Maison «Lu»

Гравировка на тяжелой матовой плите, замудренно закрученная «Л». Больше ничего. Только кнопка рядом. Это место выделялось из типичных улочек дышащего города; оно словно заставляло замедлить темп жизни, дыхания, моргания. Дом «Лю», как его обычно называют самые преданные — ему или им — посетители, чарует своей особенностью перед другими казино. Стандартно они показывают свою роскошь через внешний вид: высочайшие сцены, яркие краски, сложнейшая архитектура с мельчайшими ручными вырезками. Дом был не таким. Это точно. «Лю» показывало собственные правила снаружи и внутри. В чёрных стенах посетителей приветствовал консьерж — высокий мужчина, лет тридцати, одетый в дорогой чёрный костюм, на котором аккуратно выкройна буква «Л», указывая на принадлежность персонала к Дому. — Ваше приглашение? — раздался монотонный голос, который казался в этих стенах удушающе приятным. Ему протянули аккуратную визитную карточку, размером с ладонью. Взгляд консьержа сразу упал на имя гостя: «Сюдзи Цусима». Он сверился со своим списком и вернул обратно, протягивая изящную маску, закрывающую лишь верх лица, украшенную крошечными искусственными перьями цвета воронова крыла. — Прошу Вас, наденьте её. Каждый гость в наш Дом принимается только с маской. Имя на карточке было поддельным, разумеется. История, которая привела юношу сюда, была настолько банальна, что вызывала у него зевоту. Двое скучных людей в слишком дорогих, но безвкусных пальто из конкурирующего игорного холдинга «Мелло» умоляли не умоляя, предлагали деньги, о которых он не просил. Оба они говорили об одном: «Это гребанное казино «Лю»! Оно забирает наших лучших клиентов. Даже не чертовой ставкой! А какими-то слухами вокруг этого места. Господи. Сломайте их репутацию, создайте скандал. Вы же умеете это лучше всех, господин Дадзай, мы искренне просим Вас... Докажите, что и там можно жульничать; да чёрт с этим, что угодно, хоть что-то, что подшатает их репутацию!». Их последний аргумент был единственным, который хоть как-то задел чужой интерес, подцепив: «Там, говорят, теряют всё до последней гроши, стоит хоть раз проиграть. А жульничество замечают сразу, якобы крупье с большим глазом. Это же бредни! Это невозможно». Они думали, что купили его деньгами и лестью. — Как причудливо, — фыркнул Дадзай, уже на мгновение жалея, что сам вызвался. Этот маскарад казался слишком пафосным и неприятным; что это недоразумение вообще скроет? Зачем оно? Чтобы дать игрокам лживое чувство анонимности, развязать этим руки? Тем не менее, он поднёс ее к своему лицу. И ему безумно хотелось посмотреть, сможет ли он, наигрывая роль мотылька, обжечь крылья самой этой ловушке. Он закрепил маску. Мир сузился до двух узких прорезей. И в этот момент консьерж, не меняя выражения лица, отступил на шаг, и тяжелая плита бесшумно поползла в сторону, открывая путь внутрь. Оттуда повеяло воздухом, прохладным, стерильным и пахнущим деньгами, знакомым азартом и чем-то дурным. Осаму, спускаясь по лестнице, приметил для себя, что привычные источники освещения отсутствовали — не было тех роскошных стеклянных люстр, высочайших потолком с архитектурной росписью; однако свет шел отовсюду и ниоткуда: из-под барных стоек, из швов между матовыми плитами, между ступеньями. Дом правда выглядел особенным, — поймал себя Дазай на этой мысли, хмыкнув. Все внимание парня моментально переместилось на шум позади себя. Плита закрылась за его спиной с мягким всхлипом вакуумного уплотнителя, отрезав последний звук с улицы. Этот звук был слишком громким в этой чистой тишине. Отбросив лишнее навязчивое чутьё позади себя, он спустился. Пространство не поражало размахом — оно было просторным, но не гигантским, и в этом таился его главный обман. Оно не стремилось ослепить собственным величием, но поглощало, казалось, сильнее других стен. Стены, пол, потолок — всё было выдержано в оттенках глубокого, бархатистого хаки-зеленого и чёрного дерева. Пол был выложен крупными плитами чёрного мрамора, отполированными до зеркального чистейшего блеска. В них, как в толще воды, отражались огни и силуэты, создавая жутковатое ощущение, что ты стоишь над бездной, где копошится второе, перевёрнутое казино. Столы были расставлены не хаотично, а в шахматном порядке. Их было не больше десятка. Каждый — остров в море темноты. Они были сделаны из того же чёрного дерева, но столешницы, обитые сукном, светились изнутри ровным, приглушённым, золотисто-зелёным сиянием, будто под тканью тлели вековые светлячки. Это