Дарованный

      Холодный ветер острыми иглами пронизывал до самых костей, завывая дикой песней в заснеженной чаще. Каждая снежинка, словно крошечный осколок стекла, неминуемо впивалась в открытые участки кожи Антона, заставляя его невольно ёжиться. Он сиротливо кутался в свою потрёпанную шубу из заячьего меха, плотнее запахивая руками её полы, но та едва ли спасала от пробирающего мороза. Голову окутывал шерстяной платок, дополнительно несколько раз обмотанный вокруг шеи, а обувь на тонкой подошве точно не подходила для пути через сыпучие сугробы. Под ногами хрустел плотный наст, и каждый шаг давался с трудом — ступни утопали в снегу выше щиколоток, затрудняя движения. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, отбивая тревожный ритм, но ни капли не разгоняя кровь и не согревая. Страх — вот что двигало им сейчас, заставляя упрямо идти вперёд сквозь буран, к неминуемой участи.       Йоль. Праздник Зимнего солнцестояния. Для его поселения, к сожалению, это был не только самый тёмный и холодный день в году, но и день древнейшей традиции, существующей ещё с тех времён, когда первые люди заселились на этих землях. Эта традиция навсегда связала их с кентаврами — могучими хранителями их территорий, защитниками от внешних врагов и мудрыми учителями, делившимися знаниями о целебных травах и звёздах. Сами по себе кентавры — народ просвещенный, но мало кому приходился по душе. Они славились своей жестокостью и агрессивным нравом, особенно не переносили людей, кроме тех, что заключили с ними договор. И та традиция заключалась в подношении. В даре, который ежегодно преподносился стаду кентавров — одной омеге. Так вышло, что их род мельчал. Всех омег давно истребили, и когда потомство им стали приносить человеческие особи, ни одной омеги так и не родилось.       Антон — омега. Вот только он был лекарем, почти единственным в их небольшой общине. Его руки, хоть и тонкие, умели творить настоящие чудеса, исцеляя раны и облегчая страдания от боли тяжело раненых или больных селян. Долгое время, начиная с созревания, это давало ему неприкосновенность, когда ты нужен и незаменим, никто не смел даже помыслить о том, чтобы отдать тебя. Но время шло, не щадя никого. Эпидемии и суровые зимы выкашивали жителей поселения, а омег нужного возраста и крепкого здоровья почти не осталось. И этой зимой жребий пал на него.       Дар. Слово звучало так красиво, так торжественно, словно благословение свыше, что снизошло на землю. Но для Антона оно означало худшее — приговор. Приговор, который значил только одно, что ему придётся отдаться каждому кентавру в стаде. Возможно, не один раз. Никто не знал, как долго продержится очередная омега. Чаще всего они умирали, либо во время сношения, либо после родов. Некоторые выживали, однако в деревню не возвращались. Эта мысль леденила душу сильнее любого мороза. Страх сковывал путами всё тело, физически ощущаясь на коже и под ней. Он знал, что кентавры — существа сильные и могучие, с дикой природной страстью. Их тела созданы для выживания, для продолжения рода. А его тело было хрупким, нежным. Даже по сравнению с альфой-человеком, что уж говорить об этих созданиях. Он явственно представлял себе их грубые прикосновения, массивные тела, их — к своему стыду о подобных мыслях — огромные члены, и Антона охватывал дикий ужас.       Сквозь метель вдали чернели очертания жилищ кентавров — огромных, примитивных построек из дерева и камня, умело вписанных в природу. Оттуда приглушённо доносился гул голосов, басистый смех и запахи жареного мяса. Праздник в самом разгаре, как прискорбно, что вместо того, чтобы быть рядом со своей семьёй и на весёлых гуляньях, он вынужден находится здесь. Антона заметили сразу, посреди домов, стоящим одиноко на одной единственной улице, и привели к самому большому строению, похожему на каменные палаты, втолкнули внутрь через гигантскую дверь, которая и с высоким ростом омеги была в половину выше него.       