Il Magnifico

Удар, ещё удар… Эцио ускользает от тяжёлых молотов, ищет прорехи в почти непробиваемых латах. Бьёт и уворачивается на пределе возможностей — и мысленно благодарит сам себя: эффект внезапности позволил быстро и без шума устранить сразу четверых. Прыжок — и скрытый клинок входит аккурат в приоткрывшееся забрало. Половина! Воздух кипятком плещет в лёгких, но движения юного ассасина всё ещё легки. Он действует почти на инстинктах, уклоняется, блокирует удары, атакует… Не допускает ни единой мысли о том, что эти молоты и алебарды могут коснуться человека, которого Эцио давно уже считает членом своей поредевшей семьи. «Отряд стражников-изменников собирается напасть на мой дворец. Перебей их, пока они не подняли бунт». За аккуратным витиеватым почерком Лоренцо он умеет считывать радость, удивление, тревогу… Страх. Это письмо пропитано им, пусть рука, начертавшее сухое послание, была, как всегда, тверда. Этот страх горит под его доспехом у самого сердца — единственное послание, которое убийца не смог уничтожить сразу. Лишь сотая доля секунды — перед глазами мелькает образ правителя Флоренции, окровавленной ладонью сжимающего меч. Доля секунды промедления. Боец перед ним — не зелёный новобранец, знает, как воспользоваться промашкой противника. Удар молота сокрушает, отбрасывает Эцио на скользкие камни. Не успевая вздохнуть или прийти в себя, ассасин откатывается и вскидывается в бой. Боль застилает зрение, замедляет. И всё же эта неожиданная атака позволяет устранить ещё одного врага. Четверо. За отца, за братьев, за Флоренцию! За Лоренцо. Клинок вскрывает чужой доспех, как устрицу, пронзает живую плоть. Этот бой затянулся, с минуты на минуту нагрянет стража… Сомнения заставляют оставшихся в живых кружить вокруг него, не решаясь ударить. Семеро мертвы. Эцио — опасный противник, пусть рука его висит плетью, а в ушах стоит глухой шум. Обманный выпад, разворот, подсечка — предсмертный хрип. Только бы оставшиеся в живых не вздумали бежать! Пронзительный визг отвлекает предателей — кто знает, откуда эта женщина сегодня возвращается так поздно. Аудиторе про себя уверен, что её привёл сюда сам город: помочь ему завершить миссию, убить тех, кто замыслил зло против его правителя. Два тела падают на мостовую. Крик обрывается на запредельно высокой ноте, Эцио не слышит, но может домыслить топот убегающих ног. Дело за малым — убрать за собой. Воды Арно скроют следы его убийств — снова… Аудиторе давно не нуждается в деньгах, но привычка обшаривать карманы жертв не исчезает. Иногда ему кажется, что это помогает сохранить память о брате. Иногда — что практичности его учит дядя Марио. Чаще же он не думает вовсе — просто делает то, к чему привык. «Отвлечь внимание… Уничтожить обе угрозы в одну ночь… Убить ассасина, пока другие возьмут дворец штурмом и убьют Медичи…» Последствия удара ещё сильны — буквы пляшут перед глазами. И снова — невероятная удача, что этот мертвец не успел уничтожить письмо, и Эцио может ещё успеть. Ведь может? Он срывается с места, не успев дочитать. Где-то внизу мелькают стены и крыши, лестницы и повозки. Квартал за кварталом — он слишком хорошо запомнил этот путь. В тот день, когда Лоренцо, теряя сознание, зажимал израненное горло. Испуганным флорентийцам кажется, что над городом проносится белый призрак — ведь человек не может двигаться так быстро. Эцио проклинает свои лёгкие, которым нужно дышать, ненавидит мышцы, что так болят и ноют, не могут двигаться быстрее. Злится на сердце: оно колотится так сильно, что может убить его раньше, чем это сделают враги. Раньше, чем он успеет защитить Лоренцо. Дворец Медичи так и не стал крепостью, как ни старался старик Козимо. Эцио