был единственный источник света в зале, и он был расчетливо мал: мягкий свет вырывал из мрака только самое необходимое — кисти рук в перчатках, фишки, блестящую колоду карт, стаканчик с костями. И маски. Маски. Их было несколько десятков. Сидящие, стоящие, склонившиеся. Бархатные, шёлковые, кожаные, с перьями и без, простые и вычурные. Но в этом свете они теряли индивидуальность, становясь однородной массой — роем безликих теней, чьи единственные живые точки — блестки глаз в узких прорезях — были прикованы к зелёным островам столов. Дом был тихим. Значительно тише своих конкурентов. Никто не смеялся. Не возмущался громко. Звуки доносились приглушённые: сухой шелест бумажных купюр, цоканье фишки о фишку, металлический стук кости, монотонный, лишённый интонации голос крупье. «Ставьте. Ваш ход. Карта. Спасибо.» Дадзай на мгновение даже был зачарован эстетикой этого места. Всё выглядело слишком... идеально. Из этого секундного мига вырвал следующий интерес: в центре этого зала стоял большой стол для VIP-гостей. Он был выразительнее стандартных столов, привлекал внимание. Рядом стояла фигура в безупречном тёмном фраке. Его руки в акцентных белых, обтягивающих перчатках двигались с гипнотической, почти механической плавностью, раздавая карты, собирая фишки. Лица крупье так же были скрыты, как и у всего остального персонала, создавая у Осаму ощущение, что весь этот маскарад лишь для чего-то более масштабного, возможно, какой-то философии; казино, обычно, не предоставляет услуги анонимности. И культа, явно культа, — промелькнуло в кудрявой голове. Однако, не у того крупье, стоящего у центрального стола. На нем не было маски. Это...странно, почудилось в мыслях кудрявого. Застыв у лестницы, юноша наблюдал за всем происходящим, не приближаясь; отсюда прекрасный вид на каждый столик. Вот, где-то послышался несчастный вздох проигравшего, где-то в дуновение подсказало, что здесь накалился азарт, где-то зазвенели фишки и послышался приглушённый голос, говоря гостям: «Спасибо». Взгляд Дазая остановился на том же столике; Крупье, стоящий рядом, чем-то выбивался из Дома «Лю», не только отсутствием а-ля «анонимности». Всё проницательное нутро почти кричало об этом. Что-то было не так. Тот позволил себе немного больше остановится на нём; чужой взгляд, холодный и рассеянный, скользил по картам, по ставкам, по рукам игроков. Он видел всё и, казалось, ничего. Осаму даже усмехнулся тому, какое напряжение здесь стоит. Крупье, кажется, заметил прикованное внимание к своей фигуре и встретился взглядами с ним. В гуле зала ничего не изменилось. Но Дадзаю почудилось, что свет над их столом на мгновение стал чуть ярче, будто «Лю» прищурился, разглядывая новую диковинку в своей коллекции. Взгляд не отрывался. Тот самый крупье, чьи движения были выверены до миллиметра, на секунду замер, держа в белой перчатке колоду. Он краем глаза ухватил грядущее разочарование; Мужчина, сидящий напротив него, показательно громко щёлкнул языком, рывком откидываясь на спинку стула. Он был в ярости, в отчаянии — в чем угодно! Это кипящее чувство давило на голову, возгорались щёки, глазные яблоки заливались жгучим огнём. Чёрт, как же стыдно. Проиграть такую сумму. Мужчина оттолкнулся от стула и быстрым шагом направился прочь. Он проходил мимо юноши возле лестницы, толкая — намеренно или не совсем — того в плечо от собственной обиды и негодования. Дадзай не отреагировал на данную агрессию. В азарте — она неотъемлемая часть. И за свой опыт привык. Он уже собирался отвести взгляд, поискать себе менее заметное место, как из тени рядом материализовалась фигура. Его маска была простой, чёрной, без украшений. Самой обычной. — Господин Цусима, — голос был таким же тихим, как шёпот самого «Лю». — За центральным столом освободилось место. Позвольте Вас провести до него. — О, как любезно, — протянул Дадзай, и в его голосе зазвенела привычная, чуть насмешливая нота. Его тянуло к этому столу магнитом, но на вид показывал лишь снисходительность и незаинтересованность. — Ну, нехорошо отказываться с моей стороны. Пожалуйста. Он последовал за слугой, ощущая на своей спине тяжесть десятков невидимых взглядов из-под других масок. Шаги по холодному мрамору отдавались в тишине гулко, и Осаму нарочно слегка шаркал подошвами, нарушая безупречную акустику. Центральный стол. Вблизи он кажется ещё больше. Сукно светилось тем самым ядовито-тёплым зелёным, будто под ним тлел радиоактивный мох. Фишки на нём были не разноцветными пластмассовыми