Всё ощущалось громадным по сравнению с омегой, будто бы крохотная букашка попала в дом человека. Разница, конечно, не столь огромна, как если бы жилище принадлежало великанам, и всё же. Внутри оказалось блаженно тепло, пахло дымом, травами и кентаврами. Этот запах казался особенным — смесью земли, свежего сена, сильного мужского феромона и чего-то дикого, животного, но при этом удивительно притягательного. Десятки пар глаз уставились на него, пришпиливая, как бабочку, к месту. Высокие, широкоплечие, с мощными конскими крупами и хвостами, они выглядели устрашающе. Взгляды походили на оценивающие, изучающие с головы до пят. Омежья сущность Антона невольно сжалась от страха, готовая в любой момент спрятаться и исчезнуть. Прицельное внимание нервировало, но омега робко приподнял голову выше, не желая раболепно смотреть в пол.       Тело била крупная дрожь не только от холода, до сих пор не покинувшего Антона, но и от панического ужаса. Хотелось обнять себя руками и убаюкать, как мама делала это в детстве, успокоить, внушая иллюзорную безопасность. Он стоял посреди огромного зала, окружённый чужими, могучими существами, и чувствовал себя совершенно беззащитным. Взгляд метался от одного кентавра к другому, ища хоть какой-то знак доброты или сочувствия, но видел лишь голодный интерес.       И тут омега заметил его.       Этот кентавр сидел, подогнув под себя ноги, на возвышении, чуть в стороне от общего пиршества, и его взгляд, казалось, намертво прикован к Антону. Он был выше и шире остальных, с волосами цвета воронова крыла, которые красиво оттеняли его бледное, удивительно аристократическое лицо. Глаза — голубые, прозрачные, как лёд, но при этом глубокие и проницательные — смотрели на омегу с какой-то странной смесью любопытства и понимания. От него исходила аура силы и власти, несомненно — то был предводитель их общины.       Арсений. Имя, которое Антон не раз слышал в рассказах старейшин, всегда произносилось с благоговением и уважением. Он почитался как мудрый и справедливый, но при этом безжалостный в бою вождь.       И теперь сей достопочтенный кентавр смотрел на него.       Антон ощутил, как сердце пропустило удар. Взор Арсения был настолько подчиняющим, что он не смел отвести глаз. В этом взгляде не было той голодной похоти, что плескалась в глазах других. Было что-то иное. Что-то, что заставило дрожь немного утихнуть.       Арсений медленно поднялся с места, последовательно вставая на каждое копыто. Движения у альфы плавные и грациозные, несмотря на крупное лошадиное туловище, он степенно обошёл возвышение и направился прямо к Антону. Каждый его шаг отдавался звонким стуком копыт о каменный пол, и этот звук, казалось, заглушал весь прочий шум в зале. Взгляд каждого присутствующего был прикован исключительно к ним двоим.       Подойдя к Антону, Арсений остановился всего в нескольких шагах. Он был так огромен, что омега чувствовал себя совсем крошечным рядом с ним. И этот запах, у Арсения разительно отличался — он намного сильнее, чем у других — смесь хвои, морозного воздуха и чего-то необъяснимо притягательного, что заставляло Антоновы омежьи инстинкты отзываться благоговейным трепетом.       Кентавр протянул свою руку, широкой ладонью, но осторожным движением, он коснулся румяной щеки Антона, и от внезапного прикосновения вверх по телу омеги пробежала волна тепла. Неожиданная нежность, вместо грубости, сбивала с толку, но была так необходима, что он, наконец-то, готов расслабиться впервые за последние несколько суток.       — Ты дрожишь, маленький, — голос Арсения глубокий, бархатный, словно рокот далёкого грома, и такой чарующий, что хотелось укрыться этим саваном безоговорочной веры. В нём не наблюдалось угрозы, только мягкое сочувствие, Антона подкупало это. — Не бойся.       Он обнял омегу, присаживаясь на передние ноги и прижимая того к своей мощной груди. Антону тепло его тела, запах, который теперь казался ему не пугающим, а обволакивающим и успокаивающим, запали в душу. Очень странная ситуация, для него ни один альфа ранее не ощущался так. Впервые за долгое время он действительно мог сказать, что в безопасности. Словно огромный, надёжный щит укрыл его от всех бед, загораживая со всех сторон.       — Мой, — произнёс Арсений, и это слово прозвучало как приговор, но не для Антона, нет, а для всех остальных. Омега вздрогнула, и его дыхание участилось. В голосе альфы прозвучали самые настоящие собственнические нотки, которые заставили других кентавров окончательно отвести взгляды. Заявление прямое и не подлежащее оспариванию — нечто невообразимое, так не бывает, не с первого взгляда. Но верить хотелось в лучшее.       Подняв голову, Антон посмотрел в его кристальные глаза и увидел, как в них горел огонь, направленный не на него, а на весь остальной мир, который мог бы попытаться покуситься на его дар. До омеги медленно дошло, что теперь он избран этим могучим предводителем, альфа имел полное право на всё, даже лишить своё стадо единственной омеги.       Арсений аккуратно поднялся и, взяв того за руку, повёл прочь из зала, оставив позади изумлённых и разочарованных кентавров. Они прошли по коридорам, освещённым факелами, омега шла, забавно держась за чужую ладонь — пришлось достаточно высоко поднять руку для этого — и вошли в просторную, но, что удивительно, уютную комнату. Здесь оказалось ещё теплее, чем в главном зале, горел камин, потрескивая поленьями, и на полу лежали мягкие шкуры вместе с кучей подушек, обшитых различными узорами.       Аккуратно усадив Антона на одну из шкур, Арсений опустился рядом, присев на все ноги, как огромный кот. Теперь они находились примерно на одном уровне. Он взял в свои ладони холодные кисти рук Антона и начал согревать их дыханием, осторожно сжимая в лодочке.       — Ты замёрз, — сказал он, подмечая лёгкую синеву чужих губ и общую бледность кожи, за исключением скул — на них продолжал играть румянец, то ли от ветра на улице, то ли от смущения, — я принесу тёплого отвара.       Уйдя всего на несколько мгновений, альфа вскоре принёс дымящуюся плошку с ароматным травяным чаем, который мгновенно согрел Антона изнутри, придав телу чуть больше бодрости. Следом он снял с него промокшую шубу, осторожно развязал завязки и помог стащить её. Под ней Антон был одет только в тонкую льняную рубашку и штаны, чему немало ужаснулся кентавр, хмуря и без того низко опущенные брови.       Арсений внимательно осмотрел омегу, в основном на наличие возможных повреждений — в конце концов, тот долго пробирался через лес — но альфа испытывал и другой, более личный интерес. Его глаза скользнули по тонкой шее, по ключицам, выглядывающим из-под ворота, и по до сих пор дрожащим рукам.       — Ты очень хрупкий, — мягко произнёс он, вот только непонятно, в каком ключе — удовлетворяло ли это альфу или наоборот, не вызывало восторга. — Тебя нужно оберегать.       Антон не мог произнести ни слова, губы словно слиплись между собой, мешая говорить. Он ошеломлён, буквально сбит с толку, но в то же время чувствовал себя защищённым. Он испытывал то, о чём мечтала любая омега — надёжность от альфы.       — Я не собираюсь делить тебя ни с кем другим, — он ласково погладил его по волосам, ощущая под пальцами спутанные пряди, — ты будешь моей единственной омегой.       