собственным телом пробивает окно второго этажа. Металл сталкивается с металлом — не все защитники пали. Ассасин не сражается, он убивает, не замечая собственные раны. Яростно и отчаянно прорубает свой путь туда, где слышно слабое «На помощь!». Эцио расшвыривает врагов и бежит в сторону, где должен быть кабинет хозяина дома. Сквозь дубовую дверь, превращённую в щепки, видит последний неравный бой. Будь проклят Козимо, этот коридор слишком длинный! Их пятеро на одного — закованные в панцири могучие воины, как в мимолётном кошмаре ассасина. Только теснота комнаты сохраняет Лоренцо жизнь, мешает полноценному замаху. Облачённый лишь в тонкие домашние одежды, правитель Флоренции пытается защититься, но меч — плохое оружие против топора и шестопёра. Короткий вскрик — и клинок летит в сторону, выбитый мощным ударом. Мужчина отступает, пятится к стене, безоружный. Вскидывает голову, встречая взгляды своих убийц — пусть он и не боец, он Медичи, он горд и он не трус! Клинок ассасина пронзает броню насквозь. Кому присвоить честь убийства беззащитной жертвы — спор поглотил внимание предателей, смерть в лице Эцио они замечают слишком поздно. Кровь заливает светлые одежды Лоренцо. Аудиторе не видит, как его покровитель и друг обессиленно сползает по стене, не слышит собственное имя, сорвавшееся с тонких губ. Он бьёт и режет, валит с ног и добивает — никакого изящества, только отчаянная бойня, на последнем вздохе, из последних сил. Механизм клинка не выдерживает, звон лопнувшей пружины отдаётся вибрацией где-то в рёбрах. Ассасин выбивает топор из рук врага — ему ведь не впервой грабить мертвецов. Удар, удар, удар… Пока в живых не остаётся только он сам — и Лоренцо Медичи. «Синьор, вы ранены…» — он не может узнать собственный голос, лёгкие горят и горло пропускает звук, похожий на предсмертный хрип. Падает на колени, судорожно ощупывает непослушными руками грудь Лоренцо, размазывает кровь, не может найти рану. «Господин мой, синьор… Носите кольчугу, прошу, молю вас!» Он готов разорвать безыскусное домашнее платье. Дрожащая тёплая ладонь ложится на его лицо, мягко и успокаивающе гладит по щеке, заставляет встретиться взглядом с умными тёмными глазами. «Эцио, Эцио, посмотри на меня. Вот так. Я снова обязан тебе жизнью. Всё хорошо. Кровь — не моя». Прикосновение столь бережное, руки, привычные к перу и бумаге, так нежны. Юный ассасин подаётся им навстречу, на секунду закрывает глаза — и падает, падает, падает во тьму. Эцио отключается мгновенно, всем своим весом наваливается на едва восстановившего дыхание мужчину. Лоренцо чудом успевает обхватить его за плечи, оберегая от удара головой. На мгновение кажется, что юноша мёртв: один лишь Бог знает, сколько ударов и ран он принял сегодня на себя, спасая город. Не город, поправляет он себя. Всех Медичи, его, Лоренцо, и его мечту о процветающем уголке Эдема — здесь, на их грешной земле. Чужое сердце исступлённо колотится в его ладонь, развеивая страх. Изранен, измождён, устал — но жив. Грязно багровый, пропитанный кровью капюшон сползает, открывая изящные черты младшего Аудиторе. Жестокая шутка Фортуны: сначала отец, теперь и сын рискует жизнью, чтобы защитить его. Повинуясь порыву, Лоренцо прижимается губами к высокому чистому лбу. «Прости, мой мальчик. Я хотел бы поклясться, что ты не разделишь судьбу Джованни, но…» Но он слишком хорошо знает сам себя: то, что должно быть сделано во благо Флоренции — будет сделано. Все, кто строит козни против Медичи умрут. А Эцио — его лучшее, безотказное и смертоносное оружие. Бережно уложив своего защитника на пол, Лоренцо идёт собирать оставшихся в живых слуг и охранников. Первый раз Эцио приходит в себя, чтобы