Три водопада

Три водопада–не более чем дурацкая, наивная аллегория на счастье, на что-то хорошее, на хоть какое-то светлое будущее без воспоминаний темного прошлого, без всей той чертовщины: без Изнанки, Измерения X и изнаночных тварей, чьи тени до сих пор шевелятся в ночной мгле маленького городка, а порой–что хуже–в снах-предвестниках неспокойного нового дня, обрамленного давящей головной болью и мучительной усталостью. Но за этими двумя красивыми словами не стояло ровным счетом ничего. Ничего из того, что могло бы ждать их в реальности. Потому что реальность–не инфантильная фантазия Майка Уилера. Она куда сложнее, запутаннее и беспощаднее. Каждого человека и без Изнанки преследуют свои собственные демоны. Порой они заставляют молчать, сжимая горло тисками, иногда–кричать, разрывая связки. И зачастую они сильнее самого человека, пусть и являются им самим в некоторой степени, составляют его сущность. На этих демонах и строится личность, и лишиться хотя бы одного равносильно тому, чтобы оторвать огромный пласт фундамента, на котором стоишь. Безумно, страшно и больно. А главное–ужасно тяжело потом пытаться чем-либо залатать эту зияющую дыру в собственном естестве.  Задача-то реальна, но кто решится на такой безрассудный шаг? Майк Уилер не решился. Поэтому он не стал сердцем. Занял удобную позицию стороннего наблюдателя–ту, что была по душе его главному демону, коих в нем самом всегда водилось предостаточно. Он не стал лидером, не попытался хоть как-то сохранить самое ценное–общение, друзей. Когда они вообще собирались все вместе в последний раз? Года три назад на свадьбе Дастина? И это после всех клятв, звонков «каждую неделю» и обещаний «ничего не изменится»? Наверное, по-настоящему вместе они были в тот вечер игры в D&D–последний вечер совместной игры–одиннадцать лет назад, когда каждый строил планы на колледж или пытался воссоздать в сознании хоть какое-нибудь адекватное будущее после всего пережитого. Кто-то уже тогда смутно догадывался, что всё кончится именно этим–им придется повзрослеть и отдалиться друг от друга. Не по желанию, а просто потому, что так вышло.  Да, жизнь совсем не так справедлива, как кажется в детстве. Она не подчиняется простым законам. Почти никогда. И в ней нет того ясного смысла–сколько бы ни искал, Майк его для себя не нашел. Писательство–его отдушина, но не то сакральное, ради чего хотелось бы вновь и вновь просыпаться по утрам.  И теперь было ясно–сам Майк не сумел бы ответить на вопрос, кто он, каков его характер, что отличает его от других. Когда-то всё было иначе, такие вопросы казались до глупости простыми. Сейчас ему не хватило бы и часа долгих, мучительных размышлений. Он потерял себя, а вся его личность осталась где-то там–у этих самых трех водопадов, в существование которых было столь абсурдно верить. Но хотелось думать, что Оди проживала свою жизнь именно там, у их подножий, в том прекрасном месте, где ее не мучили воспоминания о Хоукинсе, о его ужасах. Да, неразумно, но он даже верил, что подобное возможно, и что хотя бы она довольна своим существованием. Должно же светить солнце хоть кому-то, особенно тому, кто этого заслужил? Но Майк был слеп в своем восприятии мира (и речь не о плохом зрении). Часто он бывал просто наивен. С чего он решил, что кто-то из старых друзей так же, как и он, недоволен? Никто никогда не говорил о подобных чувствах вслух, хотя, возможно, что-то подобное и проскальзывало в их мыслях. Но об этом не принято говорить. Фраза «друзья не врут» приобретала горький, обжигающий язык привкус с каждым годом. И если даже произнести ее стало непосильной задачей, то что уж говорить о том, чтобы следовать этому наивному принципу.  «Друзья не врут»–слишком нереалистично в контексте настоящей жизни, где каждый обязан скрывать кошмары своей души, никогда не рассказывать о скелетах в шкафу, лишь бы сойти за нормального. С возрастом желание быть «не таким» и выделяться ушло на второй план. Хотелось ведь быть как все, слиться с серой массой, но это значило навсегда потерять себя самого. Нравилось ли это Майку? Вопрос со звездочкой. Наверное, его личные демоны прятали правду где-то глубоко внутри. А, может, и неглубоко, но он даже не пытался ее отыскать. Видимо, это и вправду не имело для Уилера большого значения. Всегда легче поддаться внутренним демонам, чем продолжать изматывающую борьбу. —Как дела у вас с Сэмом?—неожиданно громко прозвучал вопрос от Майка, раньше никогда не решавшегося поднимать эту тему. Ему всегда казалось, что это как-то неправильно звучит из его уст. И дело было не в том, что Сэм–парень (каминг-аут Уилла случился слишком давно), а в том, что Майк лишь недавно узнал, что «Тэмми» (кем бы она ни являлась) для Уилла–это он сам.  Всё вышло так глупо. Робин приезжала в Хоукинс навестить Стива около года назад, и Майк очень удивился, увидев в ICQ ее сообщение с предложением встретиться. Они никогда не были близки, но отказать показалось неприличным. Один вечер разговоров на абстрактные темы, обмен планами на будущее (ответ Майка вышел скомканным и путаным), воспоминания об Изнанке, в основном о 1987 годе–только тогда они стали хоть немного близки.  Робин болтала так много, что Майку почти не пришлось говорить. Она упомянула Стива, его двух детей, похвасталась, что вторую дочь назвали в ее честь, говорила о Нэнси, о том, как редко теперь видится. А потом невесть почему завела речь о Уилле… Да, они общались. Майк не знал, насколько они близки, но подозревал, что их дружба крепче его собственной с Уиллом; это вызывало странную смесь радости за друга и грызущей зависти. Разум подсказывал причину, но внутренние демоны Майка Уилера не желали ее слушать. Робин говорила потоком, он местами терял нить, но вовремя находил ее. И вот, среди этого потока, прозвучала фраза: «Знаешь, я была уверена, что ты ответишь Уиллу взаимностью, чувак». Что-то внутри него оборвалось, сердце сделало кульбит в груди, в ушах зазвенело. Он выпал из реальности на долгие секунды, быстрая речь Робин после этого потеряла смысл. В памяти отложился лишь этот обжигающий фрагмент. И да, с этим знанием спрашивать Уилла о его парне казалось странным даже спустя одиннадцать лет. Говорить об этом было непросто, но желание пересилило. Тем для разговора после долгого молчания не находилось, а так можно было заполнить неловкую тишину на маленькой кухне Майка хоть чем-то. Нежная улыбка расцвела на лице напротив. Они давно закончили есть, грязные тарелки покоились в раковине, но бокалы то и дело наполнялись дорогим красным вином–подарком Уилла. В закромах Уилера водился лишь крепкий виски, бутылка которого опустела уже наполовину. Сидеть на кухне с другом детства казалось правильным, хоть и непривычно-неловким. Майк разминал шею, перебирал костяшки тонких пальцев, елозил бокалом по столу–нервничал и сам не понимал, отчего: от редкости встреч или от чего-то другого, довольно объяснимого и рационального. —О, всё отлично. Мы планируем завести собаку,—ответил Уилл с куда большим энтузиазмом, чем прежде, и Майк это заметил. Уилер почти ничего не знал о парне друга–пара совместных фото да и всё, хоть встречались они уже года два. Сам он первым никогда не решался интересоваться отношениями Уилла. Удивительно, но на других друзей это не распространялось: он с легкостью мог подколоть сладкую парочку Лукаса и Макс, спросить Дастина о Сьюзи. Правда и это было давно, в переписке в ICQ он был вовсе не многословен.  —Вы съехались?—какой-то странный порыв побудил его задать ещё один вопрос, хотя стоило бы остановиться. —Да, месяца четыре как,—улыбка Уилла стала натянутой, едва уловимой. Отсутствие близости было очевидно. Может, Уилл даже жалел об этом, но не говорил. Майк потянулся к бокалу, чтобы занять руки и рот, чтобы повисшая пауза не казалась такой всепоглощающей. Но молчание затянулось. Майк не решался говорить, а Уилл этого будто ждал, внимательно наблюдая за ним, отчего тревога лишь росла. —Получается, всё серьёзно?—сорвалось на выдохе. Он испытывал странную потребность в этом вопросе, но растерянный взгляд напротив заставил внутренне содрогнуться. —Да,—так же потерянно ответил Уилл,—  Думаю, да. Нет, не самая лучшая тема. Майк слишком много думал, говоря об этом, слишком много чувствовал, произнося обычные слова. Ему словно приходилось сопротивляться демонам, привычно контролировавшим его пресную речь. Но, превозмогая, Майк пересилил себя и улыбнулся. Натянуто, поджав губы, но улыбнулся. И получил улыбку в ответ. Кажется, и эта тема исчерпала себя. Как ни старались, живой, наполненной нити диалога поймать не удавалось. Теперь тишина была по-настоящему пустой и отстраненной, без отговорки в виде еды. Инициативу на этот раз проявил Уилл, и Майк был рад этому. —Ты все ещё пишешь ту книгу? Речь об их книге–истории о победе над Векной. Майк хотел, чтобы каждый узнал правду, пусть даже в форме фэнтези. Но сколько бы он ни садился за написание, всё шло не так: то продувало у окна, то в гостиной не давал писать яркий, слепящий свет, то отвлекал кофе на кухне. Отговорки. Причина крылась глубже, и Уилер впервые почувствовал, что может поделиться ею. —У меня сейчас что-то вроде писательского кризиса, понимаешь?—неудачно начал он, всё ещё побаиваясь правды. Говорить искренне после стольких лет молчания было мучительно. Уилл слушал внимательно, и это обнадеживало. —Всё изменилось,—нашел наконец слова Майк,—Я пишу, но на бумаге это… уже не то. Мы уже не те.—Он пригубил вина для храбрости.—И, кажется, в строчках я теряю саму суть. Это должна быть история о становлении героев, о событиях, которые вывернули нашу жизнь наизнанку,—он попытался пошутить, откровенно неудачно учитывая все события, что наполняли то время.—Но у меня не получается. Уилл был всё также сосредоточен на его словах и казался слишком серьезным. Может, это и не была слишком веселая тема для разговора, просто Уилеру сейчас хотелось хоть как-то разбавить эту серьезную атмосферу, потому что голос итак еле подчинялся собственной команде «говорить искренне». —В чем проблема?—мягко спросил Байерс. Майк порывисто вздохнул, снова превозмогая желание замолчать и наслаждаться тишиной весь оставшийся вечер. Он знал, что поступает правильно, но никак не мог донести эту простую мысль до своих внутренних демонов.  —Может, я сам не понимаю, к чему это привело. Будто Изнанка не исчезла, а проросла в наш мир. Странное чувство. Он несмело взглянул в глаза напротив. Уилл, кажется, был удивлен, но неизвестно, чему больше: непривычной открытости или смыслу сказанного. —Не совсем уверен, что понимаю, о чем ты,—виновато признался Байерс, потирая шею. —Просто сейчас всё так, словно Векна ещё не побежден,—робко продолжил Майк.—То есть, конечно, побежден… но эта жизнь не та, о которой я мечтал. Я будто застрял во временной петле и ничего не могу с этим сделать.