубыми глазами оставалось непроницаемым. Она казалась существом из другого измерения, случайно занесённым в этот уютный беспорядок. – Много хрупких предметов, – заметила она, и в её голосе не было привычной сухости, а лишь лёгкая озабоченность. – Они пережили…всё то, что и мы? – Почти всё, – улыбнулась Лэйн. – Поможешь им найти новое место? Анхея молча кивнула. Она взяла протянутый ей первый шар, не самый красивый, с едва заметной трещинкой у петельки. Рассмотрела его на свет, повертела в пальцах, и повесила не на самую видную, но на крепкую ветку в глубине хвои. – Чтобы не упал, – тихо пояснила она. Они работали в спокойной тишине, нарушаемой лишь тихим звоном шаров. Анхея выбирала в основном старые, простые игрушки, вешая их с абсолютной аккуратностью. – Ты знаешь, – начала Лэйн, передавая ей крошечного стеклянного ангелочка, – После нашего знакомства, я порой представляла, как празднуют на Небесах. Наверное, там всё сияет в десять раз ярче. Анхея, держа хрупкую фигурку, на мгновение задумалась. На её губах дрогнуло подобие улыбки, не привычной снисходительной, а далёкой, задумчивой. – Вообще, на самом деле у всех по разному, – произнесла она, и её голос звучал непривычно мягко. – Когда я училась в Школе, нас в Рождество всегда отпускали домой на неделю. Лэйн, передавая ей ветхую серебристую шишку, вопросительно подняла бровь. – И? Как это было? – Говорю же, у всех по разному, – продолжила Анхея, осторожно беря шишку. Её крылья за спиной слегка шевельнулись. – Да и впринципе, когда выросла, стало уже не интересно отмечать. К нам обычно заходили друзья родителей, а я уходила гулять либо с Пилеоном, либо с некоторыми девочками. Во взрослой жизни я не видела смысла отмечать. Но, был случай... Анхея притихла, смотря на того же маленького, хрупкого ангела, и о чем то задумалась. Лэйн встала, и подошла ближе, положив руку на её плечо, заметила, что у возлюбленной мелькнули слезы в глазах. Анхея, быстро вытерла глаза, натянув на лицо подобие улыбки. – Я когда была ещё совсем маленькой, – продолжила она и посмотрела на Лэйн. – Прихожу домой, а в главном зале…стоит огромная ёлка. Настоящая, земная. А рядом родители. Они объяснили, что ёлку нужно наряжать, поэтому мы потратили на это весь вечер. Папа держал меня на руках, и я вешала шары на высокие ветки. Анхея вновь замолчала. Лэйн аккуратно взяла её за руку, и Ангел не отстранилась. Они вместе прошли, и сели на диван, рядом друг с другом. – Мои родители решили устроить праздник похожий на тот, как празднуют смертные. Сами не знали толком, как, но очень старались, – Анхея почти улыбнулась. – Наготовили кучу странной еды. Было какое-то варенье, даже красная икра. Всё такое непривычное. – И что, понравилось? – тихо спросила Лэйн. – Странно, но…да, – Анхея покачала головой, и несколько пепельных прядей выбились из пучка. – Это было очень вкусно. Я наелась так, что даже крылья тяжело было держать, всё время распускались и задевали всё вокруг. Лэйн не смогла сдержать тихого смешка. Анхея фыркнула, но это был добрый звук. – Мама потом даже пела. Какую-то земную песенку. Фальшивила, конечно. Но это было очень мило. По-домашнему. Мы сидели втроём у этой сверкающей ели, кушали эти странные блюда, и было просто хорошо. Она закончила рассказ и снова погрузилась в молчание, но оно уже было другим – не отстранённым, а наполненным моментом. Анхея посмотрела на Лэйн нежно, и придвинувшись, положила голову на её плечо. – На небесах я знала своё место. Хотела стать Серафимом, хотела доказать всем, что чего-то стою в этой жизни. Здесь… я только учусь его находить. Рядом с тобой. Она не ждала ответа. Просто наклонилась и поцеловала Лэйн. Этот поцелуй уже не был прохладным удивлением. Он был тёплым, чуть неуверенным, но бесконечно искренним. Отстранившись, Анхея обняла девушку, и крылья мягко окутали их, как самое тёплое в мире одеяло, под которым так удобно слушать, как за окном падает снег, а в комнате тихо потрескивает камин.

