Хроники Рождества: Сказка о Рыцаре и Драконе

Сказка это или вымысел — теперь не знает никто из ныне живущих, ибо дело было в месте, которого уж нет на картах, а гербы правителей тех земель рассыпались в прах, как и воспоминания о Драконах, владевших древней магией и наводящих на те земли раболепный ужас.       В одном из таких царств когда-то правил Король, которого и не уважал-то толком никто, но с традициями приходилось считаться да полудурка этого терпеть у власти. В общем и целом человек он был неплохой, только никакой в нем храбрости и стойкости духа не наблюдалось.       И вот к тому дню, когда восседал он своим царственным филеем на троне уже третий год, пошел по окрестным деревням слух один. По трактирам столичным разносили с пивной пеной на усах и бородах местные забулдыги весть о том, что повадился Дракон кошмарить крестьян, да не абы как, а по-настоящему жути наводить — ибо нет у мужчины ничего более ценного, чем целостность анальная. Два раза в месяц, аккурат под сливочный диск луны крылья черные стремительной тенью накрывали подворья тех семей, где жили юноши с персиковым румянцем на нежных щеках. Воровал тот дракон парней, чьи губы еще парным молоком пахли, уносил на утес в свой старый замок, да портил их самым непристойнейшим образом, что возвращались те молодцы уже совсем другими: бесстыжими да развратными. А какие не возвращались вовсе. Девицы же в том краю жили и не тужили, так как, кроме мужей собственных, да крестьян немытых никто их не тискал по задворкам, а потому-то и потешались они над парнями, которым повезло уродиться чуть красивее, чем курдюк лошадиный.       Дни шли за днями, и когда первый снег покрыл землю, облачив все кругом в белый саван забвения морозного, а воздух стал прозрачным да стылым, обжигающим хладом своим, Дракон тот стал наведываться все чаще и чаще, до того, что в окрестных деревнях остались лишь старики да девки молодые. Забили тревогу местные и пошли всем людом добрым просить защиты да помощи у правителя.       Собрались обеспокоенной толпою на площади возле дворца каменного, стали молить да причитать, просить защиты от Змея Похотливого, чтоб окаянный уже отвадился портить парней молодых. Три дня и три ночи крестьяне взывали к власть держащему, который все это время с высоты своей башни каменной взирал на весь тот пиздец экзистенциальный, впадая в думы глубокие и усы свои от вина мокрые поглаживая. На четвертый день, когда визг крестьянский опостылел ему в край, как боли, голову одолевающие, позвал Король своего преданного Десницу, чтобы вопросики животрепещущие наконец-то обкашлять с глазу на глаз. Так как извилин у них на двоих было хрен да маленько, то ничего лучше, чем устроить для крестьян праздничное жертвоприношение самого ценного гузна королевства после Королевского, конечно же, они не придумали.       — План — говно, я в нем участвовать не буду, — с пылом заявил младший брат Короля — монсеньор Феликс, поглядывая на себя, красивого, в зеркальце овальное, обрамленное сердцами из камней драгоценных. Локоны его белоснежные тем временем чесали гребнями костяными молчаливые служки, которых он по ночам туда-сюда и по-всякому пользовал, и весь дворец те ночные бдения слышал.       В качестве контраргументов этой белокурой курве голубых кровей и наклонностей было предложено то, от чего он не смог бы отказаться, либо же назавтра же собирать манатки и на легком катере к едрени матери лететь со дворца в жизнь самостоятельную; если же не согласится стать «символом спасения и самопожертвования монархии».       — А в дни особой нужды будешь уже свою жопу подставлять для утех нехитрых, — сказал Король с улыбкой настолько маслянистой, что впору было петли на дверях во всем дворце смазывать.       Тем же днем Король распорядился отстроить на главной площади помост, украсить его яствами заморскими да простынями шелковыми. И ровно к закату солнца, когда обычно являлся Дракон собственной персоной, вывели на него под белы рученьки Феликса, разодетого по моде последней, да напудренного добела, что в темноте подступающей, можно было его за снежную бабу принять ненароком. Широчайший жест Короля по спасению своего народа был оценен настолько высоко, что все недовольные по будкам попрятались, даже носу не показывали, лишь тихие шепотки восторженные слышались тут и там по улочкам.       