Сделка.

Замок Ванили был идеальным. Обычно в его светлых залах царили спокойствие и тишина, нарушаемые лишь шелестом пергамента или шагами придворных. Иногда, правда, случалось и такое, что тишина сгущалась, становясь звонкой и тяжёлой, но эти моменты быстро проходили… Однако сегодняшний день чувствовался особым. Пьюр Ванилла, как всегда, сидел за своим массивным столом, размышляя над решениями для проблем королевства. Он старательно выполнял свою работу, чтобы жители были довольны и счастливы. Погружённый в раздумья над очередным указом, он даже не заметил, как перед ним, словно из самой гущи полуденной тени, материализовалась фигура. Он. Лживый Отшельник. — Ванильный Король… На этот раз ты выглядишь особенно уныло. Эти глупые бумажки делают твоё существование лишь печальнее, — голос прозвучал тихо, но ясно, будто шёпот в самой голове. — Мне кажется, тебе стоит наконец повеселиться. Или, может быть… принять ложь. Ты ведь понимаешь: правда, весь этот свет… они убивают в тебе всё настоящее. Даже твоя одежда — она режет глаза своей нарочитой чистотой. — Бесправный Отшельник! — Пьюр Ванилла вскинул голову, и в его глазах мелькнуло не столько удивление, сколько знакомая, изматывающая усталость. — Как ты… Как ты появился? Я изгнал тебя! Я полностью принял правду. Я… я не ожидал, что ты снова осмелишься войти в мою жизнь. — Я всегда возвращаюсь. Я являюсь тебе в кошмарах, но ты предпочитаешь не обращать на это внимания… Почему-то ты отчаянно не хочешь принять истину. Обман… ложь… В них есть своя совершенная свобода. Отшельник наблюдал, как ванильная печенька медленно поднялась. Длинные светлые волосы Пьюр Ваниллы мягко ниспадали на плечи, и в них играл солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна. Почему-то в этот момент ему захотелось запустить в эти пряди пальцы, накрутить их на руку и дёрнуть — не со зла, а чтобы увидеть, как на том идеальном лице появится хоть какая-то искренняя, живая гримаса боли. — Зачем ты пришёл? — голос Пьюр Ваниллы дрогнул, выдав внутреннюю борьбу. — Чтобы снова напомнить мне, что во мне всё ещё есть нечто… тёмное? Могу огорчить: этого «чего-то» во мне больше нет. — Я пришёл с конкретным предложением. Не буду тянуть и скажу прямо: я хочу, чтобы мы с тобой заняли сексем. И если ты согласишься… то я обещаю больше никогда не тревожить твою душу. — Что?.. — Ванилька замер, будто воздух вокруг внезапно стал густым и непроницаемым. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — …А если я действительно соглашусь, то с какой вероятностью ты не обманешь и сдержишь слово? — После этого я исчезну. И… не буду появляться в твоей жизни вновь. Конечно, я могу солгать, — тень скользнула по лицу Отшельника, похожая на улыбку. — Но ты же понимаешь… это было бы уже совсем бессмысленно. И вот... Сознание вернулось к светловолосому обрывками. Он не помнил, как оказался распластан на столе. Холодная полировка дерева неприятно впивалась в спину сквозь тонкую ткань. Его мантия, символ власти и чистоты, была беспомощно откинута, обнажая… обнажая слишком много. Слишком уязвимо. Он почувствовал движение рядом — Отшельник, его тень, с холодной, методичной подготовкой совершала последние приготовления. Мысли Ваниллы метались, пытаясь найти точку опоры в этом кошмаре. Его тошнило. Не от запаха или вида, а от чудовищной абсурдности происходящего: он, Король, лежит на своём же рабочем столе, среди свитков с законами, и готовится… принять часть самого себя, которую больше всего ненавидел. — Ты выглядишь забавно, когда нервничаешь, — голос Лживого Отшельника прозвучал прямо над ним, тихий и полный отвратительного удовольствия. — Очень даже забавно! А представь, что будет, когда я начну… стирать эту святость начисто? Эхе-хех… Вот будет зрелище! И радуйся, что я хоть подготовился. А мог бы и не готовиться — тогда тебе пришлось бы познать настоящую, адскую боль. Но я… великодушен. Голос звучал как скрежет по стеклу. Пьюр зажмурился, но это не помогло. Он почувствовал, как сильная, знакомая рука обхватила его лодыжку. Его собственная рука. Его собственное… Его ногу грубо перекинули через плечо двойника, лишив последних остатков позы и достоинства. И тогда случилось Это. Тот вошел в него, полностью. Не боль в привычном смысле... это было похоже на то, как его собственная, чужая сущность