Эти слова лились патокой, как бальзам для израненной души Антона. Он не должен будет отдаваться всем. Он будет принадлежать одному, и хотя бы за это омега уже благодарен высшим силам. И этот один — Арсений.       — Ты не будешь… — начал Антон, но не смог закончить фразу, наверное, это выше его возможностей.       — Я не причиню тебе боль, — но Арсений понял его без слов, по запаху определяя волнения омеги, — я буду осторожен и нежен. Буду ждать, пока ты сам не захочешь меня.       Этот ответ искренне удивил Антона. В ожидании принуждения, дикой страсти и боли получил совершенно иное — Арсений предлагал выбор, чуткость, терпение.       Он провёл оставшуюся часть ночи, сидя рядом с Антоном, вещая ему о своих землях, о звёздах, о нескончаемом множестве древних легенд, которые знал сам и которые слышал. Голос казался гипнотическим, а истории — увлекательными настолько, что Антон слушал, словно зачарованный, и постепенно страх отступал, уступая место любопытству и зарождающейся симпатии.       Утро встретило их в этой же комнате, у потухшего камина. Антон не помнил, в какой момент уснул, лёжа на шкурах, прижавшись к горячему боку Арсения, но пробудился от ощущения лёгких поцелуев на своей шее, щекочущих тонкую кожу.       — Доброе утро, мой маленький, — шёпот Арсения звучал совсем рядом с ухом омеги, и его голос насквозь пропитан нежностью, от которой у Антона по телу пробежали мурашки. И он отчётливо ощущал кожей улыбку на чужих губах, пока альфа не отстранился.       Следующие несколько дней прошли в заботе и ласке, ведь Арсений не торопил его. Ему нравилось ухаживать за омегой: он кормил Антона вкусной едой, отбирая только самое лучшее, поил целебными отварами, гулял с ним по заснеженному лесу, сажая верхом на себя — чего обычно ни один кентавр не позволял, считая подобное оскорблением своего достоинства — и показывая скрытые тропы и редкие растения, которые выживали среди бесконечных сугробов. Рассказывал ему о своих обычаях, о своей жизни, о своих мыслях. О том, что для кентавров это невиданный дар — повстречать избранного, тем более из другой расы, отчего Арсений поклялся беречь омегу как зеницу ока. И Антон, в свою очередь, делился с ним своими знаниями о травах и болезнях, о жизни в поселении. Даже поведал о том, как боялся, пытаясь избежать подобной участи, не в обиду сказанное альфе, но Антон ни за что не хотел оказаться здесь. Однако вот как вышло.       Их связь росла с каждым днём, Антон вскоре начал доверять Арсению, проникся его ненаигранной добротой, стал чувствовать себя рядом с ним уютно и безопасно. Уже не мог и помыслить о том, чтобы находиться с кентавром порознь — вечно обнажённое статное тело манило своим жаром и крепкими, но мягкими объятьями. Он видел, как Арсений смотрит на него — с обожанием, с ласковым снисхождением и с желанием, но с тем, которое было контролируемым, ощутимо терпеливым. Альфа не давил, довольствуясь обычным контактом кожи с кожей, даже не пытался поцеловать, ведь шанс спугнуть омегу был столь велик, что на риски он идти не хотел. То, что Антон ещё неискушён да нецелован, стало понятно сразу.       Иногда Арсений просто боялся за тщедушного — по его меркам — омегу. Разглядывая тонкое тельце, впервые задумывался, насколько кошмарно соитие с этим прекрасным существом. Омеги у кентавров были крепкими, почти такими же как альфы, но то было раньше. О хрупкости человека они не сильно беспокоились, принимали во внимание, чтобы не причинить сильных увечий, но не более. Теперь же Арсений переживал за своего избранного, вот только хотел от этого не меньше.       Однажды вечером, когда они расположились у камина, Арсений невзначай взял его руку, медленно перебирая пальцы.       — Готов? — спросил он тихо, его голубые глаза смотрели прямо в душу Антона. — Я не буду настаивать, если ты не хочешь.       