—Слова не шли так легко, как это могло показаться. Перед каждой фразой приходилось делать вдох, будто воздуха катастрофически не хватало. Уилл задумался, раскручивая вино в бокале. —Можешь,—тихо сказал он.—Можешь отложить книгу, заняться другим проектом, найти хобби. Тут Майк дал слабину, позволив демонам вновь овладеть мыслями. И в сознании всплыл банальный страх. —Не могу. —Можешь, но не хочешь–это другое,—кажется, эти демоны были хорошо знакомы и Уиллу.—Тебе легче оставаться в реальности, где жива Оди, где мы все вместе играем в D&D. Я понимаю твои чувства,—честно признался он, но в ту же секунду вспыхнул, не оставляя места для минимальной жалости.—Но всё изменилось, и ты это знаешь. Ты не пытаешься приложить ни капли усилий, чтобы измениться самому.—Сказанное прозвучало бы намного обвинительнее, если бы это говорил кто угодно другой, только не Уилл. Из его уст даже тяжелые откровения звучали как-то по-особенному просто и тепло, но лишь до следующих слов:—Черт, Майк, в твоей жизни никто не должен быть заинтересован больше тебя самого! Смирись. Ты сам–узник своих несбывшихся мечт. И проблема не в других. «А в тебе»,—казалось, так и не договорил Уилл. Он вдруг показался непривычно раздраженным и даже сердитым: брови сомкнулись у переносицы, а губы невольно сжались в тонкую белую ниточку. От одного этого вида–злости друга, направленной на него,–грудную клетку Майка словно стянуло изнутри. Дыхание участилось, став мелким и поверхностным, пульс застучал в висках навязчивым, тревожным ритмом. Уилл сейчас до жути напоминал ему… самого себя. Того Уилла, каким он был года четыре назад, когда тоже приезжал в Хоукинс. Тот визит начался безмятежно. Уилл гостил в доме его родителей, и первую половину недели они вместе провалялись в гостиной под монотонное бормотание телевизора и неторопливые, тёплые беседы с Карен Уилер, которая светилась от счастья, видя «маленького Уилла» снова под своей крышей. Атмосфера была сладкой, приторной, напоминала детства, которое уже нельзя было вернуть. Но вторая половина того недельного отпуска Байерса в городе-призраке их юности оказалась не столь идиллической. Всё пошло под откос в пятницу. Удивительно, как много они тогда выпили со Стивом–хотя встречи с ним редко заканчивались иначе. Из его дома они вывалились, буквально подпирая друг друга, и весь путь до дома преодолели, обнявшись за талии. Слишком интимно. Слишком пьяно. И слишком по-взрослому, что ли. Но на этом странности того вечера–а точнее, уже ночи–не закончились. В доме было темно и тихо–родители спали. Время потеряло очертания, ни Уилл, ни Майк не смогли бы вспомнить, который был час. Ирония судьбы или глупая бравада: что может быть лучше рюмки коньяка, когда ты уже еле стоишь? Правильно–вся бутылка. Хотя, пожалуй, я немного лукавлю. Долгая прогулка на холодном осеннем воздухе выветрила самый острый хмель, и, уже шатаясь в прихожей, они оба чувствовали себя до ясности трезвыми. Хотя это им лишь казалось. Их пьяная возня и приглушённый смех всё равно разбудили Карен. Она появилась наверху лестницы, сонная, мягко улыбнулась их похожим на виноватых школьников фигурам и, потирая глаза, попросила «вести себя потише, мальчики». Поэтому они ретировались в подвал–их крепость, теперь похожую на склеп с истлевшими картами и запылившимися фигурками. Сначала они глупо смеялись над всем подряд–над обрывками фраз, над воспоминаниями, над собственным состоянием. А потом, как это всегда бывает с алкоголем, наступила вторая, обратная фаза–ужасно тягучая, всепоглощающая меланхолия. Она заполнила подвал густым туманом, в котором кроме собственной тоски не существовало ничего. Неизвестно как–никто из них потом не