насильственно вливалась в самые границы его бытия, разрывая их изнутри. Воздух покинул его лёгкие с тихим, сдавленным звуком, больше похожим на хрип. Стон вырвался сам, помимо воли, низкий и разбитый. Перед глазами, против его желания, выступили горячие, беспомощные слёзы, застилая идеальный потолок его покоев мутной пеленой. Он увидел над собой лицо Отшельника — своё лицо, но искажённое торжествующей, жестокой усмешкой. — Ну вот… — прошептала тень, и в её голосе не было ничего, кроме ледяного триумфа. — А теперь держись, святой король. И движение начались. Не волна, а прилив. Не ритм, а наказание. Каждое смещение было грубым, точным и лишённым какой-либо милости, будто целью было не удовольствие, а доказательство. Доказательство власти, доказательство лжи, доказательство того, что каждая частица отвращения и боли в теле ванильного короля отвечает ему взаимностью на каком-то глубинном, постыдном уровне. Тишина после первого, грубого движения была хуже любого звука. Она была звонкой и тяжёлой, наполненной только прерывистым дыханием Пьюра и ощущением невыносимого вторжения. Отшельник замер, как бы изучая эффект. Его тень падала на лицо Короля. — Ну? — голос был тихим, почти заинтересованным. — Где же твой свет теперь, Ванильный Король? Где твои речи? Иссякли? Или просто застряли, вместе со всем остальным? Ванилла не ответил. Он смотрел в потолок, в знакомую резьбу по камню, которую видел тысячу раз. Просто узор, — отчаянно думал он. Просто линии. Просто камень. Он пытался раствориться в нём, стать частью холодной, бесчувственной архитектуры. — Не игнорируй меня, — толчок повторился, резкий и демонстративный, вырывая его из укрытия. — Это ведь и тебе принадлежит... Ты чувствуешь? Это же твоя жестокость. Твоё желание всё сломать. Я лишь даю ей… выход. — Молчи… — наконец вырвалось у Ванильки, но это был не приказ, а сдавленный стон, полный влаги от невыплаканных до конца слёз. — О, я не могу! Это же самый интересный разговор в моей — нашей — жизни! — Отшельник наклонился ниже, его дыхание, пахнущее пеплом и старыми книгами, обожгло щёку. — Ты ненавидишь это? Ненавидь. Но скажи честно… разве тебе не надоело? Вечность быть идеальным. Вечность лгать самому себе, что внутри тебя нет этой… прекрасной, тёмной трещины. Ещё один толчок. Медленнее. Глубоко. И ванильный почувствовал не только боль, а что-то иное. Ужасающее знакомство. Как будто эта тьма внутри него откликалась на зов, на болезненный ритм. — Видишь? — прошептал Отшельник, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме насмешки. Что то вроде… извращённой нежности. — Оно узнаёт свой дом. Твоя плоть… она скучала по целостности. Даже такой. — Это не… целостность… — Ванилла выдавил, цепляясь за последний оплот. — Это… порча. — Порча? — Отшельник рассмеялся коротко и беззвучно. — Нет. Это правда. Единственная, которая у нас осталась. Вся твоя святость была построена на отрицании меня. А теперь… — Он снова начал двигаться, и на этот раз эти движения казались еще хуже и жёстче. — Теперь у тебя нет выбора. Ты должен это чувствовать. Каждую секунду. Это я. И это ты. И между нами… — он на мгновение остановился, чтобы вглядеться в залитое слезами и стыдом лицо двойника, — …абсолютно ничего. В этот момент ванильный король понял самое страшное. Он пытался ненавидеть, пытался отстраниться. Но тело… его собственное тело, под давлением этого неумолимого, знакомого присутствия, начало меняться. Боль не утихла, но к ней примешалось что-то невыносимо интенсивное. Жар. Волна глухого, постыдного ответа, поднимавшегося из самых глубин, которые он никогда не смел исследовать. Из его губ вырвался новый звук. Не стон отчаяния. Что-то более прерывистое, влажное. Он резко закусил губу, пытаясь задавить это, но было поздно. Над ним широко и торжествующе улыбнулись. — О да… Тот самый звук. Звук твоего падения. Или… воссоединения? Перестань бороться. Ты же только мучаешь нас обоих. Просто… признай. Признай, что тебе это нравится. Признай, что я — это и есть ты, который наконец-то свободен. Рука — его собственная рука, но чужая в своей уверенности — грубо взяла его за подбородок, заставив встретиться взглядом. В тёмных глазах Отшельника он увидел не только злорадство. Он увидел своё собственное отражение — перекошенное болью, стыдом, и… чем-то ещё. Чем-то, от чего