Романтика как она есть

***

— Меня не перестаёт удивлять, как тебе всегда удаётся добиться своего. – Эх, – усмехается он. – Что поделать, издержки положения единственного и неповторимого Годжо Сатору!       Утахимэ недовольно морщится, когда он дёргает указательными пальцами прямо перед её лицом. Губы её сжимаются в недовольной гримасе, и она отмахивается от его рук. Фыркнув, она ускоряет шаг, лавируя сквозь плотную толпу, заполнившую зал. — Меньшее, что ты мог бы сделать, не унижать представителей кланов Камо и Дзэнин, — язвительно бросает она, когда он нагоняет её в пару шагов. — Ты и так ходишь по тонкому льду после того, как в прошлом году вытащил Оккоцу. Не стоит так беспечно относиться к своему положению, когда старейшины дышат тебе в спину.       Годжо склоняет голову набок и небрежно машет рукой. — Какая разница? Я справлюсь с чем угодно. Неважно, что эти мешки с костями задумают. Ты ведь знаешь… потому что я сильнейший.       Он сопровождает свои слова самодовольной ухмылкой и поднятым вверх большим пальцем. Утахимэ сжимает губы в тонкую линию. Подняв взгляд, она замечает несколько оскорблённых представителей клана Камо, прожигающих её уничтожающими взглядами. — В любом случае, — говорит она, глядя на него исподлобья, — даже если ты самый сильный... — Пф, о чём ты вообще? Я и есть самый сильный, — перебивает Годжо.       Утахимэ прищуривается и продолжает, словно он и не открывал рта. — Даже если ты самый сильный, — подчёркивает она сквозь стиснутые зубы. Подбородок её упрямо вздёргивается, словно она бросает ему вызов прервать её ещё раз, — Ты не можешь относиться к этому как к игре! В том мальчике сидит Сукуна. Это ходячая бомба замедленного действия! А ты хочешь продолжать скармливать ему эти проклятые пальцы. Чего ты добиваешься? Возрождения Сукуны? Тут и гением быть не надо, чтобы понять, что все хотят его смерти! Они останавливаются, и лёгкое искажение его рта раздражает её сильнее, чем она готова признать. Он сутулится, засовывая руки в карманы тёмных брюк, низко сидящих на бёдрах. — Химэ, можно я кое-что спрошу? — Утахимэ, — резко поправляет она. Потом её хмурый взгляд смягчается. — Что?       Годжо пожимает плечами и по-детски надувает губы. — Тебе не надоело всё время ходить с палкой в заднице? Твоё занудство уже становится серьёзной проблемой.       Утахимэ отшатывается. Колкость его слов впивается в неё, пробираясь под кожу и оседая где-то в груди. Губы её искажаются, и она яростно смотрит на него. — Ты, – она уже готова обрушить на него поток оскорблений, но её тут же прерывает появление пожилого мужчины, представителя одного из Трёх Великих Кланов. — Ты бы поостерёгся, Годжо, — резко бросает он. Его старческие черты застыли в жёстких линиях, излучая тяжёлое неодобрение и затаённую злобу.       Сузившиеся глаза скользят к Утахимэ и, задержавшись на шраме на её щеке, наполняются презрением. Не найдя в ней ничего стоящего внимания — ни в лице, ни в имени, — мужчина отворачивается, вычеркивая её из разговора.       Утахимэ опускает взгляд, сдерживая желание сжаться в комок от того, как легко её игнорируют, словно она – пустое место. Неважно, что она уважаемый преподаватель Киотского техникума; пока она не колдун первого ранга с прославленной техникой или громкой фамилией, ее удел таков, она будет никем.       Это горько, но таков порядок их мира.       Небо голубое. Трава зелёная. А женщины здесь считаются ниже мужчин, если не соответствуют нужным критериям. — Эм… прошу прощения, а вы, собственно, кто?, – спрашивает Годжо, склоняя голову и выглядя откровенно скучающим. Лицо представителя багровеет. — Наглый щенок! — А, да… Так что вы там говорили? Хотя, если я забыл, значит, это было не так уж важно.       Утахимэ молится всем богам, чтобы удержать смех, наблюдая, как пожилой мужчина едва не задыхается от ярости. К счастью, ей это удаётся — она сосредотачивается на своих ногах, плотно сжимая губы. — Слушай сюда, мальчишка, — шипит тот. — Ни один из Великих Кланов не оставит это без ответа! Сосуд Сукуны — оскорбление самому естественному порядку вещей!       Он уходит, кипя от злости, а Утахимэ с облегчением выдыхает. По крайней мере, её саму пока не сделали мишенью лишь за то, что она рядом с Годжо. — Нет, серьёзно, — хмурится Годжо. — Кто это вообще был?       Утахиме закатывает глаза. — Представитель клана Дзэнин Наобито. И ты только что оскорбил его. Ты в своём уме? — Я вижу этих самодовольных ублюдков и просто не могу удержаться выплеснуть яд. Это как инстинкт. — Инстинкт бесить всех подряд, — сухо замечает Утахимэ, направляясь к выходу. Больше всего на свете ей хочется оказаться дома и забыть этот вечер. — Ты видишь Дзэнина — и сразу хочешь его вывести? — Естественно!       Идиот.       Утахимэ сжимает зубы и, резко развернувшись, тычет пальцем ему в грудь, утыкаясь на его Бесконечность. — Ты только что увеличил мишень у себя на спине. А после того, как ты унизил Дзэнин Наою, будущего главу клана, на глазах у всех — ты правда настолько туп? — А? — У меня Маи, а Маки — твоя ученица. Ты думаешь, он и его семья не отыграются, усложнив им жизнь? — Маки уже давно домой не возвращается и не собирается. — А Маи? — резко перебивает Утахимэ. — В отличие от сестры, она не выбирала путь колдуна и до сих пор ездит домой на выходные. Ты это учитывал?       