кружочками, а тяжёлыми, из слоновой кости и чёрного эбенового дерева, с инкрустированной той завитой «Л». Осаму бесшумно занял указанное кресло. Оно оказалось на удивление жёстким, не дающим расслабиться. Это довольно странно для игорных холдингов. И, наконец, он поднял голову и встретился прямым взглядом с тем, кто стоял по эту сторону стола. Вблизи он казался выше. Тёмный фрак сидел на нём безупречно, подчёркивая почти болезненную худобу. Руки в ослепительно белых, обтягивающих перчатках покоились на краю стола, пальцы чуть сцеплены. Но главным было лицо, лицо крупье единственное не было скрыто. Так почему же? — сразу повисло в голове у Дазая, не находя ответа. Крупье выглядел молодым, на вид, даже его ровесник. Удивительно. Лицо его бледное, с чёткими, почти измождёнными чертами, аккуратно собранные чёрные волосы. Однако, сильнее всего Осаму привлекали необычные глаза. Аметистовые, переливающийся чем-то таким знакомым. Они смотрели не на Дадзая, а сквозь него; на напряжённость в руках, на дрожь, на то, как быстро и часто тот моргает. — Добро пожаловать за стол, — произнёс крупье, на форме которого держалась небольшая выбивающиеся карточка с его инициалами. «Федор Достоевский», прочитал про себя юноша. Его голос был низким и очень чарующим, как у дикторов, без единой эмоциональной окраски. Он звучал не громче, чем шелест карт, но перекрывал собой весь гул зала. — Правила стандартны. Минимальная ставка — пятьсот. «Блэкджек». Вы знакомы? — Смутно, — солгал Дадзай, томно облокачиваясь на спинку жёсткого кресла. Его собственный голос прозвучал странно приглушённо из-под маски. — Но, полагаю, вы всё покажете. Вы ведь здесь для этого? Уголок тонких губ Фёдора дрогнул на миллиметр. Это нельзя было назвать улыбкой. Скорее, микроскопическим спазмом, осведомляющим об ответе. — Именно, — сказал он просто. Его взгляд скользнул по другим игрокам, давая понять, что диалог окончен. Изящным, отработанным движением он собрал карты, сделал заправляющий пас — карты слились в ровную ленту и легли в шузовую колоду с тихим шелестом. Звук был идеально чистым и даже приятным в этой гробой тишине с фоновыми возмущеними. — Ставки, пожалуйста. Дадзай, не глядя, достал из внутреннего кармана смятую пачку купюр и положил на зелёное сукно перед собой. Он даже не посчитал. Деньги «Мелло». Пусть идут в дело. Перчатки Фёдора двигались гипнотически. Раздача карт. Две — себе, две — каждому игроку. Его собственная рука — одна карта вверх, одна вниз. Взгляд его скользнул по игрокам. Замер на Дадзае. — Господин... Цусима. — Осаму заметил нарочное внимание к своей фамилии, всего лишь крошечно ничтожное изменение в интонации. Так скоро поняли? — Ваши карты. Дадзай медленно, будто нехотя, протянул руку. Его пальцы коснулись краёв карт. Он не стал сразу их смотреть. Вместо этого он поднял глаза на Фёдора и удержал его взгляд. — А вы не устаёте? — спросил он вдруг, голосом лёгким, почти задушевным. — Стоять здесь ночь за ночью, раздавать эти кусочки бумаги? Видеть одно и то же? Должно быть, невыносимо скучно. В зале наступила тишина, ещё более густая, чем обычно. Даже маска с павлиньим пером слегка повернулась в его сторону. Разговоры невпопад присекаются. Но Достоевский и бровью не повёл, слегка прикрыл глаза. — Скука — это про отсутствие интереса к процессу, — произнёс он тем же ровным, безжизненным тоном. — А процесс здесь никогда не повторяется. Каждая рука, каждый выбор, каждый исход — уникален. Ваш ход, господин Цусима. «Ого», — пронеслось в голове у Осаму. Не просто ледышка. Холодильник целый, с сарказмом про себя подметил тот. Он наконец перевернул свои карты. Шестёрка и семёрка. Тринадцать. Парень уже подметил несколько карт с помощью часов на руке крупья. — Буду стоять, — сказал он, глядя прямо на Фёдора. Тот едва заметно кивнул. Его взгляд был прикован к картам, к рукам, к фишкам. Но Дадзаю почудилось — нет, он уверен был — что в этих глазах, на дне, на секунду мелькнуло нечто. Что-то вычурное. Злость? Нет, точно нет. Взгляд Достоевского не дрогнул, но в следующее мгновение он был уже на его руках. На его левой руке, если быть точным, где дорогие часы с тёмным циферблатом лежали чуть ниже манжеты. В них, в крошечном отражении, можно было уловить мелькание карт, если знать, куда смотреть. И Фёдор знал. И понимал, что знает не только он. Дадзай поймал этот микроскопический сдвиг. Игра продолжалась. Фёдор раздавал карты с той же ледяной безупречностью. Семёрка вскрылась у него на столе. Вторая карта оставалась