Борис Романов

За высокими окнами особняка, украшенными морозными узорами, медленно синели сумерки, но внутри здания царил золотой, тёплый свет. От массивного камина в гостиной веяло сухим жаром, отчего морозы снаружи казались просто красивой сказкой. Лэйн сидела на диване, поджав под себя ноги в толстых шерстяных носках, и с головой ушла в найденную в библиотеке старую книгу о полярных экспедициях. За окном была своя тихая атмосфера, не считая холода. Борис утром отправился на охоту, оставив особняк под нежным, но железным управлением двух своих любимых женщин. Девушка так увлеклась описанием отчета одного из экспедиторов, что даже не заметила тихих шагов. Лишь когда на её плечи мягко, как падение снежинки, опустилась тяжесть тёплого пледа из овечьей шерсти, она вздрогнула и резко подняла голову. – Ой! Что вы, не стоило беспокоиться, – засуетилась Лэйн, откладывая книгу. – Мне совсем не холодно. Перед ней стояла Люба, маленькая, жилистая, с лицом, испещрённым морщинами-лучиками от постоянной доброй улыбки. В её глазах светилась та самая бездонная забота, которая способна была согреть лучше любого камина. – Да-да, "не холодно", – передразнила она ласково, поправляя плед. – Это пока так кажется, потому-что ты зачиталась. А потом ноги-руки заледенеют, и будешь тут у меня с температурой маяться. Себя с молодости беречь надо, милая. – Просто…вы из-за меня так напрягаетесь, – прошептала Лэйн, чувствуя, как от одного её взгляда внутри всё тает. Люба провела прохладной, но нежной ладонью по её щеке. – Глупости какие. Мне только в радость. Ты мне теперь как дочка стала. А о детях заботятся. Это закон. Я тут ужин собиралась стряпать. Есть пожелания, дочка? – спросила она, отстраняясь и бросая взгляд на окно. Спустя два года после того, как мир с трудом собрался заново, жизнь потихоньку возвращалась в привычное русло. И с продуктами стало легче. Теперь на кухне всё чаще пахло не жестяной банкой и гречневой кашей-размазнем, а настоящей едой. Хотя даже из скудных пайков прошлых лет, Люба умудрялась творить чудеса, заставляя на миг забыть, что за порогом ещё не до конца безопасно. – Давайте я вам помогу! – предложила Лэйн с энтузиазмом, решительно убирая книгу на резной стол. – Ай, ну что ты, девочка моя! Сиди, отдыхай, книжку читай, – замахала на неё руками Люба, но глаза её уже смеялись. – Отказы не принимаются, – Лэйн встала в позу, пародируя суровость Бориса, и надела свои тёплые тапочки в виде медвежат. Старушка вздохнула с наигранным, театральным недовольством, но тщетно пыталась скрыть довольную улыбку. – Ну, раз так хочешь, милая. Пойдем конечно. – Люба взяла девушку под руку, и повела на кухню. На просторной, залитой тёплым светом кухне пахло мятой и готовым тестом. Женщина, надев клетчатый фартук, начала рассказывать, а её руки сами знали, что делать, начиная аккуратно мять тесто, и обваливать его в муке. – Вот смотри, милая, – голос Любы стал тише, задумчивее, а её пальцы, шустрые и точные, будто сами помнили каждый шаг, раскатывали тесто в идеальный тонкий круг. – Моя мама, меня учила: пельмень, он как семья. Всё внутри должно быть крепко, да любовно залеплено, чтоб не развалилось, когда в кипяток бросишь. Испытание жаром выдержать должен, как и любая семья. А начинка… – она щедро положила на край лепёшки ароматную смесь фарша с луком, – Самая лучшая, какая есть. Отборное мясо, да с луком, и специи с любовью. Вкладываешь в него всё самое хорошее, что есть в доме. Люба замолчала на секунду, а её взгляд унёсся далеко-далеко, за стены особняка, сквозь годы. Лэйн перестала лепить, заворожённо слушая. – А уж как мы их лепили… – продолжала старушка, и в её глазах заплясали огоньки, отражая не свет лампы, а давнее пламя свечей и буржуйки. – В канун Нового года, а то и раньше. На дворе, стужа лютая, метель воет, стекла до половины снегом заносит. А в горнице у нас жарко от печи, душисто от хвои да мандаринов, если удавалось достать, все-таки редкость была. Вся родня, от мала до велика, за большим-пребольшим столом собиралась. Дедушка у печи грелся, бабушка тесто месила, мы, ребятня, вокруг да около. И лепили. Штук по сто, не меньше. Она ловко защипнула края пельменя, и в её руках родился, аккуратный пельмень. – И ведь не просто лепили. Смех стоял столбом! Дядька мой, анекдоты рассказывал, а тётка, жена его, песни старинные напевала, мы, девчонки, сплетничали да на женихов заглядывались. Мороз за окном трещит, а у нас тут свой мирок, тёплый, да звонкий. А запах-то по всему дому какой стоял! Мясной, пряный, праздничный. До сих пор помню. Люба выдохнула, и на её морщинистых щеках появился тёплый, чуть грустный румянец. Она протянула Лэйн идеальный пельмень, словно передавая не просто кусочек теста с мясом, а целую эпоху. Девушка взяла у неё из рук готовый пельмень, а потом осторожно, стараясь повторить каждое движение, начала лепить свой. Теперь это был не просто кулинарный процесс. Это было погружение в атмосферу. Она представляла ту самую горницу, смех, треск дров в печи, снежинки на стёклах. И её собственный, чуть корявый пельмешек, вдруг наполнился для неё особым смыслом. Он был её первой маленькой лептой в летопись этого нового, хрупкого, но такого бесконечно дорогого мира, который они вместе отвоёвывали у холода и тьмы. Теперь же, старательно лепя свой пятый, чуть кривоватый пельмешек, так сильно увлеклась, что не услышала тихого скрипа парадной двери, шагов в прихожей и привычного глухого стука, это её возлюбленный снимал тяжёлые охотничьи сапоги. Она заметила его присутствие только тогда, когда сзади, откуда-то из тёплой темноты, её обняли крепкие, уверенные руки. От него пахло морозным воздухом, снегом. Борис молча поцеловал её в обнажённое плечо, чуть выше ворота домашней футболки, а потом опустил тяжёлую, усталую голову ей на плечо, наблюдая, как пальцы залепляют очередной шедевр. – Я думал, жена должна встречать мужа-добытчика у порога, – произнёс он низким, слегка хриплым от холода голосом, и Лэйн почувствовала, как от его слов по её коже пробежали мурашки. На левой руке, лежащей у неё на талии, крупный золотой перстень холодно блеснул в свете лампы. – Я тебе пока и не жена, охотник, – усмехнулась она, намеренно кокетливо склонив голову к его. – Но я здесь леплю наш ужин. Это считается? – Считается, – он выдохнул, и его дыхание согрело её шею. – Даже лучше. Значит, не только встретишь, но и накормишь. Люба, наблюдая за ними из-за стола, лишь хмыкнула, смыкая губы в старушечьей, но безмерно счастливой улыбке. Глаза её светились мягким сиянием. А Борис, запечатав поцелуй на плече Лэйн лёгким укусом, отстранился, и его шаги затихли в коридоре, направляясь к спальне, чтобы скинуть пропахшую дымом и снегом охотничью одежду. Он вернулся, преображённый: в мягкой бордовой рубашке, оттенявшей бледность его волос, и домашних брюках. Не говоря ни слова, он придвинул стул, устроился рядом с Лэйн и, достав очередной кружок теста, включился в работу. Его движения были не столь виртуозными, как у Любы, но уверенными и точными. Когда на доске выстроился последний пельмень, как маленькая белая армия, Люба торжественно понесла их на кухню. Вскоре оттуда донёсся шум кипения, а по всему первому этажу поплыл такой густой, мясной, пряный аромат, что у Лэйн предательски заурчало в животе, а мужчина чуть усмехнувшись, обнял её, прижимая к себе ближе. В запахе готовой еды, чувствовались лавровый лист, душистый перец и что-то неуловимо родное, из детства. – К столу, родные мои! – скомандовала Люба, появляясь в дверях гостиной с огромной дымящейся миской в прихватках. Они устроились в небольшой столовой, где свет от люстры с матовыми плафонами был мягким и золотистым. Посередине стола, на белой скатерти, стояла та самая миска, а вокруг сметана в глиняной чашке, хрустящие солёные огурчики, чёрный хлеб. Борис разлил себе в бокал домашнюю ягодную настойку рубинового цвета, а для Лэйн и Любы налил компот из сухофруктов, тёплый и пахнущий корицей. – Ну как, милая? – с надеждой в голосе спросила Люба, внимательно наблюдая за реакцией Лэйн, когда она попробовала один из пельменей. – Божественно, – выдохнула Лэйн, и это было самым искренним комплиментом. – Я никогда не ела ничего вкуснее. Борис молча положил ей в тарелку ещё несколько пельменей, а его нога под столом нашла её ногу, нежно прикоснувшись. Кушали они неспешно, с наслаждением. Люба рассказывала забавные истории из молодости Бориса, а он, откинувшись на спинку стула и покручивая бокал, лишь улыбался своей полуулыбкой, изредка вставляя реплику, или старался закрыть Лэйн уши, если вдруг истории были слишком уж чуть стыдные для него. После трапезы, Лэйн и Борис помогли Любе унести и помыть посуду, а затем мужчина молча протянул Лэйн руку. Пальцы их сплелись, и он повёл её прочь из кухни, вглубь особняка, по тёмному дубовому коридору, освещённому лишь отблесками из открытой гостиной. Привёл её в их спальную комнату, с высокими окнами, за которыми серебрянная луна освещала всё своим светом. И подвёл к большому старинному зеркалу в резной раме. – Что происходит? – тихо спросила Лэйн, поймав в отражении его загадочную полуулыбку. Борис не ответил, лишь осторожно убрал длинные пепельные пряди с её шеи. Его пальцы, тёплые теперь, скользнули по её коже, вызывая мурашки. Затем из кармана он извлёк маленькую бархатную шкатулку. Внутри, на тёмном ложе, лежало изящное ожерелье – тонкая серебряная цепочка с подвеской из розового кварца, похожего на каплю застывшего зимнего заката. – Помнишь, когда то я рассказал, что хочу дарить украшения любимой девушке, – прошептал он, застёгивая украшение у неё на шее. Камень лег, чуть прохладный, но быстро согревающийся. – Он напомнил мне цвет твоих щёк, когда ты смеёшься. Поэтому, я выбрал именно этот камень. Лэйн замерла, глядя на своё отражение, на камень, светящийся на её коже, а потом резко развернулась и обняла его, прижимаясь лицом к его груди, где под мягкой тканью билось спокойное, сильное сердце. Слова были не нужны. Всё, что она чувствовала, благодарность, любовь, удивление, это передалось в этом плотном, безмолвном объятии. После, пристав чуть на носочки, она не стала ничего говорить. Вместо этого её руки поднялись, ладони легли на его щёки, чувствуя лёгкую щетину и тепло. Она потянула Бориса к себе, и их губы встретились. Это был не страстный, а благодарный поцелуй. Мягкий, тёплый, чуть солоноватый от слёз счастья, что навернулись в её глазах. Руки мужчины скользнули на её талию, прижимая ближе, и поцелуй углубился, стал чуть увереннее, но остался таким же бесконечно нежным. Позже они устроились в большом кожаном кресле у камина. Лэйн сидела у него на коленях, забрав ноги под себя, а он обнял её, прижав к себе как можно крепче. Люба, проходя мимо с понимающей ухмылкой, оставила на столике поднос с двумя фарфоровыми чашками, из которых вился пар, пахнущий мёдом, имбирём и чем-то цитрусовым. Они пили чай, и разговор шёл медленно, лениво, как дым над камином. Говорили о будущем: может, весной разбить у южной стены оранжерею? Или съездить в ту самую долину, что он нашёл на охоте, когда снег сойдёт? Строили планы на предстоящий праздник – первый по-настоящему мирный Новый год. – Хочу, чтобы ёлка была до потолка, – мечтательно сказала Лэйн, оборачиваясь к нему так, что её нос почти коснулся его. – Исполним, – пообещал он, касаясь губами её лба. – Будет много гирлянд и шаров. – А пельменей будем лепить сто штук? – спросила она, и в её глазах отразился огонь. – Даже можем больше, – кивнул Борис, и его полуулыбка стала самой что ни на есть настоящей, широкой и беззащинной. – Будет для нас началом новой традиции. Они сидели так, обнявшись, пока чай не остыл, а угли в камине не превратились в тёплое, багровое марево, отгоняющее за окно всю зимнюю стужу и всё тёмное прошлое. В этой тишине, в этом тепле рождалось их собственное, непоколебимое будущее.