Годжо переминается с ноги на ногу и морщится.       Утахимэ устало поджимает губы. С неё хватит этого идиота с Шестью Глазами на ближайший месяц. — Как бы там ни было, — вздыхает она, растирая виски, — Сосуд Сукуны — твоя ответственность. Гакуганжи сэнсэй никогда не допустит его в Киотский техникум, и я поддерживаю это решение. Безопасность моих учеников важнее всего. — В этом и смысл! Я ни за что не позволю этому деду всем заправлять! — Это Гакуганжи-сэнсэй! Годжо ухмыляется и игриво дёргает её за прядь волос. — Расслабься, Химэ. Никто не будет воспринимать тебя всерьёз, если ты всегда такая зажатая.       Его плечо непринуждённо задевает её, а большая ладонь скользит по пояснице. Утахимэ вздрагивает. Она уже чувствует на себе осуждающие взгляды и шёпот — слишком уж фамильярно она выглядит рядом с наследником клана Годжо.       Желудок неприятно сводит.       Нахмурившись, она отталкивает его руку и отступает на шаг. Взгляд её мечется по залу — и натыкается на пару золотых, волчьих глаз.       Его золотые, волчьи глаза цепляются за неё мгновенно.       Как и их хозяин, Дзэнин Наоя выглядит хищно — это читается в резких, по-мальчишески красивых чертах, в ленивой, самоуверенной осанке. Воздух в груди Ютахимэ застревает, болезненно ударяясь о рёбра.       Дикий, — вот слово, которое приходит на ум, когда она смотрит на него.       Как и прочие представители клана, самопровозглашённый наследник Дзэнинов одет в тёмно-синее кимоно и светлые хакама. Белая рубашка под кимоно застёгнута до самого горла, рукава доходят до запястий. Но выделяется он вовсе не этим — а выкрашенными прядями волос и множеством серёжек, поблёскивающих в ушах.       Утахимэ слишком хорошо помнит времена, когда младшие ученицы поголовно сходили с ума по младшему сыну Наобито. Это длилось ровно до тех пор, пока Наоя не начинал говорить — выплёвывая ядовитые тирады клана о женщинах и «их истинном предназначении»: рожать наследников и греть мужчин в постели.       Помимо оскорбления, Ютахимэ до сих пор испытывает искреннее изумление от того, что пятнадцатилетний подросток мог транслировать настолько откровенную, гнилую мизогинию.       Весёлые были времена.       Внезапно Наоя улыбается.       Улыбка — с оскалом. Ровные резцы блестят, удлинённые клыки ловят свет фонарей.       Это не приветствие. Это предупреждение.       В голове Утахимэ начинают бить тревожные колокола. Холодное предчувствие скользит вдоль позвоночника, а смутное беспокойство в животе стремительно перерастает в панику.       Она поспешно отводит взгляд.       Но ощущение его внимания не исчезает. Утахимэ сглатывает, бросает ещё один злой взгляд в сторону Годжо — и, не сказав ни слова, протискивается мимо него.       Задним числом, если бы она знала, чем обернётся сегодняшний вечер, Ютахимэ бы сбежала из страны, не оглядываясь. Вместо этого она возвращается домой, зарывается в постель и засыпает, не подозревая о надвигающемся шторме.       По правде говоря, Наоя не придал бы этому особого значения.       В конце концов, Годжо Сатору — известный бабник, липнущий ко всему существу, что носит юбку. У него ни стыда, ни вкуса: он пачкется о слабых и ничтожных только ради того, чтобы спустить свою похоть — жалкое зрелище.       Отвратительно.       Какое расточительство, что этот идиот унаследовал технику клана, включая редчайшие Шесть Глаз и Бесконечность, лишь затем, чтобы стать помехой естественному порядку вещей, действуя по собственным детским прихотям.       Хотя, справедливости ради, Наоя благодарен ему за одно — за то, что он увёл от клана щенка Тодзи. Ему совершенно не нужно, чтобы его место попытался отобрать сопляк с ещё не раскрытым Потенциалом Десяти Теней и ломающимся от пубертата голосом.       И при этом Годжо Сатору ещё имел наглость называть его мелочным и амбициозным — за вполне достижимое стремление унаследовать место главы клана, несмотря на отсутствие заветной техники.       Наоя фыркает, сжимая пальцы в кулаки.       В отличие от наследника Годжо, который без своих техник был бы никем, Наоя своё место заработал. Он был младшим из братьев; его отец тоже не занимал высокого положения в своём поколении. Наоя всегда знал — по умолчанию он последний в очереди.       Да, он унаследовал Проекционную Магию. Но кровь и пот, которыми он платил за превосходство над бесполезными братьями и дядьями, никто за него не проливал.       Так что нет — он не из тех, кто спокойно сносит публичные унижения. Особенно перед старейшинами и главами кланов. Он молча кипел, проклиная наследника Годжо, прокручивая в голове способы уничтожить его.       Напрямую — нельзя.       Влияние и сила Годжо Сатору слишком велики, даже несмотря на его привычку бесить верхушку каждые пару месяцев.       Нужен иной путь.       Без политических последствий.       И потому, когда его взгляд снова падает на женщину, которая всё это время находилась рядом с Годжо, Наоя ещё не осознаёт, что наткнулся на золото.