скрытой. У одного из игроков случился перебор. Маска с павлиньим пером сдавленно вздохнула, отодвигая свои карты. Всё шло на пользу Дома. Ход снова был за Дадзаем. У него по-прежнему было тринадцать. Рискованно мало. — Карту, — сказал он небрежно, словно прося передать соль. Белая перчатка скользнула, карта легла перед ним лицевой стороной вниз. Дадзай не спешил её открывать. Его пальцы легли на уголок, острожно, с хирургической точностью в определенные места. Он снова поднял глаза на Фёдора. Тот смотрел на его руку. Нет, не на руку. На то, как его пальцы лежат на карте. На миллиметровый зазор между подушечкой указательного пальца и бархатистой поверхностью карты. На готовность к движению, которое опытный глаз отличит от простого нетерпения. — Что-то не так? — нарочито игриво спросил Осаму. — Всё в идеальном порядке, — ответил Фёдор, и его голос прозвучал чуть тише, чуть интимнее, будто слова были предназначены только для одного уха. — Просто наблюдаю за чистотой процесса. Чистотой процесса. Фраза висела в воздухе колючим намёком. Дадзай усмехнулся, показательно, а-ля «я понял, что ты имеешь ввиду» и перевернул карту. Девятка. Двадцать два. Перебор. Проигрыш. — Ой-ой, — протянул он без тени сожаления, отодвигая свою пачку купюр к центру стола. «Всё равно деньги этих дурашек», — так и хотелось оставить язвительный комментарий, но воздержался. До поры, до времени. Белая перчатка крупье подхватила их с элегантной точностью. Игра шла своим чередом. Осаму проигрывал ровно столько, чтобы не вызывать подозрений, выигрывал ровно столько, чтобы не терять интерес. Он больше не смотрел в отражение часов. Вместо этого он чувствовал игру. Считал сброшенные карты, удерживая в уме мелькающие масти и значения. Он играл честно. Пока что. Достоевский был безупречен. Каждое его движение было частью чего-то большего, Дадзай уже понял нестандартный ход мыслей и действий. Он точно знал, что крупье заметил его задержавшийся взгляд на часах. Значит уже понимал, что игрок не из самых честных, — и не сделал с этим ничего. Это было странно. Самые малейшие движения, взгляды не по «системе», близкие к блефу — но далёкие от чистейшего обмана — присекаются Домом. «Почему?» вариантов немного. Либо крупье сам недобросовестный, либо имеется своя философия. Осаму нужно посмотреть на это в последний раз — вышвырнут ли? Аметистовые глаза, холодные и ясные, фиксировали всё: нервный тик пальцев, едва уловимую задержку дыхания перед рискованной ставкой, как маска одного из игроков чуть наклонялась вперёд в момент решения. Казалось, что провести шалость было бы невозможно. И вот настал тот момент. У Дадзая на руках — туз и девятка. Мягкие двадцать. Почти идеал. У Фёдора вскрыта восьмёрка. Вторая карта могла быть чем угодно. Ставки были сделаны, воздух за столом наэлектризован. Все взгляды были прикованы к зелёному сукну. — Стою, — сказал Дадзай, и в его голосе впервые за вечер прозвучала лёгкая, почти неприличная удовлетворённость. Крупье едва заметно кивнул. Его руки были неподвижны. Затем, с театральной медлительностью, он открыл свою вторую карту. Шестёрка. Четырнадцать очков. По правилам, он был обязан взять ещё. Все замерли. Даже Осаму, наконец за всю игру, задержал дыхание, не отрывая взгляда от пальцев Фёдора. Те взяли верхнюю карту из колоды, перевернули её одним плавным движением. Дама. Двадцать четыре. Перебор. Тихий, приглушённый вздох облегчения вырвался у маски напротив. Осаму выиграл. — Чудеса, — с привычным тоном сарказма парировал он, протягивая руку, чтобы забрать выигрыш. И в этот момент сделал это. Микроскопическое, отработанное до автоматизма движение. Пока его правая рука тянулась к фишкам, левая, лежавшая на краю стола рядом со сбросом, совершила невозможное на этом столе. Мизинец, казалось, просто пошевелился, задев верхнюю карту в отбое. Но этого касания, этого лёгкого давления под определённым углом было достаточно. Карта — та самая дама пик, что только что разорила крупье — на долю миллиметра сдвинулась. Не чтобы её было видно. Нет. Просто так, чтобы её положение в стопке изменилось. Это был шулерской приём высшего пилотажа, не для этой игры, а для следующей. Закладка в колоде для будущего триумфа. Это длилось меньше мгновения. И это было совершенно незаметно для любого, кто не знал, куда смотреть. Осаму стоило бы гордиться некоторыми своими шустрыми навыками. Фёдор не моргнул. Но его глаза, которые до этого изучали пространство стола, вдруг резко, с почти пугающей резкостью, сфокусировались