душа заходилась в ледяном ужасе. — Скажи это, — приказал Отшельник, и его толчки стали целенаправленным, неумолимыми, выбивающими последние опоры. — Скажи, что это твоё. И Пьюр Ванилька, раздавленный, разорванный, чувствуя, как последние границы его воли рушатся под напорством этого навязанного, но неотделимого от него наслаждения, прошептал в пространство между ними, обращаясь и к нему, и к самому себе: — Прекрати… Но в этом слове не было силы. Была только мольба. И она звучала как признание. Ему было стыдно за себя. Ему было приятно от такого... это еще больше рушило его. — «Прекрати»? — Отшельник рассмеялся, и в этом смехе звучал звон разбиваемого хрусталя. — Но мы же только начали. Мы только доказали теорему, дорогой король. От противного. И доказательство — неопровержимо. Его движения, прежде методично-жестокие, внезапно ускорились, превратившись не в ритм, а в финальный штурм последней крепости. Это уже не было насилием извне. Это было похоже на то, как сама земля под тобой начинает каменеть и выталкивать тебя на поверхность. Невыносимое давление, не оставляющее выбора. Pure Vanilla больше не мог цепляться за узоры на потолке. Его взгляд затуманился, мир свелся к двум точкам: к горящему, торжествующему взгляду двойника над ним и к катастрофе, нарастающей в самой глубине его существа. Он пытался сдержать дыхание, сжать всё внутри в комок — но это было как пытаться сдержать лавину, закрыв глаза. Это накрыло его не волной удовольствия — волной признания. Чудовищного, окончательного. Его тело вздрогнуло в немом, надрывном спазме, выгнувшись в дугу, и на миг всё внутри ослепительно белым светом смешалось с абсолютной тьмой. это был резкий стон... Отшельник наблюдал за этим с видом ученого, завершившего блестящий эксперимент. Он медленно, почти небрежно отстранился, оставляя ваниль лежать в полной тишине, если не считать оглушительного гула в его собственных ушах. — Ну вот, — произнес он, надевая трусы и поправляя складки на своей безупречной черной мантии с неприличным спокойствием. — И что же ты теперь чувствуешь, «освободившийся» от лжи? Легче? Или всего лишь то… пусто? Ванильный не мог ответить. Он чувствовал. Он чувствовал всё. Леденящую пустоту там, где секунду назад бушевало невыносимое насилие. И странную, липкую, тёплую тяжесть, разлитую внутри. Отшельник склонился над ним снова, но теперь его насмешка была тихой, интимной. — Смотри-ка, — он кончиком пальца, с отвратительной нежностью, стёр с щеки Pure Vanilla непрошеную слезу, а затем провёл тем же пальцем по его нижней губе. — Даже твои слёзы теперь солёные по-другому. И губы… они знают вкус лжи. Мой вкус. И он тебе понравился. Признай. Он выпрямился, глядя на распластанное, дрожащее тело, на разметанные по столу светлые волосы, на взгляд. — Я сдержу слово, — заявил Отшельник, и его голос прозвучал как приговор. — Я уйду. Не буду «мучить твою душу». Зачем? — Он сделал паузу, позволяя каждому слову вбиться, как гвоздь. — Я уже в ней. Каждый раз, когда ты будешь смотреть в зеркало, пытаясь увидеть своего святого короля, ты будешь видеть меня. Каждый раз, когда твой свет коснётся кого-то, ты будешь помнить, как он смешивался со мной. Ты будешь исцелять свои королевства руками, которые помнят моё прикосновение. Он повернулся, чтобы уйти, его силуэт уже начал растворяться в тенях комнаты, становясь прозрачным. — Прощай, ванильный мальчишка. Или… — он бросил последний взгляд через плечо, и в нём светилась абсолютная, бесконечная победа, — добро пожаловать домой. Он исчез. Просто растворился, как кошмар при пробуждении. Ванилька лежал неподвижно. Стол под ним был холодным. Воздух — густым. Всё в его покоях вернулось в идеальный, застывший порядок. Всё, кроме него. Внутри него всё перевернулось. Он поднял руку — свою, прежнюю, сияющую руку короля — и уставился на неё. Она дрожала. Он медленно, с усилием, соскользнул со стола на ноги. Его мантия грузно упала на пол. он выглядел сейчас как обычно, если не считать того что Ванилла был уставшим и покрасневшим от всего этого... Отшельник ушёл. Но он сдержал своё главное обещание. Больше не было нужды являться. Потому что он больше не был снаружи. Он был внутри. И тишина, которая теперь наполнила замок, была в тысячу раз громче любого его голоса. Это была тишина окончательной, бесповоротной правды.