смог бы восстановить цепочку,–но Майк завёл разговор об Оди. Говорил он много и бессвязно, но в памяти особенно ясно отпечаталась фраза: —Мне кажется, я не люблю Оди,—тихо выдохнул Уилер, уставившись в тень в углу. Они сидели в полумраке, и эта темнота создавала иллюзию сакрального уединения–будто человека рядом и не существовало, будто он исповедовался самой пустоте. И эта иллюзия развязывала язык. —Это нормально, Майк. Её уже давно нет рядом. Я понимаю тебя,—даже пьяный, Уилл оставался Уиллом–тем самым, что всегда слушал и принимал. Он мог бы отшутиться, промолчать, но вместо этого со всей серьёзностью, свойственной только ему, принял на себя груз этого признания. Тогда их дружба ещё была живой. Майк мог с гордостью, без тени сомнения, назвать Уилла лучшим другом. —Нет, Уилл. Ты не понимаешь,—горько, но с каким-то отчаянным нажимом продолжил Майк.—Я… мне кажется, я никогда её не любил. Вообще. Тяжело признаваться в подобном на трезвую голову, да даже на пьяную тяжело. Почувствовал ли Майк облегчения? Ни капли, хотя очень хотел.  И, забегая вперед, он сам всё испортит. Как всегда. Уилер. Ничего не меняется. —Майк, ты выпил, ты на эмоциях. Тебе нужно отдохнуть. А был ли пьян сам Уилл в тот миг? Майк отметил про себя, что тот пил куда меньше, но не настолько же, чтобы сохранять такую трезвую адекватность. И тут с губ Уилера сорвалось самое главное. Слова, что годами прятались на самой подкорке сознания, которых он боялся сильнее тварей из Изнанки. Те самые слова, которые вечно скрывались за его внутренними демонами.  —Уилл, я любил тебя. Я всегда любил только тебя. И сейчас люблю. Тяжёлые, они смешались с солёным вкусом собственных слёз, застилавших глаза. —Майк… Неуверенная, тёплая ладонь коснулась его щеки. Майк поднял взгляд и увидел едва проступающие в темноте черты лица напротив. Казалось, они сидели слишком близко. А, может, Уилл сам придвинулся? Это уже не имело значения. Важно лишь то, как сумасшедше заходилось сердце, отбивая взволнованный чужим теплом и близостью ритм, на который откликнулось другое сердце–так же часто и громко. Это не было односторонним порывом. Они, будто сговорившись, с одной и той же безумной скоростью сократили это последнее, абсолютно бесполезное расстояние между ними. Губы коснулись губ. Сначала неуверенно, почти нежно, будто проверяя реальность происходящего. Это лёгкое прикосновение обожгло. Им обоим мгновенно захотелось большего–сильнее, увереннее, чтобы стереть эту нерешительность. Всю остаточную хмель как рукой сняло. Каждое движение, каждый вздох ощущались с пугающей остротой. Губы встретились вновь. Теперь уже жадно, с лёгким неприятным стуком зубов. Они отдались этому порыву полностью, без остатка. Руки скитались, не находя места: скользили по плечам, приникали к щекам, зарывались в волосы. В холодном, пропахшем сыростью и прошлым подвале стало невыносимо жарко и тихо. Каждый шорох ткани, каждый прерывистый вздох, каждый неловкий звук, рождавшийся где-то на стыке их близости, звенел в тишине оглушительно, лишь сильнее накаляя и без того наэлектризованную атмосферу, заставляя с головой погружаться в её интимный, запретный омут. Мог ли Майк Уилер, хоть раз в жизни засмотревшись на губы своего «лучшего друга», представить, что будет их так–страстно, отчаянно–целовать здесь, в родительском доме, в этом самом подвале, где когда-то рождались их детские фантазии? Нет, никогда. Это было чистейшее безумие. Видимо, они всё-таки сошли с ума вместе. Но это мгновение, каким бы прекрасным оно ни казалось тогда, не могло длиться вечно. Их не хватило, чтобы окончательно потерять рассудок и раствориться в этих поцелуях. —Нет… не делай этого,—слова Уилла, очевидно, шли вразрез с тем, что он делал последние несколько минут. Его голос был хриплым, сдавленным.