на левой руке гостя. Не на движении — движение уже закончилось. На положении его пальцев. На той точке на бархатной обивке стола, где секунду назад лежал его мизинец. Тишина за столом стала вакуумной. Казалось, даже гул «Лю» притих. Достоевский медленно, очень медленно поднял глаза. Он встретился взглядом с Дадзаем. И в его взгляде не было ни гнева, ни разоблачения, ни торжества. Там было нечто худшее. Абсолютное, кристаллическое понимание. Вот, что тогда заметил Осаму, поняв только сейчас. Он не только видел жульничество, но видел еще и метод, его циничную избыточность — зачем подтасовывать, когда ты уже выиграл? — его глубинную суть — не как способ победить, а как способ заявить о себе. В одно маленькое мгновение все мысли Федора были подтверждены. Он несколько секунд смотрел на гостя с особым вниманием, однако, пришлось оторваться. Игра закончилась. Крупье раздал последние выигрыши, его движения были такими же точными, но теперь в них чувствовалась стальная пружина, сжатая до предела. Он собрал карты, включая ту самую колоду с закладкой. Фёдор не стал её перетасовывать при всех. Он просто положил её перед собой на стол, аккуратнее, чем обычно. Он коснулся мизинцем той дамы. Осаму тоже понял, что поймали его не только на самом факте сделанного, но и на том как это было сделано. Он слабо улыбнулся. Когда фишки были расставлены, а проигравшие начали расходиться, Фёдор выпрямился во весь рост. Его взгляд пригвоздил Дадзая к месту. — Господин Цусима, — его голос больше не был бесстрастным. В нём звенела тончайшая искра прежнего азарта и интереса. — Вы демонстрируете поистине… неутолимую жажду проверки прочности наших правил. Публичный стол, очевидно, слишком тесен для амбиций такого любителя проверять грани. Он сделал паузу, и его губы, бледные и тонкие, изогнулись в чём-то, что отдалённо напоминало улыбку. — Вам, без сомнения, будет гораздо интереснее в ином месте. Прошу, — он сделал едва уловимый жест белой перчаткой, указывая в сторону, откуда не было выхода для гостей, — проследуйте за мной. Он не ждал ответа. Достоевский уже развернулся, тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне тающего света стола. Он шёл, уверенный, что его послушают. Дадзай, сердце которого наконец-то забилось с той самой давно забытой, пьянящей скоростью, беззвучно рассмеялся под маской. Вот оно. То, ради чего сюда пришёл. Своё он уже только что получил. Ему больше ничего не нужно. «Зачем же оставаться в таком случае?» — поразмышлял юноша. Осаму глянул в сторону уходящих гостей, уже сдающих маски. Там — скукота, смертная скука, то в чем он привык жить. Вернуться к ней ещё успеет. Шатен шагнул в сторону, в пользу необычного крупье, которым взаимно был заинтересован. Они миновали бар, прошли через незаметную дверь в тёмной стене, обитую тем же бархатистым зелёным сукном, что и столы. Дверь закрылась без звука. Шум зала умер мгновенно, словно его и не было за теми плитами. Их теперь окружал только ровный, чуть слышный гул систем жизнеобеспечения «Лю» — звук его тиканья, скручивание механизмов. Сейчас Осаму казалось, что Дом особенно громко дышит. Коридор был узким, лишённым украшений, с мягким светом, льющимся из-под плинтусов. Он вёл вглубь, в самое сердце. Дадзай шёл, насвистывая что-то бесшабашное под маской, нарушая гробовую тишину. Фёдор не оборачивался. Он остановился у неприметной двери без таблички, приложил ладонь к черной панели. Секундное сканирование. Щелчок, и дверь отъехала. Кабинет. Он был таким же, как и всё здесь — безупречным и бездушным. Небольшое помещение. Никаких книг, картин, личных вещей. В трёх местах красовались двери, ведущие ещё куда-то. Но это было не его ума дела, верно? В центре — тот же чёрный стол с зелёным сукном, но меньше размером. Идеально на нём стояла одна лампа с абажуром из тёмного стекла, бросающая резкий, направленный вниз свет, очерчивающий чёткий круг на столешнице. Всё остальное тонуло в полумраке. Стены были скрыты панелями из матового тёмного стекла, за которым мерцали и ползали беззвучные строки данных, графики, схемы с мониторов выше; эти данные шли сюда напрямую с главного зала. Это была тщательная диагностика. Пульс, давление, кожно-гальваническая реакция гостей за каждым столом, превращённые в холодные цифры и кривые. Достоевский обошёл стол и встал напротив, указывая Дадзаю на кресло. Оно было таким же жёстким, как и в зале. — Присаживайтесь, господин. Давайте упростим процесс, — его голос звучал здесь, в этой стерильной коробке, ещё