помешать снять с себя наручи. Лоренцо знает о клинках, столько раз видел их в деле, однако яд — неожиданная новость, и мысленно он делает заметки, как и когда можно использовать это открытие. Он мягко убеждает своего опасного гостя помочь, собственноручно снимает доспех, омывает и перевязывает раны. Лишь двое знают, что ассасин во дворце Медичи. Полициано, который помог перенести убийцу в покои господина, и лекарь, заверивший, что жизни молодого человека ничто не угрожает. Второе пробуждение застаёт Лоренцо за написанием писем — вознаградить неподкупных, позаботиться о семьях погибших, проследить за предателями, склонить колеблющихся. Бессчётные часы он провёл, склонившись над бумагами, недрогнувшей рукой выводя свою длинную L. Эцио вздрагивает, пытается сесть. Лоренцо встаёт из-за стола, привычно игнорируя ноющую спину. Возвышаться над пребывающим в его постели Аудиторе кажется неправильным, и он, презрев приличия, садится на самый край кровати. Растерянность и смущение делают это красивое лицо ещё более юным. На мгновение перед глазами Медичи предстаёт тот беззаботный мальчишка, что носился по крышам Флоренции наперегонки с братом, дрался со сверстниками, влезал в окно к Кристине Веспуччи. Мальчишка, чьи руки не обагрены кровью столь многих. Тот мальчик так напоминает Джулиано! Тот же задор, нахальство молодости, беспечная уверенность в своём бессмертии. Сердце щемит от скорби, жалости и боли. «Синьор…» «Ты в безопасности, мой друг». «Моё оружие… И одежда». «Твои клинки и доспех я передал в подходящие, думаю, руки. Мастер Леонардо отремонтирует механизм. Если его ничто не отвлечёт, найдёт, как сделать оружие более надёжным». Имя друга вызывает на лице Эцио почти счастливую улыбку. Лоренцо улыбается в ответ, хоть в рёбра и врезается непрошенная ревность. «Что до твоей одежды — прости, я не готов рисковать твоей и своей безопасностью. Отдал её для починки ещё одной старой знакомой. Я полагаю, ты бывал в «Ла-Роза-Колта»? «Паола?! Вы знакомы с Паолой? Но откуда?» В голосе юноши — неприкрытый восторг, глаза сияют восхищением и… обожанием? Влюблённостью? Страстью? Лоренцо смыкает веки — ему почти физически больно, он не достоин, не заслужил. Он должен был заметить это раньше. Тень Джованни встаёт перед глазами немым укором. Не лучше ли разбить фальшивый образ сразу? «Однажды я расскажу. Я знаю многих, и не всегда это знакомство им во благо. Хочу быть откровенным с тобой, мой друг. Я не святой и даже не хороший человек. Но я неплохой правитель, это правда». Так просто сохранить иллюзию, согреться в этом юношеском жарком чувстве. Привязать мальчика к себе, как глупого щенка из канавы… Лоренцо вздыхает, позволяя себе ещё несколько секунд восторженного обожания. Эцио заслуживает честности. «Однажды я отдал приказ отравить твоего друга Леонардо. И до сих пор не уверен, что принял правильное решение, отменив его». «Но почему?!» Обида в голосе — почти что детская. «Его изобретения». «Те глупые рисунки, на которые он вечно отвлекается от картин и которые постоянно теряет? Что в них такого страшного, за что там убивать?» Эцио всё ещё не понимает, горячится, готовится спорить. «Я боюсь, что его идеи осуществимы. Представь, что будет с миром, если в руки людей попадут его машины смерти». «Быть может, люди перестанут воевать?» «Скорее, истребят себя под корень. Всегда найдётся тот, кто думает, что пашня у соседа жирнее, да и живёт он неправильно, и на жену заглядывается. Смотри на тех же Пацци. Представь, что будет, попади им в руки самоходные механические доспехи, стреляющие огнём. Что бы тогда осталось от Флоренции?» «Так почему вы передумали? Почему оставили Леонардо в живых?» «Мой Бог, да