Антон на мгновение замер в нерешительности. Тело определённо отзывалось на любую близость Арсения, как и его омежья сущность жаждала этого соединения, потому он больше не боялся. Готов доверить ему всего себя: и тело, и душу, и разум. Массивное конское туловище не могло не внушать страх, однако на омегу влияло иначе. В голове мысли крутились лишь вокруг одного — каким образом это произойдет и каково будет Антону под кентавром.       — Да, — раздался тихий шёпот, голос дрожал, но уже не от страха, а от предвкушения. Запах омеги усилился, будто в подтверждение его слов.       Арсений улыбнулся трогательно, нежно, излучая всем своим видом любовь и понимание. Осторожно поднял Антона на руки и отнёс на мягкие шкуры, решая начать с ненавязчивой прелюдии.       Медленно обсыпая нежными поцелуями тонкую кожу, старался исследовать каждый доступный участок с неподдельным жаром. Его губы ласкали уста Антона, чередуя поцелуи с касаниями языком. Вылизывал шею, ключицы, заводясь от этого плавкого тела сильнее, и несдержанно прикусывал кожу от неутолимой жажды по омеге, спускаясь всё ниже и ниже. Антон стонал, выгибаясь дугой, как упругая веточка, под его прикосновениями, чувствуя, словно он оживает, наполняясь жаром изнутри.       Арсений медленно раздевал его, снимая каждый предмет одежды с благоговейной осторожностью, словно Антон являлся для него самым хрупким и драгоценным сокровищем. Большими ладонями гладил шелковистую кожу омеги, вызывая волны мурашек и сладких ощущений. Этим рукам хотелось отдаться, огрубевшие пальцы с нажимом проходили по соскам, щипая их, скользили к животу, очерчивая его в самом низу и массируя поджавшиеся мышцы. Альфа стискивал мимоходом талию, чуть ли не сжимая её в полный обхват, от вида чего у омеги сладко стянуло внутри.       Антон остался полностью обнажённым, и Арсений внимательно осмотрел его фигуру, словно изучая диковинную вещицу. В глазах альфы читалось неприкрытое восхищение — растянутое на плотных медвежьих шкурах тело, резко контрастирующее мраморной кожей на них, очаровывало своей красотой. Он бы мог любоваться вечность этой омегой, что так невинно пыталась частично прикрыть наготу, смущаясь, но вожделея не меньше.       — Ты прекрасен, — прошептал Арсений.       Пришло время подготовки. Альфа желал, чтобы всё прошло как можно легче для Антона, оттого растяжкой тесного девственного лона он решил заняться здесь, на удобной лежанке, ведь для сношения это место не подойдёт. Он ненадолго отлучился в соседнюю комнату и принёс небольшой сосуд с тёплым, ароматным маслом. Опустившись подле омеги, нетерпеливо ёрзающей по меху, Арсений огладил разгоряченное бедро Антона, отводя его в сторону и аккуратно нанося на свои пальцы масло. Он медленным и выверенным движением стал вводить их в узкое отверстие Антона. Пальцы по одному проникали внутрь, и Антон вздрогнул от неожиданности, но кентавр тут же успокоил его, целуя и шепча нежные слова.       — Расслабься, мой маленький, — его голос был успокаивающим. — Я буду очень осторожен.       Один палец. Затем два. Арсений двигался медленно, терпеливо, давая Антону привыкнуть сильнее, расслабиться. Он массировал его внутри, загоняя пальцы уже по костяшки, растягивая, подготавливая его тело к тому, что должно было случиться. Омега стонал звонко и протяжно, его тело реагировало на каждое прикосновение, на каждый толчок. Он чувствовал, как его омежье естество раскрывается и жаждет большего. По бёдрам потекла естественная смазка, значит, Антон возбудился достаточно, даже слишком — обилие жидкости походило на течку, но до неё ещё сильно рано. Между ягодиц неприлично хлюпало, а в промежность толкались уже четыре пальца, распирая вход до предела, но Арсений понимал, что этого недостаточно. Омега дышал какими-то благовониями, которые кентавр зажёг некоторое время назад, и его разум окутывала туманная пелена наслаждения, он не чувствовал никакого дискомфорта, даже не задумывался о возможной боли, лишь скользил тазом по взмокшей шкуре под собой, насаживаясь на пальцы плотнее.       