Запах дождя и груши

Прикосновения Хёнджина были не такими, какими их знал Феликс. Они не сковывали, не причиняли боли, не стремились подчинить. Они изучали. Словно слепой, читающий шрифт Брайля на самой хрупкой странице. Его большие, сильные руки скользили по дрожащим плечам Феликса, снимая с него мешковатую футболку с таким почтением, будто раздевали святыню. Каждое движение было медленным, дающим время отпрянуть. — Стой, — выдохнул Феликс, когда пальцы альфы коснулись завязок на его трениках. Хёнджин замер. Руки отдернулись мгновенно. — Хорошо, — его голос был хриплым, но твёрдым. — Твоя очередь. Делай так, как тебе комфортно. Это доверие, это возвращение контроля парализовало страх сильнее любой силы. Дрожащими руками Феликс сам развязал верёвочки и стянул штаны. Он сидел на диване, съёжившись, прикрываясь руками, чувствуя, как по телу раскатываются новые волны жара. Его запах, теперь густой и пряный, висел в воздухе почти осязаемо. Хёнджин не бросился на него. Он остался на коленях на полу, его глаза были на уровне груди Феликса. В них бушевала буря, но тело оставалось под жёстким контролем. — Можно я прикоснусь? — спросил он, указывая взглядом на его руку, прижатую к животу. Феликс, не в силах вымолвить слово, кивнул. Тёплая ладонь легла поверх его холодных пальцев. Не давя, просто покрывая. От этого контакта по спине Феликса пробежали мурашки, но не от отвращения. От чего-то другого. От этого невероятного, щемящего чувства защищённости. — Всё в порядке, — прошептал Хёнджин, больше похоже успокаивая себя. — Всё в порядке. Я здесь. Он начал с малого. Его губы коснулись внутренней стороны запястья Феликса — нежный, исследующий поцелуй. Потом плеча. Ключицы. Каждое прикосновение было вопросом, каждое движение — ожиданием разрешения. Он вёл себя не как альфа, охваченный инстинктом, а как… как любовник. Первый и единственный. Когда его губы нашли губы Феликса, поцелуй был таким же — мягким, вопрошающим, без требований. Феликс ответил. Сначала робко, потом с отчаянной жадностью, в которой смешались потребность тела и прорывающееся через плотину страха доверие. Его руки сами потянулись к широким плечам Хёнджина, вцепились в ткань его футболки. Это был сигнал, который альфа, видимо, ждал. С глухим стоном он приподнял Феликса, уложил на диван, навзничь, но не навалился всем весом. Он продолжал целовать его, ласкать, его руки выписывали на горячей коже сложные узоры терпения и желания. Он находил каждую зажатую мышцу, каждую точку напряжения и мягко, нежно разминал их, пока Феликс не растаял под его прикосновениями, перестав дрожать. Сама близость, когда она случилась, была не взрывной, а… неизбежной. Как восход солнца после самой тёмной ночи. Хёнджин был до безумия осторожен, каждый шаг сопровождался шёпотом: «Хорошо?», «Не больно?», «Скажи, если хочешь остановиться». Его сдержанность, его борьба с собственным инстинктом ради комфорта Феликса, была самым мощным афродизиаком из всех, что тот знал. В какой-то момент, захлёбываясь в ощущениях, Феликс обвил его ногами, прижался лбом к его потной шее и прошептал то, что никогда не говорил ни одному альфе: — Не останавливайся… пожалуйста. И Хёнджин, сдавленно застонав, наконец отпустил последние тормоза. Но даже в этом был не дикий натиск, а мощная, ритмичная волна, которая не ломала, а уносила с собой. Феликс кричал, но не от боли. От освобождения. От того, что впервые его тело принадлежало только ему, и он сам отдавал его тому, кто этого достоин.