более чётко, почти металлически. — Одна колода, совершенно новая. Можете сами осмотреть и убедиться, если желаете. Без сторонних глаз, без лишних правил, только базовые. Однако, деньги ни меня, ни вас не интересуют. Он открыл ящик стола, достал новую, запечатанную колоду карт. Разорвал целлофан с тихим хрустом. Его белые перчатки извлекли карты, перемешали их одним длинным, гипнотическим пасом. Шелест был единственным звуком в комнате. — Поэтому будем получать иное. Выигрыш раунда — задаёте вопрос. Проигравший обязан ответить честно. Или выполнить одно простое действие в пределах этих стен. Согласны? — О, увлекательные условия, — флегматично протянул Осаму, разваливаясь в кресле. Его глаза блестели в прорезях маски. — А если я откажусь? — Тогда Вы просто уйдёте, — Фёдор откинулся назад, его лицо наполовину скрылось в тени от абажура. Свет ловил лишь острый подбородок и холодный блеск глаз. — Но Вы не откажетесь. В этом весь смысл Вашего прихода сюда, не так ли, господин Цусима? Дадзай рассмеялся, коротко и сухо. Он протянул руку, постучал костяшками пальцев по зелёному сукну. «Чистота процесса», да? — Ладно, ладно, начинайте, господин философ. — Есть одно дополнительное условие для первого раунда, — крупье сказал это мягко, но в его тоне чувствовалось что-то иное. — Если вы проиграете первым… вы снимите маску. В воздухе повисла пауза. Юноша замер на миг, вскидывая бровь в качестве недопонимания, затем медленно склонил голову набок, как любопытная птица. — Ага… А если вы проиграете? Вы тоже свою снимете? — он язвительно кивнул в сторону лица Фёдора. — Ой, подождите, у вас её и нет. Как удобно. — У меня нет необходимости что-либо скрывать, — ответил тот, не моргнув. — Это не наказание. Просто интерес. Или вы просто боитесь? Провокация. Грубая, очевидная. И совершенно неотразимая. — Боюсь только скучных разговоров, — отмахнулся Дадзай. — Давайте уже. Крупье раздал карты. Две себе, две ему. Вскрыл свою первую — девятка пик. Игра началась. Но они оба понимали, что блекджек всего лишь предлог для приличия, честности — есть ли она в них? — или для простого развлечения. Осаму видел, как взгляд Фёдора скользит не по картам, а по его рукам, по корпусу, по маске. Карты его заметно неинтересовали. Отведя взгляд к столу, он чувствовал лёгкий, почти невесомый вибрационный гул под столом — датчики, подумал про себя тот. Значит мухлевать сразу не получится, нужно время. Дадзай играл честно. Он считал карты, оценивал риски. У него была хорошая рука. Но он играл не для победы, хотел проиграть этот первый раунд. Ему было до дикого любопытно, что будет дальше. Он принял рискованное решение, зная, что оно ведёт к перебору. Карта, которую дал Достоевский, оказалась десяткой. Перебор. — Ой, кажется, я споткнулся на самом старте, — с наигранной грустью сказал Осаму, разводя руками. Крупье не стал вскрывать свои карты. Он положил их рубашкой вверх. Победа была и так очевидна. Он сложил руки перед собой на столе. — Условие первого раунда, господин Цусима. Или… как вам удобнее, чтобы я к вам обращался? Вопрос висел в воздухе. Дадзай смотрел на него несколько секунд, потом медленно, театрально вздохнул. — Ах да, маска… Ну что ж. Правила есть правила. Хотя, знаете, это немного интимно для первого свидания. Его пальцы потянулись к завязкам на затылке. Движение было медленным, будто он снимал не кусок бархата, а кожу с живого лица. Фёдор не двигался, не дышал, казалось. Он был всем своим существом сфокусирован на этом моменте. Маска соскользнула. Достоевский оказался прав. Снова. Под ней оказалось молодое лицо с насмешливыми, чуть уставшими карими глазами и небрежной чёлкой, падающей на лоб. Черты были приятными, даже красивыми, но в них была та же самая, знакомая уже по поведению, тень циничной скуки и живого любопытства. Примерно таким он себе представлял. Обычное лицо необычного человека. Фёдор изучал его. Его аметистовый взгляд скользил по линиям бровей, по изгибу губ, по тому, как тот непроизвольно прищурился, привыкая к прямому свету после полутьмы маски. Он смотрел не как на человека, а как на редкий экземпляр, спрятанный от чужих глаз в самой лучшей коллекции. — Осаму Дадзай, — произнёс Достоевский наконец. Его голос был тихим, но в нём не было удивления. Было удовлетворение. Как у учёного, нашедшего недостающее звено. — Легенда подпольных игорных клубов. Мастер блефа, да? Подозрения появились почти сразу. Юноша лишь похихикал. — Как неожиданно, вы расскрыли меня, господин крупье! — воскликнул