потому что он — один из величайших художников современности!» Взмахом руки Лоренцо привлекает внимание собеседника к коллекции картин. По скромному мнению Медичи — превосходящей залы Ватикана. Одна затянута чёрным полотном — портрет Джулиано. Пусть и прошло три года, но он всё ещё не может смотреть без слёз. Слишком свежа рана, слишком велик талант Боттичелли. «Я не готов лишить этот мир его шедевров. Во всяком случае — пока». Эцио откидывается на подушки. «Поэтому я ненавижу философию. Если бы вы убили Леонардо, я бы убил вас. Если бы кто-то убил вас, я бы добрался до этого кого-то, то есть, мне пришлось бы убить себя и совершить смертный грех. Но ничего из этого не произошло, мы трое живы, только двое — с испорченным настроением. Думаю, Леонардо был бы рад присоединиться к этой беседе — он любит всякие гипотетические штуки». «Я лишь хотел сказать…» «Да слышал я уже. Что не святой, что не хороший. И Пацци слышал, что вы тиран и узурпатор, и папских кардиналов — что сеете порок, гордыню и тщеславие. Мой господин, я убивал ваших врагов три года. И буду делать это дальше, пока вендетта не заведёт меня туда, где не слыхали о Лоренцо Медичи, блистательном правителе Флоренции, которого сограждане прозвали il Magnifico». Невесёлая усмешка кривит тонкие губы. Жили-были два брата, один красивый, второй умный. Первый убит, второй носит имя Великолепный. Что ж, он хотя бы попытался. В конце концов, Эцио — не ребёнок и волен сам выбирать иллюзии. «В таком случае, ты не откажешься быть гостем в моём доме? Сейчас я вынужден тебя покинуть. Дворец Синьории гудит, как растревоженный улей. Увы, пока я не явлю себя живого, слух о моём убийстве не пресечь. Прошу, поешь и отдохни». Не в силах побороть непрошенную нежность, Лоренцо прикасается к жёстким пальцам убийцы. «Спасибо, что веришь в меня». Сколько бы не говорил Якопо Пацци о падении республики и проклятом узурпаторе, это заседание совета длится несколько часов. Лоренцо начинает подозревать, что союзники решили завершить дело Франческо и заговорить его до смерти. Возвращаясь домой, он почти теряет сознание от усталости и головной боли. Доклад Полициано краток: гость поел и спит. Скрываясь за массивными дверями спальни, он вялым жестом просит только покоя, хоть на несколько ближайших часов. Без сил опускается в кресло и мгновенно засыпает. В сознание Лоренцо возвращает странное чувство: кто-то снимает с него обувь. Он резко дёргается: страх за свою жизнь давно не позволяет подпускать к себе кого-то близко, ни слуг, ни помощников. «Синьор, это всего лишь я». Эцио стаскивает с него сапоги, неловко тянется расшнуровать рубаху — едва ли он когда-то помогал раздеться другому мужчине. Живые тёмные глаза сияют упрямством и тем тёплым чувством безусловной приязни, которому Медичи так и не смог подобрать подходящее название. Спустя минуты этой возни и сердитого сопения Лоренцо мягко отводит его руки, встаёт и сам разоблачается из парадного платья. Он слишком устал для стеснения или неловкости. Взбирается в свою огромную кровать с массивным балдахином. Здесь хватит места им обоим — а также всем выжившим Аудиторе и Медичи вместе взятым. «Что ж, будешь охранять мой сон». Жестом приглашает юношу присоединиться. После отъезда Клариче в Пистою на этом королевском ложе ему слишком одиноко. Будь он на десять лет моложе или обладай пылким нравом младшего брата… «Спи, Эцио. Отдохнувшими мы оба принесём больше пользы». Присутствие рядом человека, уже дважды защитившего его жизнь, дарует непривычное ощущение безопасности и покоя. Убаюканный тихим дыханием, Лоренцо погружается в глубокий сон. Утро встречает звуками молотков и руганью рабочих. Лоренцо хмурится, но