Грег

Воздух на склоне был хрустальным, звонким и отдавал запах хвои и чистым морозом. Лэйн стояла на ровной площадке, и весь её мир сузился до одной доски под ногами и до Грега, который, присев на корточки перед ней, помогал застегнуть крепления. – Не двигайся, принцесса, – сказал он с деловой серьёзностью, регулируя ремешок на её правой ноге. Его пальцы в перчатках были ловкими и уверенными. – Сейчас мы зафиксируем эту ногу намертво, чтобы она не сбежала от тебя в самый ответственный момент. От его близости и концентрации на её ногах Лэйн стало немного неловко. Чтобы отвлечь девушку, Грег заговорил, не поднимая головы. – У тебя, кстати, идеальная стойка для новичка, – заметил он, щёлкая очередной застёжкой. – Сбалансированная. Видно, что у центра тяжести с головой всё в порядке. – Затем поднял на неё глаза, в которых уже заплясали весёлые искорки. – Это редкость. Обычно люди в первый раз на доску встают, как жирафы на коньках. Лэйн фыркнула, и напряжение немного отпустило. – А вот эту левую сейчас подгоним… – он перешёл к другой ноге. – Главное, чтобы не слишком туго, но и не свободно. Они должны быть, как вторая кожа. Ты только посмотри, какой у сегодня цвет этих ботинок, – он провёл рукой по яркому бирюзовому бонтинку. – Прямо как твои глаза, когда ты что-то понимаешь. Загораются таким же светом. Он сказал это так просто, без намёка на пафос, проверяя крепление, и от этих слов у Лэйн по спине пробежали приятные мурашки. Он не просто болтал, он внимательно наблюдал за ней, запоминал детали. – Ну вот и всё, – Грег легко встал, отряхнул снег с колен и протянул ей руки. – Теперь вы с доской единое целое. Осталось только подружиться. Держись. Он взял её за обе руки, развернувшись спиной к пологому спуску. Сноуборд под её ногами теперь ощущался не враждебно, а как часть её самой, странная, но уже не чужая. – Я сейчас упаду, – заявила она, и голос прозвучал слишком громко в этой ледяной тишине. – Абсолютно исключено, – ответил Грег, и его низкий, спокойный голос действовал лучше любого успокоительного. – Пока я тебя держу, ты неприкосновенна. Правило номер один. Ноги чуть согни, представь, что приседаешь. Да-да, вот так, отлично. Он улыбнулся, и на его смуглых щеках проступили те самые ямочки, глубокие, тёплые, искренние. Зимнее солнце, ослепительно яркое, играло в его тёмных дредах и отражалось в карих глазах, полных терпения и тихой уверенности. Медленно, давая ей привыкнуть, отпустил одну руку, потом другую, откатываясь на своей доске чуть назад. – А теперь, просто перенеси вес на переднюю ногу. О-о-очень плавно… Лэйн попыталась. Сноуборд дрогнул, съехал на пару сантиметров, и она, потеряв равновесие, с мягким "ой!" упала в пушистый, нетронутый сугроб. Прежде чем успела расстроиться, Грег уже был рядом, опустившись перед ней на корточки. – Идеально! – воскликнул он, и в его голосе не было ни капли насмешки, только чистый, детский восторг. – Первое падение, это как посвящение. Теперь ты свой человек на склоне. – Он стряхнул снег с её шапки, а затем снял свою перчатку и тёплым большим пальцем осторожно смахнул снежинки с её ресниц. – Ничего не сломала? Только самолюбие? Оно небьющееся, кстати. Его смех, тёплый и бархатный, разносился по склону, и Лэйн невольно рассмеялась в ответ, ощущая, как холодный снег за шиворотом смешивается со странным внутренним теплом. Мужчина помогал ей снова и снова. Его руки, сильные и надёжные, то ловили её за талию, когда она начинала заваливаться, то поддерживали под локоть. Он катился рядом, лицом к ней, легко управляя доской, и не прекращал подбадривать. Когда они сделали перерыв, сидя на огромном валуне у края леса, Грег достал из рюкзака термос. Из него пахло корицей, апельсином и шоколадом. – Мёрзнешь? – спросил он, заметив, как она невольно потирает пальцы в тонких перчатках. – Немного, – призналась она. Не говоря ни слова, он снял свои собственные толстые, тёплые перчатки и бережно надел их поверх тонких, после взял её руки к себе. Его пальцы на мгновение обхватили ладони, согревая. – Запасные у меня есть, не волнуйся. А ты моё главное сокровище, так что, должна быть в тепле. Грег отпустил её руки, и налил ей в крышку-стаканчик дымящегося напитка. Они сидели плечом к плечу, и пили горячий шоколад, смотря на то, как солнце начинает клониться к вершинам елей, окрашивая снег в розовый и персиковый. За их спинами осталась целая вереница смешных падений, восторженных криков и несколько по-настоящему удачных, пусть и коротких, спусков. – Спасибо, – тихо сказала Лэйн, глядя на его профиль, очерченный золотым закатным светом. – Я и не думала, что это может быть так… весело. И не страшно. – Со мной вообще страшного не бывает, – он повернулся к ней, и ямочки снова украсили его лицо. – Только смешно, и очень-очень здорово. Особенно когда видишь, как у кого-то впервые получается. Глаза загораются, вот так… Он посмотрел на неё, и его тёмные глаза стали очень мягкими, очень тёплыми. В них светилась такая искренняя радость за неё, такая нежность, что у Лэйн перехватило дыхание. Тишина вокруг стала звонкой, наполненной биением собственного сердца. – …вот так, как сейчас у тебя, – закончил он шёпотом. Он медленно, давая ей время отстраниться, наклонился. Его губы, тёплые, пахнущие корицей и зимним воздухом, коснулись её уголка рта, затем мягко, но уверенно нашли её губы. Поцелуй был таким же, как и он, неспешным, тёплым, надёжным. В нём был вкус шоколада, восторг от скорости и тихое, беззвучное "я так рад, что ты здесь". Когда они остранились, лбы их ещё касались друг друга. Дыхание сплеталось в одно белое облачко на морозе. – Это… тоже часть обучения? – прошептала Лэйн, чувствуя, как губы её расплываются в глупой, счастливой улыбке. – Самая важная часть, – улыбнулся в ответ Грег, его ямочки стали ещё глубже. – Поощрение за смелость. Теперь ты точно никогда не забудешь эту поездку. Мужчина обнял её, прижав к своей тёплой, надёжной груди, и они сидели так, пока последние лучи солнца не уступили место синим зимним сумеркам, и первые звёзды не зажглись над их головами, как гирлянды на самой высокой ёлке в мире.