—Ты пьян. Я тоже. Давай не будем… не будем делать того, о чём пожалеем завтра. (И вновь я ставлю под сомнение степень его опьянения в эту секунду.) Но, кажется, и Майк начал возвращаться к жестокой реальности. Тяжело, невыносимо тяжело было признавать, что ты не можешь целоваться с лучшим другом. Что это выходит за все мыслимые и немыслимые рамки. Всё, что ему осталось–это такие же тесные, почти болезненно жаркие объятия. В них уже не было прежней страсти, только отчаянная потребность в близости, в подтверждении того, что связь ещё жива. И Майк нуждался в этом, как в воздухе. Тот вечер закончился откровением, которое уже нельзя было взять назад. О нём нельзя было просто забыть. Рано или поздно оно должно было всплыть, и когда-нибудь им предстояло об этом поговорить. Но следующее утро не стало этим «когда-нибудь». Напротив, оно накалило обстановку до предела, так что сама мысль о разговоре казалась нелепой. Хорошо бы вообще заговорить после такого–хоть о погоде. Завтрак всегда был самым нелюбимым приёмом пищи у Майка. Все злы, сонны, мечтают вернуться в постель. То утро переплюнуло все худшие завтраки разом. Оно висело в воздухе тяжёлым комом недосказанности и всеобщей помятости–похмелье не щадило никого. И тут отец, словно дьявол-провокатор, поднял единственную тему, которая никогда не оставляла Майка равнодушным,–тему гомосексуальности. Очередная тирада о мерзости, о том, что таким людям должно быть стыдно, что они должны скрываться. Иронично, учитывая, что в этом самом доме несколько часов назад целовались два парня. С самого пробуждения Майк не мог понять своих чувств. Смотреть на Уилла было пыткой, хотя он этого жаждал. Уилл попытался улыбнуться ему как ни в чём не бывало, спросил, как он спал. В ответ Майк выдавил из себя что-то невнятное, его взгляд был пустым и отстраненным. Улыбка на лице Уилла дрогнула и приобрела особую нотку печали. Наверное, он знал, что так будет. Наверное, поэтому и остановил их тогда–чтобы не стало ещё больнее. И когда отец произнёс очередную гадость, внутренние демоны Майка Уилера вырвались наружу. Они заговорили его голосом. Он сказал много ужасного–о геях, о том, как это противно. Он говорил это, глядя чуть поверх головы Уилла, зная, что бьёт прямо в него. Это был самый подлый, самый трусливый побег–побег от правды, от себя, от той ночи. Эти слова были пропитаны не ненавистью к другим, а жесточайшей, выворачивающей наизнанку ненавистью к себе самому. Он пытался убить в себе того Майка, что признался в любви, пытался заклеймить те поцелуи как пьяный бред. И он видел, как каждое его слово вонзается, как нож, в самого близкого человека. Открыто. Прицельно. Прямо в живот. Опустить глаза на лицо напротив после этого было невыносимо. Но он не удержался. И поймал тот взгляд. Смесь боли, глубочайшей обиды, разочарования и чего-то ещё, более страшного–понимания. Глаза предательски слезились у обоих. Больше они не обсуждали ни тот вечер, ни поцелуи, ни утренний разговор. Воскресенье они прожили в гнетущем, формальном молчании, а прощались скомкано, избегая прикосновений. После этого их общение почти умерло. Лишь на свадьбе Дастина, годы спустя, они смогли обменяться парой нейтральных фраз, хотя Майк кожей чувствовал, как под слоем вежливости в Уилле всё ещё кипит та самая, невысказанная обида. Это молчание было заслуженной карой. Правда, Майк всё равно не мог–или не хотел–признать тот вечер. Хотелось верить, что всё привиделось, приснилось