быстро вспоминает, как перед встречей совета выговаривал Полициано. С нападения прошло почти два дня, а Палаццо всё ещё выглядит, как поле боя. Быть может, стоило уехать, но Эцио… Эцио. Убийца вытянулся рядом, его сон крепок и безмятежен. Лоренцо поклоняется красоте, он хочет сделать Флоренцию её храмом. Юный Аудиторе достоин быть его святыней. Сама его фигура — гимн силе, грации, молодости. Разлёт могучих плеч, перекаты мышц под бархатной смуглой кожей, изгиб капризных губ… Поэзия, заключённая в плоти и крови. Благословен художник, чьей кисти выпадет честь запечатлеть это совершенство. О, он взмолился бы какому угодно богу, чтобы этим мастером оказался Леонардо! Желание прикоснуться почти лишает воли. Лоренцо мягко улыбается, давая мыслям простор для полёта. Нет, сладострастие — не его порок, пусть на его ложе и побывали женщины и мужчины, юноши и девушки, привлечённые богатством и властью. Густые тёмные ресницы вздрагивают. Эцио открывает глаза, перекатывается на спину и потягивается, раскинув руки. Красивым обнажённым телом не соблазнить Лоренцо Медичи. Но можно ли это сказать о взгляде, преисполненном любви? Не к его положению или деньгам, но к нему самому — непривлекательному властному манипулятору и безбожнику. Эцио вновь не пытается скрыть восхищение и юношеский трепет. Не до конца ещё проснувшись, тянется к чужому лицу, лаская, убирает прядь волос со лба. Отдёргивается, будто обжегшись. «Синьор, простите, я…» Пусть сладострастие и в конце списка, Лоренцо не из мрамора или железа. Целовать это красивое лицо — самое правильное, самое желанное действие. Лоренцо прикасается губами к тёплой щеке, скользит к тонкой полоске шрама, на миг замирает, давая юноше возможность отстраниться. «Мы будем гореть в аду…» Шёпот Эцио обжигает, искушает, сводит с ума. Будь его страсть чуть менее сильна, Лоренцо бы рассмеялся. «Мой мальчик, ты убийца, а я отлучён от церкви!» — он почти произносит это вслух, но осекается. Сегодня в его постели нет места измышлениям папистов и теологическим диспутам. «Ничто не истинно, всё дозволено… Ты дозволяешь мне?» Эцио дозволяет. Слабое «да» Лоренцо Медичи пробует на вкус, смакует пряный стыд и юношеский пыл. Ладонями скользит по нежной шее, едва касается острых ключиц. Утопает в могучих объятиях и собирает дань ответных поцелуев. Тело убийцы отзывается на позабытую в жестоких боях ласку отчаянно и жадно. Раскрасневшийся, изнемогающий от желания, Эцио нежен: он боится ранить, сделать больно. Целует шрам на горле, потерянно шепчет «Прости, едва не опоздал…». Дрожь удовольствия сгоняет воспоминания о том страшном дне. В их совместной истории слишком много предательства, крови и смерти. Лоренцо рад, что может вписать в неё страницы наслаждения, красоты и жизни. Под вечер Полициано возвращается с вещами Эцио. Клинки снова действуют, плащ радует чистотой и отсутствием прорех. Ассасин знает: пора уходить. Он не большой мастер напыщенных речей и витиеватых прощаний. Сердце не хочет оставлять этого человека — порой почти всемогущего, но столь уязвимого и одинокого. Единственная истинная любовь Лоренцо Медичи — Флоренция. И город отвечает ему взаимностью. Эцио хорошо помнит тот день, когда они бежали от убийц, день, когда от его руки пал Франческо Пацци. Он помнит куртизанок, с грозным «Шары!»