Такие разные миры

Фред Уизли любил те моменты, когда эта девушка, на ходу скидывая в прихожей высокие ботинки, заходила в его просторную гостиную, где ментоловый дым вился под потолком, который она, вообще-то, на дух не переносила, густым паром обволакивал босые ступни, вызывая непрекращающийся табун мурашек. Весело усаживалась на резной столик напротив него, где был сущий творческий бардак от очередного изобретения для их с братом магазина, а затем смеялась задорно и слишком заразительно, судорожно скидывая с хрупких плеч водопад кудрявых, распущенных волос. Возмущённо рассказывала об очередной выходке Рона, который, конечно же, с этих самых пор больше не её нынешний молодой человек. В её уверенном голосе кроится целая буря, а в глазах её — россыпь подтаявшей карамели. Вокруг них двоих летает свежий запах октябрьского дождя, видно только свет электрического чайника на кухне, который она ему подарила совсем недавно. А на его кирпичной стене теперь красуется домашний телефон. Об этом позаботился Артур. И, разумеется, в полуосвещённом помещении только лишь и слышно, как она, с придыханием, что-то едва разборчиво бормочет ему в трубку, одной рукой рассекает размашистыми движениями ядрёный воздух, посылая на тот конец гудение ветра. Хотя, в его квартире, кажись, воздух застыл навечно. Странно... И, конечно, никто не помнил процесса их знакомства. Кроме них самих. Это было спонтанно, как-то слишком порывисто, внепланово. Просто случайная встреча в поезде когда-то давно, куда больше не вернёшься. Празднования Дней Рождений Рона, да и самих близнецов. Гермиона часто бывала тогда у них, и всегда дарила самые полезные и практичные подарки — но иногда ей и вовсе не хотелось идти к шумному мальчишке со взрывчаткой в кармане, дабы не получать очередную порцию насмешек, да и он с удовольствием остался бы наедине с семьёй, не слушая капризы и постоянные упрёки маленькой глупой девочки, чьё звонкое имя было таким громким эхом, что болезненно отдавалось в висках. Просто вечные встречи в библиотеке, куда он ходил лишь за очередной книгой для их с братом экспериментов. Молли частенько просила Гермиону подтянуть Фреда в некоторых предметах, на что девочка натужно кивала и зыркала на него своими большими глазами незаметно. И они занимались. Только вот он периодически просыпался от её подзатыльников, чтобы послушать ещё одну бессвязную лекцию о домогании к первокурсникам. Просто общая бутылка огневиски на двоих после ещё одного праздника в честь победы Гриффиндора, когда он не выпускал её из поля зрения весь вечер. Может, ревновал к сменяющимся время от времени партнёрам? Не может того быть… Скорее всего, просто её непринуждённые, весёлые выкрики так наровили всё время поворачивать голову в сторону невысокой девичьей фигуры, танцующей следующий забавный танец на неустойчивых каблуках. А потом они, банально-счастливые, с широкой улыбкой на губах, шли по тёмным коридорам Хогвартса, освещая себе путь простым Люмосом. Она была почти-влюблена в него настолько, насколько легкомысленные выпускницы влюбляются в своих спутников на бал. Он не был влюблён. Она так думала. Но и её «почти» - это ещё не факт. Шатенка так наивно верила в это, когда наощупь протискивалась к его кровати, заливисто смеясь от всей души, неуклюже путаясь в полах своего длинного платья. А в комнате, где они так и не включили свет, единственным источником освещения было её пышное, до одури пёстрое персиковое платье, за которое он цеплялся сильными пальцами. И Фред заснул практически сразу же, как только его рыжая шевелюра коснулась продавленной подушки. Но до утра он просыпался ещё несколько раз, ведь Гермиона, как позже оказалось, сильно ворочалась во сне и неосознанно размахивала руками прямо в миллиметре от его головы, а от зябкого холодка, витающего в атмосфере, она подкатывалась всё ближе и ближе. Так доверчиво и чисто, хотя он с удовольствием бы не вешал на себя ещё одну и, кажись, незаменимую проблему в лице не девочки, а уже девушки, чья лучистая душа насквозь пронизана светом яркого майского солнца. Грейнджер — свободная птица в непоколебимых принципах, а он давно уже приобрёл статус шутника. Он — гений в своём деле, она же — девчонка и этим всё сказано. Непосредственная, разумная, несостоявшаяся, но преданная и сильная. «Красивая», — мимоходом думал Уизли, когда Гермиона, оскорбительно давилась горькими слезами, размазывала их по бледному лицу своими тоненькими пальцами, на которых виднелись сосуды синих венок, сидела на всё том же резном столе в гостиной и попутно задыхалась запахом ментолового дыма. Кажется, тогда шёл ливень, а лил холодной моросью не только на грязных улицах, но и в домах, отбивая мирной дробью по полу, опадал с кончиков кудрявых каштановых волос. Кажется, имя парня, который не был достоин ни единой слезы Гермионы, Фред не запомнил. Но точно знал, что он не достоин оставлять шрамы на её сердце. Уизли был уверен в этом. Он же друг. О большем никто и не считал нужным задумываться, ведь он всегда был на пару шагов впереди неё, даже не утруждая себя в этом, пока она — всё время стремилась даже не вперёд — ввысь. Во что-то немыслимое, ненужное и неизведанное ранее, как считал сам старший близнец. А Гермиона просто девушка с тысячью проблем вокруг неё, от которых избавляться у неё желания не было никакого, а у него — попросту не было столько сил наблюдать на этим всем. Именно поэтому он выбрал самый простой исход из всех — влюбиться. Без каких-либо шансов отступить, искорениться, уничтожить эту любовь. И пускай он просто старший брат её лучшего друга, а они всего лишь друзья, всего лишь… У неё — прямая осанка, длинные ноги и красочный цвет глаз в отражении. Она вечно ходит в библиотеку, читает научные энциклопедии, она — никогда не покидает его сердца. Гермиона почти что любит, и теперь уже не мимолётно, а совсем искренне, чтобы остаться раз и навсегда. В полном праве никогда и не использовать предоставленную возможность, вправе открывать все окна в их с братом квартире над магазином, размахивать в воздухе бледными руками, в надежде выветрить весь сухой дым. И ведь он любил те самые моменты, когда она, хохоча, на полную вдыхала талый воздух весны, нечаянно расплёскивала кипяток, наливая ему имбирный чай. Фред любил в порыве затхлого ветра её волнистые каштановые волосы, которые она совсем по-детски сдувала, смешно морщила нос и щурилась. В её голосе — вечная борьба, в его глазах — голубизна штильного моря. А вокруг них двоих — душистый запах октябрьского дождя, а видно лишь приглушённый свет того самого электрического чайника, слышно только как она, с придыханием, что-то едва разборчиво кричит на прохожего, рассекает порывистыми движениями рук воздух, посылая в его сторону струи холодного ветра. И пели ночные дрозды, а дождь всё лил, лениво и неторопливо капал, нарочно задевая самые краешки ментолового дыма. В той самой уютной гостиной, где, как и всегда, лил он постоянно, теперь навсегда поселилась ясная душа не девчонки с гнездом на голове, а настоящей девушки — самоотверженной, с самым громким именем на всём свете. Всего лишь подруги. А всего лишь ли?