Дмитрий

– Пойдём, пожалуйста… – Лэйн упёрла ладони в диван по обе стороны от Дмитрия, нависнув над ним, как самое решительное и обаятельное в мире наваждение. Её глаза, большие и светлые, были полны немой просьбы, а губы складывались в такую жалобную дугу, что противостоять этому было все равно что пытаться остановить Ноа во время готовки на кухне. – Можно ведь просто прогуляться. Зачем именно на каток? – устало спросил Дмитрий, откидываясь на спинку дивана с видом грубого генерала, которого просят сдать крепость без боя. Даже сейчас, в теплых, свободных, зелёных штанах с оленями, и уютном белом вязаном свитере, из-под ворота которого виднелась темная футболка, он выглядел как генерал, который впринципе не знает значения слова "отдых". – Мы столько всего пережили, – настаивала Лэйн, опускаясь на колени умираясь ими в диван, и складывая руки, как в молитве. – Думаешь, коньки это будет что-то посерьезнее той твари с щупальцами, которая утащила Лестера из машины на заброшенной улице? Пожалуйста, Дим… – добавила она заговорщицким шёпотом, пуская в ход всё то, перед чем он устоять не мог. Дмитрий закрыл глаза и тяжело вздохнул. Он выдерживал натиск демоническмх отродий, хладнокровно отдавал приказы в ситуациях, где счет шёл на секунды, но под её взглядом, этим сочетанием детской надежды и женской хитрости, его оборона спадала в пух и прах с катастрофической скоростью. Поэтому уже через полчаса они стояли в прихожей. – Руки выше, – скомандовал Дмитрий, натягивая на непослушную Лэйн еë черное пальто. – Не вертись. Так. Перед самым выходом его взгляд выхватил критическое упущение. – А шарф где? – его брови поползли вниз, образуя знакомую всему отряду суровую складку. – На улице же всего минус 25! Там тепло. – попыталась взбунтоваться Лэйн. – После всех катаклизмов, что мы пережили, не сомневаюсь, – парировал он, уже снимая с вешалки длинный, мягкий шерстяной шарф. – Особенно вспоминая тот случай в Роткове, когда ты провалилась под лёд. Давай-давай, лаборант. Он обмотал шарф вокруг её шеи с сосредоточенностью сапёра, обезвреживающего мину, завязал крепкий, но не тугой узел, а потом, будто случайно, мягко щёлкнул её по носу. – Чтобы неповадно было. Спустя ещё полчаса они сидели на холодной деревянной скамейке у края льда. Воздух звенел от смеха людей, которые наконец-то стали жить мирно, музыки и скрежета коньков. Дмитрий, сжав в руках взятые в прокате коньки, смотрел на них так, будто это были две проблемы в его жизни. – В теории, – начал он, – равномерное распределение веса на узкую стальную полосу должно обеспечивать… – На практике, генерал, нужно просто зашнуровать и попробовать, – весело перебила его Лэйн, уже вставая в своих белых коньках. Она ловко завязала свои шнурки, а затем, не дожидаясь возражений, опустилась перед ним на корточки и принялась завязывать его. Её пальцы, быстрые и уверенные, работали над сложными узлами, пока он сидел, выпрямив спину, и наблюдал за её прищуренной от сосредоточенности мордочкой. – Всё, подъём! – скомандовала она, вставая и протягивая ему обе руки. Дмитрий взялся за них, и она, пятясь задом и слегка подседая, осторожно потащила его за собой. Он встал, покачиваясь, ноги его разъезжались в странных направлениях, но её руки, крепко держащие его за кисти, не отпускали. – Не смотри под ноги, смотри на меня, – прошептала она, медленно откатываясь назад и втягивая его за собой на лёд. Первые метры он преодолел, напрягая каждую мышцу, привыкшую к твердой земле, а не к этому коварному скользкому зеркалу. Лэйн ехала лицом к нему, не отпуская его рук, её глаза смеялись, но в них была и поддержка. – Ты молодец, генерал, – улыбнулась она, когда он, наконец, немного расслабил железную хватку. – Слава богу, никто из подчинённых не видит, – проворчал он, но в его глазах, прищуренных от непривычного ветерка, уже мелькал азарт. – Иначе моему авторитету конец. Представляю реакцию Яна.. Она мягко отпустила одну его руку, развернулась и поехала рядом, теперь их ладони были сплетены. Он двигался всё увереннее, его широкие плечи постепенно расправлялись, а хватка на её руке оставалась такой же крепкой. – Смотри, – сказала Лэйн, указывая подбородком на их отражения в тёмном льду, – Совсем неплохо для первого раза. Он молча сжал её руку в ответ. А потом, когда они завершили круг и снова оказались у их скамейки, он неожиданно не отпустил её к берегу, а мягко потянул за собой в центр катка, где было меньше людей, свободно разъезжая на коньках. – Это как? – удивилась она. – Минуту – коротко бросил он. Остановившись, он повернулся к ней. Его дыхание стелилось белым облачком в холодном воздухе. Он убрал с её лица прядь, выбившуюся из-под шапки, его пальцы, грубые и тёплые, задержались на её щеке. – За ослушание прямого приказа об обязательном ношении шарфа в условиях зимы, – начал он своим командирским тоном, – полагается санкция. Лэйн фыркнула, но не отстранилась. – Какая ещё санкция? И вообще, ты как так спокойно проехал? Вместо ответа он крепко обнял её, прижав к своей шанели так, что щека упёрлась в твёрдую грудную мышцу. Одной рукой он держал за спину, другой мягко прижимал голову Лэйн к своему плечу. – Санкция связана с тем, чтобы ты сейчас постояла в тишине и насладилась атмосферой. – прошептал он, поцеловав девушку в лоб. Она рассмеялась, звук смеха глухо отозвался в его шанели, и обняла в ответ, уткнувшись носом в шерсть шарфа. Они стояли так посреди кружащегося вокруг них мира, островок неподвижности и тепла среди льда и движения. Потом Дмитрий отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть ей в лицо. Суровые складки у его рта смягчились. – Ладно уж, – выдохнул он. – Ещё один круг. Но только один. И ты не отпускаешь мою руку. – Сперва расскажи. Ты действительно умеешь кататься? – спросила Лэйн, отстранясь от него. – Это, конечно, был стратегический секрет… Но… да. Когда Анна была маленькой, я её постоянно таскал на каток. – Его голос стал тише, уносясь в прошлое. – Ей нравилось, что брат, такой большой и сильный, может быть таким же неуклюжим, как и она. Потом она выросла, научилась кататься лучше меня, и… ну, у неё появились другие интересы. А у меня, скорее другие обязанности. Последний раз был, наверное, лет пятнадцать назад, если не больше. Он помолчал, глядя куда-то поверх головы Лэйн, будто видя в морозном воздухе призрак смеющейся девочки в яркой шапке. – Так ты меня обманул! – воскликнула Лэйн, но без тени обиды. Она прижала его руку к своей щеке. – Весь этот спектакль, зачем было притворяться новичком? – Я не притворялся, – его взгляд вернулся к ней, стал ясным и тёплым. – Я просто дал тебе возможность повести меня за собой. А не наоборот. Это приятно, – признался он просто. – Когда ты хлопочешь, ворчишь и завязываешь шнурки… как обычному человеку. А не тому, кто всегда должен всё контролировать. Я осуществил твою мечту, лаборант. И, кажется, немножко свою собственную. – Ну что ж, – её голос дрогнул от нежности. Она поднялась на носки коньков и легонько ткнула его в грудь пальцем. – Раз уж ты понабрался опыта в прошлом, тогда покажи, чему ты научился! Догоняй! Она выскользнула из его объятий и рванула вперёд, озорно оглядываясь. Дмитрий на секунду застыл, глядя ей вслед. А потом на его лице появилось выражение, которого она раньше не видела – чистая, почти мальчишеская радость. Генерал легко оттолкнулся и понёсся за ней. Он догнал её и, не снижая скорости, обогнал, сделав вокруг неё широкий, импровизированный круг, прежде чем снова встать рядом. После чего, приблизился к Лэйн, его руки, тёплые даже через перчатки, легли на её щёки, слегка приподнимая её лицо. Девушка замерла, увидев в его взгляде ту самую редкую, незащищённую нежность, которую он так тщательно прятал за генеральской строгостью. Его губы, обветренные морозом, коснулись её уголка рта, затем скользнули к центру. Это было нежно, почти исследующе, будто он заново проверял границы дозволенного в этом новом, для них совместном мире. Пахло зимним воздухом, и чем-то родным. Потом он чуть сильнее наклонил её голову, и поцелуй углубился. Холод снаружи и жар изнутри создавали головокружительный контраст. Его губы стали увереннее, мягко, но настойчиво прося ответа. Лэйн ответила, приподнявшись на коньках, положив ладони ему на грудь. Сквозь толстую ткань шанели она чувствовала сильное, ускорившееся биение его сердца. Когда оба отстранились, Дмитрий наклонился к ней, и прижался лбом к её лбу, заметно улыбаясь. Этот день они точно запомнят навсегда.