* бросавшихся под ноги вражеским солдатам, телеги фермеров, перегораживающих дорогу за их спинами. Лавочников и ремесленников, вооружавшихся ухватами и палками, чтобы противостоять предателям. Видел ли это сам правитель? Эцио уверен: да. Щедрость синьора, вознаградившего своих защитников, славят не глашатаи на площадях, а слухи среди торговцев и уличных девок, конюхов и подмастерьев. Аудиторе вырос в этом городе, родился здесь. Он верен Медичи — по примеру и завету отца. Он любит Медичи — по воле собственного сердца и, может быть, самой Флоренции. «Синьор, вы верите мне?» В полном обмундировании, уже готовый уходить, Эцио вдруг возвращается к застывшей над бумагами фигуре. Лоренцо медленно кивает, но в глазах вспыхивает подозрение. «Хочу вам кое-что показать. Идёмте во дворец Синьории». Внутренняя борьба длится недолго, документы отставлены в сторону. Великолепный властитель Флоренции закутывается в неприметный плащ, скрывает лицо капюшоном. В этом наряде он похож на монаха, и ассасин не может сдержать усмешку: как не идёт подобный образ человеку, в котором столько страсти! По крышам было бы быстрее, но Эцио смиряет нетерпение. Они идут бок обок, прислушиваются к городской суете. Вход в башню Арнольфо, разумеется, закрыт. С некоторым беспокойством оставляя своего спутника, Аудиторе лезет по стене, кидает тело вверх с уступа на уступ. Торопится, не желая оставлять Лоренцо без защиты. Лучник на башне чем-то отвлечён, да и не ждёт угрозы снизу. Что ж — его счастье. Не желая убивать, ассасин оглушает стражника, спускается по длинной узкой лестнице, чтобы впустить фактического хозяина этой башни. Конечно, правитель Флоренции может прибыть сюда официально, но тогда Эцио не было бы позволено вот так запросто подать ему руку, помогая подняться, придержать за локоть, оберегая от коварного выступа стены. В пять лет — первые стихи, в четырнадцать — принятое посольство, в двадцать — глава Республики… Вместо пиров с друзьями — академия Корреджи. А после — заговор, убийство брата, война. Едва ли у внука великого Отца Отечества оставалось время на авантюры молодости. В чём Эцио уверен точно — небольшое приключение ему не повредит. Он помогает мужчине выбраться на открытый воздух. Капюшон падает на плечи, идеальная причёска мгновенно превращается в хаос. Лоренцо вскрикивает и отшатывается — не ожидал ни этой высоты, ни силы ветра. «Я удержу вас». Твёрдой рукой Эцио обхватывает господина за пояс, даёт ему время освоиться и осторожно подводит к самому краю крыши. Момент выбран идеально. Закатное солнце плавит улицы Флоренции в искристый золотой поток, расцвечивает безыскусную терракоту и седой мрамор. Город переливается, бурлит жизнью, огромный драгоценный камень, оттенённый полями и виноградниками. Санта-Мария-дель-Фьоре видна как на ладони во всём величии. Площади и соборы, рынки и роскошные сады, дворцы и лавки гильдий… В его руках Лоренцо словно замирает, дышит тяжело и часто, будто это ему пришлось взбираться сюда по стене. Эцио бы оставил их наедине — прекрасный город и его Великолепного правителя — но слишком дорожит жизнью этого человека, что оседает в его объятии, сражённый открывшейся картиной. Он крепче прижимает к груди острые лопатки, смутно сожалеет, что не может видеть выражение лица. «Скоро сменяется стража, нам нужно идти». И всё же это Лоренцо первым приходит в себя. Дорожки слёз быстро высушивает ветер. Ассасин успевает их заметить, и на миг ему страшно: он не хотел расстроить, вовсе нет… Но успокаивается, увидев просветлевшее лицо и мягкую, мечтательную улыбку. Голос тих и серьёзен. «Благодарю тебя, Эцио. Я никогда этого не забуду». Обратный путь даётся им быстрее. Аудиторе бы хотел покрасоваться и прыгнуть с башни — но это сократит их без того скудное время вместе. Стремительно темнеет, в свете факелов он вновь видит лишь изгиб тонких губ под капюшоном. У дверей Палаццо Медичи они прощаются. Эцио преклоняет колено и обещает: «Я вернусь, когда с Пацци будет покончено». * Три золотых шара — герб Медичи, пять красных шаров на золотом фоне и один синий.