Арсений хрипел в унисон скулежу Антона, не отрывая почерневших глаз от сладострастной картины, что предстала перед ним. Хотелось до зуда под ребрами ощутить омегу изнутри, но уже своим достоинством, вот только сознание ещё преобладало над животной похотью, не позволяя прерваться в столь щепетильной подготовке.       — Попробуем пять пальцев, да, мой хороший? — вонзив четыре из них по основание, большим пальцем Арсений неторопливо поглаживал промежность вдоль расселины и аккуратный шовчик под яичками, изредка обводя подушечкой натянутые мышцы входа вокруг себя. Тонкая кожа здесь покраснела и стала чувствительной, блестя в свете камина полупрозрачной смазкой.       — Это не много? — нерешительно пробормотал Антон, не до конца представляя габариты кентавра, на что Арсений однобоко улыбнулся, укладываясь на бок так, чтобы омега смог разглядеть его во всей красе.       И щёки Антона тут же окрасились в насыщенный малиновый цвет, когда он немного привстал на локтях. Накренившись вбок, почти касаясь головкой меха на лежанке, вдоль брюха расположился массивный конский член, темный, почти что черный, как и шерсть самого Арсения. У омеги спёрло дыхание. Прежняя паника не возвращалась, но волнение вновь охватило его разум. Арсений ощутил это и поспешил успокоить.       — Я не буду входить до конца, не переживай. Боюсь, ты не осилишь и половину.       Антон смазано кивнул, краснея пуще прежнего, пытаясь отвернуться, вот только альфа действовал быстрее. Он перехватил его подбородок и приник к пухлым устам, улыбаясь в тягучий поцелуй. Вылизывая рот Антона изнутри, Арсений сел прямее, на все четыре ноги для удобства продолжения ласк, и опять обвёл сжавшееся колечко мышц всеми пальцами. Отвлекая поцелуем от последующего действия, он мягко протолкнул их внутрь, подставляя пятый палец. Теперь они входили с трудом, вход нехотя поддавался, раскрываясь, а смазка до сих пор обильно вытекала, пачкая всё вокруг. Антон был возбужден до предела, терпение кончалось — невозможно хотелось кончить. И Арсений позволил.       Стискивая омежий член своей ладонью, он аккуратно толкнулся второй рукой в Антона, загоняя пальцы целиком. Омега надрывно вскрикнул, изгибаясь чуть ли не пополам и запрокидывая голову назад. Крик, переходящий в протяжный стон, стал последствием ярко вспыхнувшего оргазма, залившего судорожно втягивающийся живот омеги и руку кентавра. Арсений удовлетворённо огладил его грудь и бока, размазывая семя по коже, а затем, так и не вытащив пальцы, вставил их глубже в расслабленного наслаждением омегу.       Совсем малость оставалась до того, как кисть руки альфы смогла бы полностью исчезнуть в жарком нутре Антона. Тот растекался, словно тающий снег в тепле, потому движения возобновились, а плоть омеги вновь начала наливаться кровью.       Когда Арсений почувствовал, что Антон достаточно расслаблен, а рука свободно двигалась, он плавно вынул пальцы из лона. Услышав издаваемый Антоном разочарованный стон, альфа улыбнулся.       — Теперь, мой хороший, — тихо сказал он, и в голосе прозвучали нотки предвкушения, — пора. Но не здесь.       Подхватив омегу на руки, он встал вместе с ним на копыта, подходя к плотному, широкому столу, стоящему у стены. Под ним как раз тоже лежала шкура, а на самой столешнице всё убрано, кроме куска какой-то ткани. Арсений опустил свою ношу на пол, оперев об мебель для устойчивости дрожащих омежих ног, а сам принёс из угла комнаты пуф, обитый тканью подороже.       — Тебе нужно встать коленями на него и опереться локтями об стол. Так я смогу видеть тебя.       — А ты? Ты покроешь меня сверху?       — Всё так, — Арсений наклонился, пододвигая достаточно высокий для человека, но не для кентавра пуф ближе к столу. Облокотившись о край столешницы, Антон осторожно забрался на него коленями под пристальным взором льдистых глаз.       Прогиб в пояснице сводил с ума, Арсений, казалось, не видел ничего прекраснее и изящнее в своей жизни, ямочки над ягодицами манили, трогательно выступая на коже. И он, склонившись вновь, очертил руками его фигуру от рёбер до самых бёдер, ощущая, как омега изгибается сильнее, следуя за касаниями.       Он пристроился между ног Антона, сзади, встав передними согнутыми ногами на устойчивый стол по разные стороны от него. Арсений был огромен, закрывая туловищем омегу целиком, и сердце Антона снова затрепыхалось быстрее в груди. Но на этот раз это был не страх, а волнение. Он чувствовал жар, исходящий от кентавра, мысленно проводя сравнение с клеткой, в которую его загнали, однако, в действительности, принимал это за покровительство.       Арсений медленно, буквально на ощупь, приставил свой член ко входу Антона. Он невероятно большой, толстый, и Антон невольно втянул воздух ртом, когда влажной промежности коснулось нечто твёрдое, до жути горячее. Но альфа не торопился. Он прижался к нему сверху всем телом, наклоняясь торсом, как мог, гладя по плечам, лицу и голове, успокаивая.       — Глубокий вдох, мой маленький, — прошептал он.       И затем, очень медленно, с невероятной осторожностью, он начал входить. Антон закричал, дёрнувшись вперёд, и это был самый настоящий крик боли. Кентавр положил свои ладони на его плечи, удерживая на месте, больше не двигаясь. Омегу распирало, казалось, будто в него засунули огромный раскаленный жезл, вот только внутрь не вошла даже четверть того, что имеется у Арсения. Тот принялся шептать слова утешения, легонько покачивая тазом, понемногу проникая глубже. Скользнув в правильном направлении, альфа услышал всхлип, тут же перешедший в стон наслаждения, когда тело Антона стало привыкать к новому, невероятному ощущению. Арсений остановился снова, давая ему время. Он целовал его в макушку, вытирал слёзы, не прекращая проговаривать слова похвалы и любви.       — Ты справишься, мой хороший. Ты сильный, я это знаю.       Когда Антон судорожно кивнул, Арсений продолжил — миллиметр за миллиметром, он входил в него, растягивая его тело до предела. Омега, зажмурившись, чувствовал, как его мышцы напрягаются, а потом расслабляются, принимая невероятный размер Арсения, тело раскрывалось, а его внутренности наполнялись его мужчиной. Чувство, несравнимое ни с чем, тянущая заполненность внутри давила на все нужные точки, отчего единственным желанием было скулить. Антон не знал, сколько в нём, но ему очевидно, что это точно не половина. Толчки возобновились, а Арсений с трудом контролировал глубину, боясь заходить дальше, потому лишь вытаскивал член почти до конца, загоняя его не больше того, что успело побывать в омеге. Теснота и влажность стенок омежьего лона сводили с ума, хотелось мощным движением вогнать себя до конца, но Арсений не собирался идти на риск.       Он брал Антона нежно, срывая тихие стоны с его губ, а у того уже дрожали ноги, не справляясь с удовольствием на грани боли. Омеге вдруг иррационально захотелось большего, ощутить, каково это, когда целиком, до предела? Возбужденное волнение заставило самому поддаться бёдрами назад, проезжая по члену чуть дальше обычного.       — Арсений, пожалуйста, — он снова вильнул ягодицами, пытаясь насадиться сильнее, но Арсений взбрыкнул.       — О чём ты просишь? Ты не понимаешь, глупый, — альфа попытался отстраниться, когда за его ногу схватилась узкая Антонова ладонь, а его голова повернулась, слезливым взглядом находя чужие глаза сверху.       — Я выдержу, правда. Умоляю, альфа, наполни меня до конца, — глядя в эти затуманенные поволокой глаза, кентавр терял последние силы к сопротивлению.       — Тогда положи одну руку на живот, мой хороший.       Омега сделал, как и просили, дотронувшись раскрытой ладонью до своего живота, после чего ощутил толчок, сильнее обычного, а губы распахнулись в немом крике, потому что он явственно почувствовал, как нечто крупное скользит внутри него, выпирая сквозь кожу. Он мог различить каждый мощный толчок члена Арсения, буквально прощупывая его пальцами.       Наконец, с последним глубоким толчком, Арсений вошёл в него больше, чем на половину. Антон застонал надсадно, его тело выгнулось дугой, а по телу пробежал электрический разряд. Несравнимое ни с чем осознание того, что он был полон. Полон Арсением.       Альфа замер, давая им обоим привыкнуть к этому невероятному ощущению. Он прижимал Антона к себе, изгибаясь, целуя его в волосы.       — Ты мой, — прошептал он. — Мой навсегда.       И он начал двигаться. Медленно, осторожно, сначала едва заметными толчками, а потом, когда Антон начал стонать и выгибаться под ним, движения стали глубже и сильнее. Антон цеплялся за стол, за его передние ноги рядом с собой, царапая неглубоко ногтями. Он кричал, стонал, его тело дрожало от наслаждения. Арсений сношал его снова и снова, мощными толчками чуть ли не прокатывая по столешнице. Бедра тряслись в подступающем оргазме и никак не сводились вместе, расползались, давая лучший доступ к телу. Арсений вгонял член резче, а омеге казалось, что он достает чуть ли не до сердца, выбивая из него весь дух, помечая, показывая чей он на самом деле.       Это было невероятно. И по-настоящему дико и в то же время прекрасно. Антон никогда не испытывал ничего подобного. Он чувствовал себя таким живым, полностью наполненным. Он был единым целым с Арсением, с этим могучим кентавром, который выбрал его, защитил и теперь дарил ему немыслимое удовольствие.       Их тела двигались в унисон, ритмично, страстно. Стоны Антона смешивались с глубоким рычанием Арсения. Комната наполнилась запахом их возбуждения, запахом страсти, их общим, смешанным запахом феромонов.       Они достигли пика почти вместе, когда их тела содрогнулись в мощном оргазме, Антон натурально взвыл имя Арсения, а тот издал громкий, удовлетворённый клич, наполняя Антона своим горячим семенем.       Они лежали, тяжело дыша, обнявшись. Альфа уже перетащил их обратно на шкуры животных, опустившись вместе с омегой поближе к камину. Антон уткнулся лицом в шею Арсения, чувствуя его сильное сердцебиение и терпкий мускусный запах, говорящий о силе и обещающим защиту. Он измотан, но определённо счастлив. Из раскрытого входа омеги до сих пор обильно вытекало чужое семя, даже живот немного округлился от его количества, но Антону плевать, он слишком расслаблен, чтобы беспокоиться о чем-то.       — Мой маленький, — прошептал Арсений, целуя его в макушку, испытывая очередной прилив нежности и гордости, — только мой.       Антон поднял голову и посмотрел на него. В его глазах не было места ничему иному, кроме любви и абсолютного, бескрайнего счастья. Он совершенно случайно нашёл свой дом, не став даром, а обретя его. Который оказался не проклятием, а самым большим благословением в его жизни, ведь он был избран предводителем кентавров. И теперь действительно счастлив.       Арсений любящий и нежный, такой альфа, какого Антону всегда хотелось найти. За ним как за каменной стеной, с ним не страшно, и то, что Арсений кентавр — не пугало его. Больше нет, ведь даже самые суровые существа могут любить.