он с излишней драматичностью, ловя прямой взор оппонента напротив. — Ну, раз легенда раскрыта… Может, нальёте по чашечке чаю? Или вы здесь только карты и человеческие души раздаёте? Фёдор проигнорировал его тон. Он по-прежнему смотрел на его лицо, как на карту, которую только что перевернули. — Теперь мы можем говорить честно, — сказал он. — Вы проиграли раунд. У меня есть право на вопрос. Или на действие. — Ну давайте, задавайте свой философский вопросик, — Дадзай облокотился на стол, подперев подбородок. — Только, пожалуйста, без скучных про «смысл бытия». — О, не переживайте так. Всё ещё впереди. Вопрос будет простым, — он произнёс, и его взгляд стал ещё острее. — Что вы почувствовали в тот момент, когда сделали эту закладку в колоде, уже выиграв? Когда знали, что вас, возможно, видят? Дадзай замер. Интересный вопрос для первого. Он медленно выдохнул и ответил правду, потому что игра только начиналась и негоже с порога лгать. Ложь была бы слишком очевидна. — Мне было смешно, — тихо сказал Осаму, и его улыбка стала другой, чем-то усталым и настоящим. — Смешно от того, что в этом безупречном, тихом аду кто-то подумает, что нашёл гениальную уловку. А я просто… поставил свою маленькую подпись на вашей безупречной картине. Чтобы кто-нибудь когда-нибудь её нашёл и улыбнулся. Хотя бы про себя. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом серверов. Фёдор не отвечал какое-то время, пытаясь найти другой ответ в карих глазах, намек на очередную ложь. Но не нашёл. — Вы любитель забавы ради забавы? — наконец сказал собеседник, обращаясь повторно к нему, облокотившись об подлокотник кресла. — Я видел десятки шулеров, которые жульничают ради выгоды. Однако, Вы сделали это после своей победы и это...было интересно, грубо говоря, смысла в этом нет и не было. — О, так может Вы просто ошибаетесь на счёт выгоды? Может быть, я мухлевал ещё и до этого. А это сделал в знак того, что Вы слепы и не заметили очевидную подмену. Может, оно было так на самом деле? — протянул шатен с улыбкой, внимательно наблюдая за жестами и позой оппонента. Это очевидная провокация и ему любопытно, как из неё выйдет крупье. — Не сомневаюсь в Ваших потрясающих навыков блефа, однако, Вы были под моим пристальным вниманием, — прикрыв глаза, выпустил он на выдохе. — я так не думаю. Но если хотите доказать, то пожалуйста. В следующей игре. — Ха, как просто! Предлагаете мне сжульничать в рамках невозможного? В рамках бесконечного количества датчиков, в рамках знания, что где-то я смухлюю? — Так ведь интереснее, господин Дадзай. Обманывать дураков проще некуда, — начал Достоевский, которого на полуслову тут же прервали. — А вы не дурак? — с насмешкой произнёс Осаму. Фёдор не смутился. Напротив, уголки его губ дрогнули в намёке на что-то, что могло бы быть улыбкой, будь он чуть менее сдержан. — Дурак? — он произнёс это слово нарочно медленно, выдержав паузу между ним и следующими словами, — Да, возможно. Но только в одном, Осаму. Я до сих пор играю с вами, а это, как мы оба знаем, уже не самый умный поступок. — Звучит как комплимент и оскорбление одновременно, — хмыкнул юноша, накручивая край мешающего локона, — в этом и смысл, полагаю? Федор проигнорировал. Он взял колоду, его тонкие голые пальцы скользнули по краю карт бесшумно. Недавно он снял перчатки. Дадзаю показалось, что тактильно Достоевский знает эту колоду лучше, чем зрительно, но тут отрезал эту мысль; Карты новые. И вскрыты перед ним. Быть не может. — Что ж, предложенные условия я принимаю, — неохотно протянул кудрявый, всматриваясь в то, как крупье держит колоду. — но кое-что добавлю. Если я выигрываю честно — вопрос, как и договаривались. Если же я выигрываю… применив некое искусство, которое останется незамеченным в момент самого действия — тогда я получаю право на одно действие в пределах этих стен. А если вы поймаете меня с поличным — тогда, само собой, право на действие ваше. Справедливо? «Искусство». Какое красивое слово для обмана. Крупье внимательно посмотрел на него, взвешивая риски. А он определенно был, играя с шулером. В этих карих глазах светились искорки и азарт, столь же подлинный, как и скука минутой ранее. Он медленно кивнул. — Справедливо. Начинаем. — О, перед тем, как начнём. Мне любопытно, — парировал шатен, складывая пальцы в домик и направляя на Фёдора, — Вы мой ровесник? — Ваша биография досконально мне неизвестна, увы, — с намеренной грустью проговорил он, прикрыв глаза. — сколько Вам? И я отвечу. — Целых двадцать два