Каин

Держась за его протянутую руку с ледяной кожей и тонкими, аристократичными пальцами, Лэйн легко переступала через сугробы. Её шаги тонули в пушистой белизне, но там, где сугроб был ей слишком высок, Каин, не говоря ни слова, отпускал руку. Его ладони ложились на её талию, и с невесомой, легкостью он поднимал девушку. Он переставлял её через холодную преграду, и в миг полёта она слышала, как его стальные перья, сложенные за спиной, мягко шелестят, касаясь снега. После снова находил руку Лэйн своей, и их пальцы сплетались. Её тёплые, в шерстяной перчатке, и его вечно прохладные, почти мраморные. Ветра не было. Воздух стоял хрустально-прозрачный и беззвучный, будто весь мир замер в лесной тишине. Солнце, низкое и бледное, пробивалось сквозь тёмные узоры елей. В эту их прогулку Каин не стал прятать свои крылья. Они возвышались за его спиной – величественные, пепельно-белые, с перьями, отливавшими на свету холодным металлом. После апокалипсиса люди привыкли к бессмертным, но страх перед ними всё равно остался. Здесь же, в лесу, они были одни. Только они, заснеженные деревья, и безмолвное небо. – Этот лес… напоминает мне наш первый полет, – нарушила тишину Лэйн, её голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. Она смотрела на иней, висящий на ветвях. – Когда ты внезапно исчез, а я ещё метров двадцать падала в воздухе, с мыслью о том, что конечно красиво, но очень больно разобьюсь. Каин закатил глаза, сделав театрально-недовольное лицо, но в уголках его губ дрогнула улыбка. – Во первых, я тебя поймал. Во вторых, почти два года прошло. Неужели будешь припоминать это мне всю нашу долгую, счастливую жизнь, наполненную мучениями? – он произнёс это с лёгкой, привычной насмешкой, но в его голубых, как зимнее небо, глазах вспыхнул и погас тот самый красный свет. – Поверь, на всю жизнь запомню. И не только это, – Лэйн посмотрела на него исподлобья, в её взгляде играл озорной огонёк. Ангел лишь усмехнулся. Его взгляд скользнул к её рукам, которые инстинктивно сильнее затянули шерстяной шарф вокруг шеи, пряча от мороза кончик носа. Она, хрупкая и такая человечески уязвимая, уже вся порозовела от стужи, в то время как его собственная кожа оставалась идеально бледной и равнодушной к температуре. Он не чувствовал холода, бессмертные были выше таких земных невзгод, но всё же надел на себя белую куртку до бёдер. Чтобы соответствовать как он выразился – "эстетике своей ненаглядной". Каин всегда был готов укрыть её не только курткой, но и теплом своего тела, а так же могучими крыльями. – Почему ты решила гулять именно здесь, в глубине леса? – спросил он, их шаги теперь были синхронны. – Судя по моим наблюдениям за последние… ну, скажем, несколько столетий, смертные девушки обычно тащут своих кавалеров в шумные места: парки с гирляндами, кафе с горячим шоколадом, кино с глупыми романтичными комедиями. – Наверное, потому что я не совсем обычная смертная, с учётом того, сколько дерьма в жизни пережила, – улыбнулась Лэйн, прижимаясь к его плечу. – А с тобой… мне комфортно где угодно. – Ты просто думаешь о том, что я не помещусь в зале кино со всем этим? – Он слегка расправил крылья, и тень от них легла на снег огромным узорчатым веером. Его глаза вновь вспыхнули алым на секунду, но не от гнева, а от их игры. – Я бы, пожалуй, закрыл ими половину экрана. Хотя, не только экран, но и тебя от посторонних взглядов тоже. Он остановился и развернулся к ней. Солнце, пробиваясь сквозь ветви, золотило его светлые волосы, создавая нимб. Атмосфера наполняла пространство вокруг них ощущением наконец-то обретенного спокойствия. – Холодно? – спросил он, и его голос утратил все оттенки сарказма, став низким и бархатным. – Немного, – призналась она. Не говоря больше ни слова, Каин сделал шаг. Он обнял еë, заключив в пространство, созданное им самим. Крылья мягко опустились за ней, давая дополнительное тепло. Холод отступил, остался только запах свежего и настоящего воздуха. Каин наклонился, и его ледяные пальцы коснулись её щеки, отведя прядь волос. Его взгляд был полностью направлен на неё, и казался таким, что Лэйн захотелось отвести глаза, но она не смогла. – Ты для меня, самое невероятное противоречие из всех, что я встречал, – прошептал он, и его дыхание не было тёплым, но от него по коже побежали мурашки. – Такая хрупкая, что я боюсь сжать тебя сильнее. И такая сильная, что смогла полюбить отверженного ангела. Ты моя, Лэйн. И он поцеловал её. Его губы были прохладными, но поцелуй сам был пламенем. Неторопливым, глубоким, властным. В нём была вся многовековая тоска и вся обретённая полнота. Он целовал её, словно мог вот вот отпустить, и она исчезнет. А когда она, потеряв дыхание, отстранилась, Каин не отпустил далеко. Его лоб мягко упёрся в её лоб. – Я не исчезну, – тихо сказал он, и это прозвучало как самая священная клятва. – Никогда больше. Куда бы ты ни падала, я всегда буду там, чтобы поймать. Лэйн рассмеялась, и смех её, тёплый и живой, звонко отозвался под сводом его крыльев. Она обняла его за шею, ощущая под пальцами прохладу его кожи и твёрдые мышцы. – Обещание принято, – сказала она, и в её глазах блеснула озорная искра. – Но, тогда проверю это. Быстрым движением она отстранилась, и наклонилась, чтобы набрать полные руки нетронутого снега и, не дав опомниться мужчине, с мягким звуком запустила ему прямо в грудь. Снег быстро рассыпался по белой куртке, а несколько кристаллов, что легкий ветерок поднял вверх, зацепились за его ресницы. Каин замер на секунду, абсолютно неподвижный. Его голубые глаза расширились от чистого, неподдельного изумления. Казалось, за последние несколько столетий в него точно никто не кидался снежками. Затем, медленно, его взгляд поднялся на её сияющее от восторга лицо. В его глазах вспыхнул тот самый красный свет, но на этот раз в нём не было ни капли угрозы, а лишь азарт. – О, так? – прозвучал его низкий голос. – Война объявлена, грешница. Он не стал нагибаться, лишь слегка взмахнул крылом, и мощный поток воздуха поднял с земли целую лавину пушистого снега, которая обрушилась на Лэйн с головой. Она взвизгнула от неожиданности и восторга, отпрыгивая в сторону, начиная быстро лепить новый снаряд. Так начался их шуточный бой, немыслимый и прекрасный. Он, бессмертный ангел, сражался с ней почти на равных, используя не силу, а хитрость и скорость. Уворачивался от её комков с абсолютной лёгкостью, но пару раз позволял ей попасть, просто чтобы услышать её победный смех. Его Лэйн, краснолицая, запыхавшаяся, носилась между деревьями, её следы были беспорядочными, а смех был чистым. – Нечестно! У тебя крылья! – кричала она, прячась за толстым стволом сосны. – Всё честно, и в любви, и в снежной войне, – парировал он, и вдруг его тень упала на неё сверху. Каин спикировал с низкой ветки, не расправляя крылья полностью, и повалил девушку в глубокий сугроб, ловко поймав в объятия так, чтобы падение было мягким. Они рухнули в снежное облако, а вверх полетели миллиард искрящихся брызг. Лэйн хохотала, пытаясь вырваться, но он держал её крепко, прижимая к себе спиной к снегу. Мужчина навис над ней, его светлые волосы падали на лоб, смешавшись с снежинками. Дыхание её было частым, пар клубился между ними. Красный отсвет в его глазах медленно угас, сменившись бездонной, тёплой синевой. – Сдаёшься? – прошептал он, и его голос был густым, как мёд. – Ни за что, – выдохнула она, но её руки обвили его шею, а не пытались оттолкнуть. – Зря, – он наклонился, и его губы, всё ещё прохладные, коснулись её смеющегося рта. Этот поцелуй был другим, весёлым и живым. Он целовал её, пока у неё не перехватило дыхание уже от этого, а не от смеха. Когда они наконец отстранились, он прижал её щеку к своей груди, и они лежали так, глядя на голубое небо между ветвей.