в пьяном угаре. Но память была беспощадна: он помнил всё. Каждую деталь. И вкус тех поцелуев, горьковатый от коньяка и солёный от слёз. Да, вид Уилла сейчас невольно воскрешал тот вечер. И Майку снова захотелось сбежать. —Лучше бы ты не приезжал. Как же просто скидывать груз своих проблем на чужие плечи. «Это не я человек, который не может смириться с собственной гомосексуальностью, и боится брать на себя ответственность за свою жизнь, а ты слишком дотошный друг, который заставляет меня принимать эти тяжелые решения самостоятельно,»–именно так всё и звучало.  —Я об этом и говорю!—окончательно выходил из себя Уилл.—Тебе всё равно, ты не хочешь мириться с правдой–значит, тебя всё устраивает. И ты даже не понимаешь, что мне не всё равно. Хотя должно быть! Глаза его блестели от навернувшихся слез, он готов был в любой момент сорваться–уже срывался. —Мне жаль, Уилл, но я бы не смог,—Майк говорил искренне. Он верил, что не способен сознаться ни в ориентации, ни в ошибках, ни в своей слабости перед собственными демонами. —В этом и дело. Однажды мне хватило смелости признаться, а тебе–нет,—эта фраза ударила больнее всего.—Ты сам выбрал такую жизнь. «Лучшие друзья». Серьезно? Всё могло быть иначе. Под «иначе» он ведь имел в виду их взаимоотношения? А действительно, какими они могли бы быть, если бы на следующий день после того вечера, они бы спокойно обо всём поговорили? Что-то подсказывает мне о том, что Майк никогда бы не смог заявить о своих чувствах на трезвую голову, ведь они многое меняли. Они будто предавали Оди и делали его самого геем. А он этого не хотел. Настойчиво отрекался от этой части себя.  —Могло? Уже не может?—интерес пересилил страх, а может, помогло вино. —У всего есть свой срок давности,—хмуро бросил Уилл куда-то в сторону. —У чувств нет,—уверенно, почти с вызовом произнес Уилер, хотя внутри всё горело от этих двух простых слов.  У его чувств нет этого срока. Это он точно знает. Потому что уже столько лет безуспешно пытается искоренить в этом себя, потому что так велят ему его демоны. —Возможно,—вдруг слишком серьезно произнес Байерс, хотя глаза его так и заливало соленой  пеленой.—Может, я до сих пор люблю тебя, Майк,—откровенно заявил Уилл, градус искренности, очевидно, был превышен за этот вечер, и водяная дорожка скользнула вниз по щеке.—Но у меня есть Сэм,—горько отрезал он.—И мне уже неважно, признайся ты мне сейчас в своих чувствах или нет, умоляй остаться–я уйду. Ты не готов меняться. Не готов бороться с самим собой за свою жизнь. Ты и сам это знаешь, Майк. И впервые Уилер осознал, насколько точно эти слова попадали в самую суть. Постоянное бегство от себя настоящего. Да, он не мог. Не мог измениться. От этой правды становилось невыносимо паршиво, она оглушала, не оставляя возможности собственным слезам скрываться где-то в глубине истинных чувств.  Они разошлись, как всегда: почти без слов и лишних касаний. Как же всё-таки в детстве было легко, почти до смешного просто: головокружительные и крепкие объятия, планы на последующие визиты, долгие беседы перед не таким уж и долгим расставанием в условные две недели, которые казались когда-то вечностью. А сейчас лишь сухой кивок на прощание и безмолвная, призрачная надежда на следующую встречу в уже ином настроении–более приподнятом. И больше ничего. Никаких выдуманных трех водопадов, пожеланий всего наилучшего и веры во что-то большее после этого изматывающего диалога, ведь всё это так… банально и надумано. О таком, действительно, можно мечтать, но говорить вслух не стоит–как бы не сойти лишний раз за идиота. За того самого идиота, коим и являлся Майк Уилер.