года. — Тогда ровесники. При том, равные. — Как мило, на первом свидании уже узнали возраст друг друга~ Начинайте. — похихикал Дадзай и последнее слово оказалось за ним. Крупье тасовал карты с гипнотической плавностью, его бледноватые руки с видимыми сосудами мелькали в световом круге. Он раздал по две карты каждому. На этот раз игра шла молча, лишь изредка прерываемая лаконичными ставками «ещё» или «хватит». Осаму изучал карты, считал, оценивал. Он видел, что по раскладу, по холодной статистике, Фёдор должен был выиграть. У крупье была сильная рука, у него — на грани. Достоевский взял ещё одну карту. Его лицо оставалось невозмутимым, но Дадзай, наблюдавший за малейшим движением его пальцев, дыхания, едва уловимого напряжения в плечах, уловил момент — микроскопическую паузу, почти невидимую уверенность в жесте. Крупье знал, что следующая карта из колоды — его победа. Именно это и нужно было Осаму. — Мне тоже «ещё», пожалуйста, — сказал он небрежно, протягивая руку. В этот миг случилось несколько вещей одновременно. Движение шулера к колоде было чуть шире, чем нужно, его локоть едва заметно задел край светового круга на столе, отбрасывая резкую тень. Пальцы его правой руки, казалось, просто готовились принять карту. Но в той же плоскости, скрытой от прямого взгляда крупье собственным движением и игрой света и тени, его левая рука совершила другое дело. Её мизинец, уже держал спрятанную в манжете карту — ту самую даму, которую он умыкнул ещё в зале и всё это время носил про запас. В то время как правая рука брала верхнюю карту из колоды, левая, под прикрытием этого жеста, совершила мгновенную подмену: она не добавила карту, а заменила ту, что только что должна была лечь перед Фёдором. Жульничество длилось меньше вздоха. И было исполнено с такой изящной небрежностью, что даже датчики под столом, фиксирующие давление и микродвижения, могли принять это за естественное колебание в напряжённой позе игрока. Дадзай положил «взятую» карту перед собой. Достоевский, следивший за его лицом, а не за руками — ибо руки были теперь в тени, а лицо ярко освещено и откровенно — не заметил подмены. Он видел лишь лёгкую, задумчивую складку между бровями Осаму, будто тот размышлял над сложным ходом. Игра продолжилась. Но баланс был уже нарушен. Карта, которая должна была принести победу Фёдору, теперь лежала перед Дазаем, изменив всю математику раунда. Когда пришло время вскрываться, результат был неожиданным для крупье, но неизбежным. Фёдор посмотрел на свои карты, затем на карты Осаму. Его аметистовые глаза сузились. Он мысленно пролистал расклад, пересчитал вероятности, сводя концы с концами, в поисках собственной или чужой ошибки. Что-то не сходилось. Но что? Он поднял взгляд на оппонента. Тот сидел, беззаботно болтая ногами из стороны в сторону, с таким видом, будто самый невинный человек в этих стенах. Но в карих глазах горел весёлые огоньки, понимающие, что «что-то» уже замечено без единого понятия, как это произошло. Достоевский слабо улыбнулся, слабо, но вполне заметно. Возможно, это что-то вроде пассивной агрессии в его стиле, а возможно это признание и восхищение. — Кажется, фортуна сегодня на моей стороне, — протянул Осаму, будто-бы ничего не произошло и не происходило. — Или… это не совсем фортуна? Хотите проверить колоду? Или мои рукава? Бога ради! Доказательств не было. Крупье лишь вздохнул, принимая своё поражение. — Вы сжульничали, — констатировал он наконец, не вопросом, а утверждением. — А вы не заметили, — подмигнул ему Дадзай, и его голос стал тише. Он наклонился через стол, сокращая расстояние между ними. — Значит, право на действие — моё. Правда? Фёдор медленно кивнул, не отрывая взгляда. В его руках появилось лёгкое, едва уловимое напряжение. Любопытство перевешивало осторожность. — Предлагаю обмен! — Осаму хлопнул в ладоши. — Всего на один час. Вы спускаетесь в главный зал и играете как обычный клиент, за любым столом, мне всё равно. А я...буду вашим крупье. Играйте честно или нечестно — как пожелаете. Но играйте. — Не понимаю зачем Вам это. — Ещё с самого начала мне хотелось увидеть на Вашем лице хоть что-то, не напоминающее расчёт и совершенство. Думаю, хороший ответ на вопрос? Крупье не ответил вновь, но зафиксировал в своих мыслях ответ. Интересно. Он повернулся к одной из трех дверей в комнате, указывая рукой на неё. — Эта ведёт в гардеробную для персонала, там всё необходимое. У Вас есть пятнадцать минут, чтобы подготовиться. Я... пойду выберу себе маску, пожалуй.