Лестер

Лестер появился не как обычно – не с грохотом распахнутой двери и громкой шуткой на пороге. Он постучал. Тихо, почти вежливо, в косяк её комнаты. Когда Лэйн открыла, он стоял в полной походной амуниции. Его другая куртка была аккуратно перекинута через руку. – Лаборант Лэйн, – начал он с подчёркнутой серьёзностью, делая пальцами у виска нечто среднее между шутливым и официальным приветствием. – Поступило служебное поручение высшей важности. – В это время суток? – удивилась Лэйн, быстро затягивая халат потуже. – Лестер, что-то случилось? – Ага, случилась катастрофа вселенского масштаба, – тут же подхватил он, его глаза блеснули. – Зафиксировано аномально ясное небо и критически низкая вероятность осадков в виде демонов. Требуется гражданский эксперт для оценки ситуации. Но сначала, экипировка. И прежде чем Лэйн успела возразить, он накинул на её плечи свою парку. Она была огромной на ней, ещё тёплой от его тела и пахла дымом, лесом и чем-то простым, вроде мыла. – Э-э, Лестер, ты же сам замёрзнешь, – попыталась возразить она, пытаясь стряхнуть тяжелую ткань. – Я? – он фыркнул, застегивая поверх своего свитера, черную дубленку. – Я в Сибири с медведями в снежки играл. Мне хоть сейчас в одних кальсонах на улицу. А ты, ценный лаборант. Должна быть в идеальных условиях. Это, кстати, тоже по уставу. Пункт "О сохранении мозгов от переохлаждения". Лэйн не могла сдержать улыбки, утопая в тепле и размере его вещи. – Ну, если по уставу… И что в этом уставе сказано про "оценку ситуации"? – А там сказано: выход в поле, визуальный контакт, сбор данных, – он распахнул перед ней дверь в ночь. – Проще говоря, пойдём смотреть на звёзды, пока они не передумали и не ушли в запой. Моя смена, я за тебя в ответе. Их путь вглубь леса прошёл почти в тишине, но на этот раз не молчаливой. Лестер комментировал каждый шаг, но не громко, а шёпотом, как посвящая её в великую тайну. – Смотри, тут лиса пробегала, – он указывал на цепочку лёгких следов. – Наверное, на свидание спешила. А вот эта ель… видишь, как сугроб на ней лежит? Прямо как шапка у нашего генерала. Только не говори ему, а то обидится. – Он и правда похож, – прошептала Лэйн в ответ, и её смешок вырвался облачком пара. – То-то же. Я в нём каждый день шапку узнаю. Вот и думаю, может, он тут ночью в дерево превращается? Их лёгкий, шёпотом перебрасываемый диалог заполнял тишину чем-то живым и общим. На поляне у валуна, пока он разводил костёр, Лэйн, закутанная в его парку, спросила. – И часто ты такие "служебные поручения" для себя придумываешь? – Только для особо важных персон, – не отрываясь от щепок, ответил он. – Которые про созвездия в книжках читают, а в живую, ни разу не видели. Это же преступление. Исправляем. С неожиданной ловкостью он расчистил от снега небольшой участок земли у самого камня, развёл крошечный, почти недымящий костёрок из сухого хвороста, который, казалось, носил с собой на всякий случай. Затем сбросил с плеча свой вещмешок и расстелил на земле поношенное армейское одеяло с вылинявшими шевронами. – Присаживайся. Грейся. Условия, конечно, не люкс, но открытая площадка часть компенсирует. Он достал армейский термос, и две жестяные кружки. Жидкость, что он налил, оказалась не водой, а густым, обжигающе горячим чаем, пахнущим имбирём, мёдом и лимоном. А затем из пергаментной бумаги появились бутерброды, неловкие, щедро намазанные маслом, с толстыми ломтями сыра и ветчины. – Перекус в наше спецзадание тоже входит. У костра, пока они вдвоём пили имбирный чай, разговор шёл иначе. – Странно, – начал Лестер, глядя в пламя. – Раньше в такой тишине только за угрозой прислушивался. А теперь… слушаешь просто тишину. И она звенит. – Как колокольчики, – тихо добавила Лэйн, прислушиваясь. – Именно! – он оживился, как будто она отгадала главную загадку. – Ты слышишь то же самое. А я-то думал, это у меня после взрывов в ушах так звенит. – Не думаю, – улыбнулась девушка. – Это просто мир стал тише. И мы стали его слышать. Он посмотрел на неё через пламя, и его лицо стало серьёзным. – Мы стали, – повторил он. Потом, словно спохватившись, махнул рукой на небо. – Ладно, хватит философии. Видишь тот ковш? Это не просто ковш. По версии нашего отряда, это Кастрюля Вечного Долга. В неё первый наш повар когда-то тушёнку на всех сварил, да так и не рассчитал. Теперь его дух там порции отмеряет. Лэйн рассмеялась, откинув голову назад, и её смех, казалось, поднялся прямо к тем самым звёздам. – А что вон там, возле той яркой? – показала она. – О, это я знаю! – он тут же поднял руку, и его палец вычертил в воздухе сложный зигзаг. – Это Шприц с забытой вакциной. Говорят, если его увидеть, весь год заражение не пристанет. Проверено поколениями бойцов. Ненадёжно, но весело. Они соревновались, кто придумает смешнее название для безымянных скоплений звёзд. Его "Горящий сапог Пилеона" против её "Кошки, разбившей все горшки на небе". В этом смехе, в этой игре, холод отступил окончательно. Когда огонь почти погас, он вдруг спросил, глядя на угли: – А тебе не страшно? Вот так. Со мной. В лесу ночью. – С тобой? – она покачала головой. – Нет. С тобой как раз…безопасно. И не скучно. Он медленно кивнул. Потом его рука легла поверх её на одеяле – осторожно, давая ей время отодвинуться. – Это потому что я, в отличие от той лисы, на свидание без плана не хожу. Цель была показать тебе звёзды. Задача выполнена. А вот побочный эффект… Он не закончил. Просто сидел, держа её руку в своей, а его большой палец медленно водил по её костяшкам. В этой немой речи, в тепле его ладони и в невероятной, выдуманной ими вместе звёздной карте над головой было всё: и шутка, и забота, и тихое, непроизнесённое признание. И его парка на её плечах грела лучше любого слова. – Главное в этом всём, – сказал он уже совсем тихо, почти шёпотом, – что теперь у меня есть с кем эти глупые истории про небо выдумывать. Раньше-то я их только в голове крутил. Он не стал ничего добавлять. Не стал целовать её. Просто сидел, держа её руку в своей, а его плечо было надёжной и тёплой точкой опоры в этой бескрайней, холодной и прекрасной вселенной. И в этой простой, молчаливой близости, под его личными, выдуманными созвездиями, было больше настоящей нежности и романтики, чем в самых красивых словах. Это был его способ сказать самое главное. Без единого предлога.

Ноа

Вытащить Ноа среди зимы, в мороз, и туда, где снега по колено, звучало как миссия невыполнимая. Требовалась особая тактика: не просьба, а вызов, приправленный щедрой порцией лести. – Только ты сможешь меня не потерять в этих сугробах, – сказала Лэйн, закутываясь в шарф. – А то я, со своим восторгом, обязательно сверну не туда. Нужен проводник с холодной головой. Это сработало. Теперь по заснеженному парку, медленно двигалась пара. Лэйн шла первой, оставляя за собой неровный след, и на каждом шагу замирала, будто видя всё впервые. После стольких лет, проведённых в выжженном апокалипсисом мире, где выживание было рутиной, самая обычная зимняя сказка казалась чудом. Девушка ловила ртом снежинки, щурилась на слепящее солнце, отражавшееся в миллионах ледяных кристаллов. – Посмотри, какая красота, – прошептала она, останавливаясь у низко склонившейся ели. Её пальчики в тонких вязаных варежках осторожно провели по ветке, сбивая с неё хрустальные кристалики. Снег рассыпался, заиграв в солнечных лучах. Ноа остановился рядом, скрестив руки на груди, перед этим поправив на носу очки. В его тёмно-синей куртке и чёрной шапке он выглядел как суровый мужчина, но на деле, рядом с ней, старался быть спокойным и держать язык за зубами, чтобы не сказать привычной колкости. – Да, – согласился он сухо. – Но буквально двадцать минут назад, ты из-за созерцания вот такой "белой красоты" чуть не совершила знакомство лица и асфальта. Если бы не я, твой нос сейчас обсуждал бы узоры на тротуаре, а не на иголках. Что в них такого особенного? – Он прищурился, изучая ветку. – Зелёное, колючее. Видел. Много раз. – Тебе не дано видеть прекрасное, – фыркнула Лэйн, но в её глазах плескалась не обида, а знакомое всемогущее терпение. Она повернулась и пошла дальше, нарочито громко похрустывая снегом. Ноа, как истинный, самый настоящий (и несколько замученный) любящий партнёр, разумеется, поплёлся следом. Он сохранял дистанцию ровно в один длинный шаг – идеальную для того, чтобы в любой момент поймать эту неугомонную энтузиастку за капюшон, если она снова решит дружить с землёй. В парке воцарилась тишина, нарушаемая только их шагами. Через пару минут Ноа, не выдержав, нарушил её. – Ты обиделась? – спросил он, догоняя её. Его голос потерял оттенок сарказма, стал проще. – Нет. – Я же слышу, что да. Тебя твоя интонация выдаёт. Она становится тише. Мы не первый год бок о бок, я это выучил, как команду "тревога". – Тебе кажется, – парировала она, не оборачиваясь, но замедлив шаг. Он догнал её, шагнув вперёд и развернувшись, чтобы идти задом наперёд, глядя ей в лицо. – Ладно, ладно. Прекрасное, – произнёс он с преувеличенной, театральной почтительностью, разводя руками. – Невероятное. Восхитительные иголки. Самые зелёные и колючие в этом парке. Довольна? Лэйн не смогла сдержать улыбку. – Ужасно. Ты совершенно не умеешь делать комплименты природе. – Я умею делать комплименты тебе, – парировал Ноа мгновенно, его взгляд стал пристальным и тёплым. – Например, что сегодня ты похожа на эльфа, который заблудился по пути домой и теперь пытается подружиться с каждой сосулькой. Она засмеялась, и он, воспользовавшись её моментом невнимательности, ловко подставил ногу. Лэйн, поскользнувшись, с писком повалилась бы в сугроб, если бы он не поймал её в последний момент, крепко обхватив за талию и прижав к себе. – Вот видишь? – прошептал он у неё над ухом, не отпуская. – Без меня ты бы уже мёрзла в сугробе. А так ты в тепле. Моя логика безупречна. – Ты невыносим, – выдохнула она, но не пыталась вырваться. Наоборот, её руки легли поверх его на её животе. – Зато предсказуем. И полезен. Он медленно развернул её в своих объятиях лицом к себе. Снежинки тихо падали и таяли у неё на ресницах. Ноа внимательно посмотрел на неё, потом на ветку ели у неё за спиной, потом снова на неё. Казалось, в его голове щёлкнул некий переключатель. – Ладно, – сдался он, и его голос стал тише, искреннее. – Я, возможно, недооценил объект. Покажи ещё раз. Что там такого прекрасного? Лэйн, удивлённая, взяла его руку (ту самую, что только что ловко спасла её от падения) и поднесла к той же ветке. Вместе они смахнули снег. Под белой шапкой открылись изумрудные иголки, и между ними, как крошечное чудо, красовалась маленькая, замёрзшая шишка, покрытая инеем. – Смотри, – прошептала она. – Она пережила мороз. И держит снег, чтобы дереву было теплее. И такая же, всё ещё красивая. Несмотря ни на что. Ноа смотрел не на шишку, а на лицо возлюбленной. Потом его взгляд скользнул к их сплетённым пальцам, лежащим на колючей ветке. – Да, – согласился он наконец, и это было лишено всякой иронии. – Прекрасное. Ты права. Просто… иногда мне нужно, чтобы кто-то напомнил, где искать красоту. И прежде чем она смогла что-то ответить, он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был таким же, как он сам, сначала немного колючим от холода, затем стремительно согревающимся, твёрдым и бескомпромиссным в своей нежности.

Пилеон

Мороз в эту ночь стоял такой, что воздух звенел, как хрусталь, и звёзды, не мигая, впивались в черноту неба острыми ледяными иглами. Пилеон шёл чуть позади, чтобы ловить вновь падающую Лэйн, его красные крылья сейчас казались двумя тёмно-бархатными, почти чёрными пятнами на фоне всепоглощающей белизны. Он не мёрз, но каждый его шаг был неохотным, как-будто снег все-таки обжигал его холодом. – Ненавижу это, – пробормотал он, подбирая за собой крыло, чтобы не задеть сугроб. – Всё это белое безмолвие. Оно…неестественное. В Аду есть огонь, шум, движение. А это… как смерть. – Это не смерть, – мягко возразила Лэйн, оборачиваясь к нему. Её дыхание превращалось в маленькое облачко. – Тишина перед новым событиеи. Скоро начнется новый год. Он лишь фыркнул, но продолжил следовать за ней на окраину леса, к открытой поляне. Именно здесь, как она вычитала в старых книгах, лучше всего было видно небо. Когда они вышли из-под теней елей, её дыхание перехватило. Над ними уже начинало твориться чудо. Сначала просто бледно-зелёная дымка на северном горизонте, затем ожив, заструилась, и затанцевала. Беззвучная симфония света, изумрудные ленты, переходящие в синеватый оттенки, и имеющие розовые отсветы. Лэйн ахнула, забыв на миг о всём. Она потянула Пилеона за рукав. – Смотри! Он поднял голову. И замер. Всё его отвращение к снегу, к холоду, казалось, испарилось. Его карие глаза, обычно такие грустные и настороженные, отразили в себе этот неземной танец. В них плескались зелёные и сиреневые отблески. – Следствие магнитной бури, – прошептал он, но в его голосе не было научной сухости. Было что-то, подобное некому восхищению. – Сияние душ, попавших между мирами… так у нас говорили. Или след от крыльев ангелов, несущихся на зов главных Серафимов. Красивая ложь. – А какая правда? – так же тихо спросила Лэйн. Он медленно повернулся к ней. Свет сияния играл на его скулах, в тёмных волосах. – Правда… что это просто энергия. Холодная и прекрасная. Как и всё в этом мире. Но сегодня… – он сделал паузу, словно подбирая слова с непривычки, – сегодня я готов допустить, что это могут быть и следы. Следы от чего-то светлого. Он снял с себя длинный шерстяной шарф – тот самый, что она заставила его надеть, и молча обмотал его поверх её шапки и плеч, создавая тёплый кокон. Его пальцы, задевая нежную кожу, были прохладными, но не ледяными. – Чтобы не мёрзла, пока смотришь на эту красоту, – пояснил он с лёгкой, едва уловимой усмешкой. – Ты же не чувствуешь холода. Зачем согласился надеть шарф? – удивилась она, утопая щекой в мягкой шерсти, пахнущей дымом и чем-то пряным, его запахом. Он не ответил сразу. Вместо этого расправил свои огромные красные крылья, и мягко обволок ими её со спины, как два огромных, тёплых, живых одеяла, отсекая ледяной ветерок, что начинал дуть с равнины. Теперь они стояли в созданной ими атмосфере. – Чтобы быть похожим на тебя, – наконец сказал он, глядя не на сияние, а на её лицо, озарённое неземным светом. – Чтобы иметь оправдание, чтобы стоять здесь, в этом неестественном безмолвии… и не чувствовать себя чужим. С тобой это...не кажется невыносимым. Лэйн почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Она прижалась спиной к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. Они молча смотрели, как небо украшало себя своими светящимися полотнами. – Знаешь, чего не хватает этой картине? – вдруг спросил Пилеон, его голос прозвучал прямо у неё над ухом. – Чего? – Звука. У нас в Аду любое пламя поёт. Шипит, трещит, стонет. А это…слишком идеально. Слишком тихо. Сразу видно, ангелы. И тогда он сделал нечто необъяснимое. Не громко, почти шёпотом, он начал напевать. Не мелодию, а низкое, вибрирующее гудение, похожее на отзвук далёкого колокола или на басовую струну, задетую где-то в глубинах земли. Звук был тёплым, живым, и странным образом он сочетался с танцем сияния, будто давая тихую, первобытную ноту этой визуальной симфонии. Лэйн заворожённо слушала, закрыв глаза. Его способ поделиться своей сущностью, не разрушая красоту, а дополняя её. Когда звук затих, она обернулась в его объятиях, внутри круга из его крыльев. Её руки легли ему на грудь. – Спасибо, – прошептала она. Он наклонился. Его поцелуй был таким же, как и он сам, сначала осторожным, затем глубже, теплея. В нём не было ангельской холодной ясности или человеческого жара. В нём была тьма, которая научилась ценить свет. Тьма, что укрыла её от холода и подарила музыку безмолвному небу. Когда они отстранились, сияние на небе стало медленно гаснуть, оставляя после себя лишь звёзды. – Может, и правильно, что оно не длится вечно, – тихо сказал Пилеон, всё ещё не отпуская Лэйн из объятий. – Иначе бы мы привыкли. Перестали видеть красоту. – Ты будешь водить меня сюда? – спросила Лэйн. – Когда оно снова появится? Он посмотрел на небо, затем на неё. В его грустных карих глазах появилась искорка чего-то похожего на мир. – Если ты обещаешь закутываться в этот дурацкий шарф. И… может быть, научишь меня лепить этих ваших снежных идиотов снеговиков? Чтобы было чем заняться, пока ждём. Должно быть хоть какое-то оправдание всему этому белому безумию. Я буду приводить тебя сюда.

Ян

– Ты моя забавная, – тихо смеялся Ян, наблюдая за тем, как Лэйн, словно пингвиненок, беспомощно переваливается в сугробе. Её попытки выбраться лишь закапывали её глубже, а с её шапки с помпоном, сбившейся набок, сдувало искрящиеся на солнце снежинки. – Ты бы помог лучше, – недовольно фыркнула девушка, убирая с лица белую прядь, прилипшую к мокрой щеке. – Вместо того чтобы стоять и ржать. – А я не ржу, я восхищаюсь твоей целеустремлённостью, – парировал он, скрестив руки на груди. – Ты с каждым движением всё ближе к центру Земли. Может, остановишься? С каждой новой попыткой выбраться она проваливалась всё глубже, и сугроб уже дружелюбно обнимал её по пояс. Поэтому Яну, как самому настоящему защитнику и рыцарю в длинном тёмном пальто, пришлось прекратить спектакль и прийти на помощь своей принцессе. Только вот у его принцессы были свои коварные планы. Как только он подошёл и протянул руку в потертой кожаной перчатке, Лэйн аккуратно приняла её. Сделав вид, что опирается, чтобы подняться, она вдруг резко дернула его на себя. Ян, лишившись опоры, с негромким "Ух!" рухнул рядом с ней в пушистую снежную массу, взметнув фонтан искрящегося пуха. Теперь чистым, звонким смехом, от которого в морозном воздухе клубилось густое белое облачко, смеялась именно она, глядя в его карие глаза, широко раскрытые от подлинного изумления. – Вообще-то, это приравнивается к предательству, – проворчал он, приподнимаясь на локте и стряхивая снег с чёрных, уже посеребрённых инеем, волос. Но в уголках его глаз уже плясали весёлые, тёплые искорки. – Использовать доверие рыцаря против него самого низко. – Обычно ведь говорят, что пара должна быть и в горе, и в радости вместе, – парировала Лэйн с невозмутимым видом, поправляя на нём съехавший шарф. – Так что ты, как настоящий мужчина, просто разделил со мной мою участь. Теперь мы оба тут сидим. Как пара снеговиков. – Ты в курсе, что такие слова говорят во время заключения брака? – поднял он бровь, но не мог скрыть широкой, светящейся улыбки. – Ну, я считаю, что пара должна соблюдать эту традицию всегда, – Лэйн откинулась на снег, раскинув руки и ноги, будто собираясь изобразить снежного ангела. Над ней простиралось бескрайнее бирюзовое небо, редкие облака были подкрашены розовым и персиковым отблеском заходящего солнца. А в груди разливалось теплое, сладкое и щемящее чувство, которого, казалось, в её прошлом не было вовсе. Оно было похоже на первый глоток глинтвейна, обжигающее и бесконечно уютное. Ян легко поднялся, и встал на колени рядом с ней, возвышаясь тёмной, надежной громадой тенью на фоне розовеющего неба. Он снял промокшую перчатку, и его пальцы, холодные от снега, но такие осторожные, коснулись её виска. Грубые бинты, туго обмотанные вокруг ладони и фаланг, шершавой тканью скользнули по её коже, но само прикосновение было бесконечно нежным. Мужчина убрал с её лица растрепавшиеся пряди, заправил одну за холодное ушко, а другую просто отвёл назад. И его взгляд изменился. Вся игривость, всё веселье от их снежной дуэли растаяли, словно иней под дыханием. Его карие глаза, обычно такие внимательные и острые, смягчились, стали глубокими, как лесные озёра подо льдом. В них плавилось и переливалось золото последних солнечных лучей. Он смотрел на неё заворожённо, будто видел не просто девушку в смешной шапке с помпоном, а самое редкое и прекрасное явление этой зимы, или первую звезду на темнеющем небе. – Ты меня как будто хочешь одним взглядом съесть, – тихо проговорила Лэйн, не разрывая зрительного контакта. Её собственное дыхание сперлось, превратившись в маленькое, дрожащее облачко. – Если съем сейчас, что мне делать потом? – его голос стал тише, предназначенным только для неё. – А потом я буду в твоих мыслях. – Опоздала. Ты уже в них. И в сердце тоже. Прямо поселилась, как законная хозяйка. Лэйн медленно, почти благоговейно, сняла свою варежку и тёплыми, уже покрасневшими от холода пальцами, провела по его щеке, обводя знакомый, неровный шрам. Железные скобы обжигали холодом, но убирать руку не хотелось. Наконец, проиграв в этом тихом состязании на выдержку, она потянулась к нему, и её губы, тёплые и чуть шершавые от мороза, мягко, несмело прикоснулись к его губам. Ян ответил без промедления. Он приподнял её, прижав к себе так крепко, что даже через толстое пальто, свитер и её пуховик она чувствовала силу этих объятий и настойчивый, учащённый стук его сердца где-то глубоко внутри. Его руки скользили по её спине, будто пытаясь нарисовать, запомнить на ощупь каждый изгиб, каждую линию, поверх всех этих слоёв ткани. Поцелуй был нежным, но глубоким, согревающим изнутри лучше любого костра. В нём был вкус морозного дня, сладковатый от её бальзама для губ, лёгкая горчинка от его шершавых губ и что-то бесконечно, до боли родное. Когда они наконец отстранились, чтобы перевести дух, над ними уже медленно, но верно небо начинало темнеть. Их дыхание сплеталось в одном причудливом, серебристом облачке, танцующем в морозном воздухе. – Холодно? – тихо спросил Ян, не отпуская девушку, а его нос касался её холодной щеки. – С тобой мне никогда не холодно, – улыбнулась Лэйн. – Но, все-таки, пойдём, принцесса, а то закоченеем тут окончательно, – он вздохнул, но в его голосе не было желания уходить. – Иначе Ноа тогда окажется прав. Ян помог ей подняться, отряхнул с её спины снег своей большой, бережной ладонью. Рука Лэйн сама нашла прорезь кармана его пальто и проскользнула внутрь. В темноте кармана их пальцы встретились и сплелись. Пара пошла по тропинке обратно к дому, к свету окон, держась за руки, спрятанные в одном тёплом кармане, унося с собой в душе смех, поцелуй и сияние только что зажжённых на небе первых зимних звёзд. – В чём он будет прав? – с интересом спросила девушка, – В том, что мы отморозим себе все причинные места, пока выясняем, кто в семье главный предатель, – усмехнулся он, и его смех, тихий и радостный, отозвался у неё в груди.