Феликс же, в меха закутанный, чтоб зад августейший свой не приморозить раньше времени, возлежал в призывной позе, внутренне трясясь, но не от страха — предвкушения. Проказник давным-давно обычными своими игрищами пресытился, опостылели ему юноши городские, а здесь и случай подвернулся — королевство спасти да опробовать диковинку пикантную, ибо слухи нет-нет, да и доходили до кулуаров королевских, чем там Дракон с юношами занимался.       Когда солнце закатилось за горизонт, позолочено — алым подмигнув напоследок, а темно-синий бархат небо заблестел первыми звездами, принц, знатно напившись вина для согреву, сонно моргал и покорно ожидал своей участи, кутая покрасневший кончик носа в лисий мех. И то ли сон одолевал его, то ли вино ударило в голову, но послышался из леса зов человеческий, столь отчетливый, что озноб прошил позвоночник. Голос тот из далёкого прошлого принадлежал царевичу молодому, чье сердце навсегда будет принадлежать одному принцу, голос этот был тайной за семью печатями, которую вскрывать никому было не дозволено.       И чем темнее становилась ночь, закутывая все вокруг в черные кружева, тем яснее в голове Феликса пульсировал тот самый знакомый голос, что повторял: «Любил, любил, убил, убил, убил!». Сквозь сон или же пьяный туман Феликсу мерещился лик милый, улыбающийся и тянувший к нему руки, но понимал принц — то ловушка разума воспалённого, одурманенного вином, или же эффект переохлаждения долгого. И когда призрак из прошлого вдруг стал обретать телесность, краем сознания уловил Принц шелест крыльев перепончатых, и выдохнул с нескрываемым облегчением. Стоило когтистым лапам прохладным обхватить его стан стройный да оторвать от земли и поднять в седую ночь, как разум поплыл окончательно, а губы шептали, как в бреду: «Меня царевичи соблазняли, но не поддался я».       Последним, что видел Король, запершись у себя в опочивальне с бутылью вересковой медовухи, как крылья, чернее самой ночи, уносили прочь младшего брата, которого когда-то поклялся он защищать и оберегать, несмотря на то, что вкусы Феликса всю его жизнь были весьма специфичны.       Пригорюнился тогда Король, впал в бездну отчаяния вязкого. Искал он утешение на дне бутылки да в объятьях красавиц придворных, но стоило ему ночью глаза сомкнуть, как виделся, будто наяву брат, братишка, браток, чье тело бледное, растерзанное на лоскуты по каменному полу замка было разбросано, точно кто-то неряшливый походя одежды с себя сбрасывал.       Не выдержало братское сердце, и решил Король отправить за Феликсом воинов бравых, то смогли бы вызволить жопу и все остальное туловище Принца из логова драконьего. Пустил он тогда гонцов во все стороны света с призывом о помощи и наградой щедрой, надеясь, что откликнутся бравые воины на зов. Только вот шли дни, ночи, наполненные кошмарами да болью головной, сводили с ума, а помощь все не прибывала. Отчаялся уже король, загрустил пуще прежнего: не радовали его ни вино, ни женщины, даже Десница уж не веселил своими сомнительными шуточками.       Тогда к государю, словно по мановению волшебной силы, явились трое рыцарей в сияющих доспехах, чья слава уж давно за пределы королевства выходила.       — Ваше Величество, — начал самый громадный из них, что стоял в центре. Он преклонил колено и отвесил нижайший поклон, а плечи его при этом сделались настолько широкими, что выглядели подобно крыльям, — мы прибыли из соседнего королевства по поручению нашего правителя, он обеспокоен происходящим в ваших краях и готов предложить помощь и своих лучших воинов.       — Вас, то есть? — скептично уточнил король, оглядев троицу и сделав мощный сюрп винца из кубка.       — Именно так, — пробубнил Рыцарь из-под своего железного шлема¸ и, громыхнув бронёй, поднялся. Я сэр Кристофер, а это, — с грохотом подняв руку, указал на сопровождавших его товарищей, — сэр Питер и сэр Льюис. Оба рыцаря поклонились, но тот, что был поменьше да по-тоньше чуть не плюхнулся вперед вслед за тяжеленым своим шлемом, вовремя успев придержать конструкцию руками. Вышло до того неуклюже, что Король с Десницей не сдержали ироничного смешка.       — Каков отряд самоубийц! — язвительно заметил советник так «тихо», что услышали не только лишь все.       — А герб, ты погляди, — король небрежно указал на повидавшее виды, заляпанное грязью и еще бог весть чем алое знамя с изображением трех птиц, — Петухи Его Превосходительства. Тронный зал наполнился ядовитыми смешками. Рыцарь, что держал слово первым, немедленно поднялся с колен, чем заставил лоб суверена сморщиться, как козлиный тухес, одним резким движением избавился от латного шлема и поднял полный негодования взгляд на Короля, который то же мгновение вжался своим гузном в трон.       — Не просто петухи, а символ свободолюбивых галлов, милорд, — выпалил юноша, чьи волосы цвета альбита водопадом хлынули на его мощные плечи. Король, доселе не видавший такой красоты, будто перестал дышать вовсе, только задрожала рука, да розовое вино перелилось через край кубка на богатые одежды. Заметив это, Рыцарь едва заметно, но довольно хмыкнул -дело было в шляпе.       Когда добро на высадку сил небыстрого, но яростного реагирования по борьбе с Драконами было получено, троица героев-гастарбайтеров запрягла провизией лошадей, а золотыми монетами, что шли в счет предоплаты, не слишком большие кошели, и снарядилась в путь. Дорога предстояла неблизкая, полная опасностей, поджидающих за каждым деревом и поворотом, но сулившая величие и славу, которой не сыскали бы иные рыцари на всем белом свете вовеки вечные!       С этой нехитрой мыслью — одной на троих, сэр Кристофер, сэр Льюис и сэр Питер отправились на спасение жопы Принца. И за головой Дракона.

***

      Едва миновали они ворота столицы, как дорога, доселе ровная и приветливая, тут же показала свой истинный нрав: грязь, причмокивая, липла и всасывала ноги по самые щиколотки, ветер, как пьяный мужлан в кабаке, лез и задирал плащи, а небо, будто в насмешку разразилось колким, мерзким ледяным дождем — таким, что пробирал не до костей, но до чувства собственного достоинства.       — Какой прекрасный блядский день, — выпустив изо рта клубы пара, изрёк сэр Питер, но, тут же был придавлен грузом недовольного косого взгляда лидера группировки, и потому добавил с чувством и ноткой философии, — для героизма.       Он замолчал, и, пыхтя, продолжил вести неравное сражение с ремешком седельной сумы, который, по всей видимости, состоял в заговоре с погодой и всеми силами мирового Зла.       — Геройствовать будем позже, — отрезал сэр Кристофер, ведя коня по коричневой чавкающей грязи так уверенно, будто тот был продолжением его собственной уверенности и воли к победе, — сначала нужно дойти до пункта назначения, сразиться с Драконом и отыскать принца. Желательно живым и по возможности невредимым, хотя… — слухи по королевствам разлетались быстро, а жареные сплетни — и подавно, посему в соседнем королевстве знали, чем промышляли и Принц Феликс. И Дракон.       — А желательно — чтобы дел там было на двадцать минут. Зашли и вышли, — добавил сэр Льюис, оглядывая лес с таким видом, будто ожидал, что Дракон вот-вот выйдет и спалит их к херам собачьим, ну или, поклонится и попросит автограф. Никогда не угадаешь, что там на уме у этих чудовищ заднеприводных.       Лес тем временем становился подозрительно тих, беспросветен и неразговорчив. С наступлением темноты всё вокруг будто попряталось по норам, гнездам и прочим укрытиям. Ни птицы, ни зверя, ни даже приличного хруста ветки — слышны были только скрип потертых сёдел, фырканье лошадей да редкое бренчание доспехов. И именно в этой тишине, когда даже мысль казалась чересчур громкой, все трое по-настоящему поняли: приключение началось по-настоящему, и они оказались на пороге грандиозного шухера. Молчание становилось гнетущим, а брови сэра Кристофера под шлемом постепенно переезжали ближе к переносице, знаменуя тем самым, усиленную работу шестеренок мозга. Что-то, нет, всё было не так: помимо злосчастного Дракона-мужеложца с наступлением холодов и приближающегося Рождества, все более заметно менялся и сам мир вокруг. Это было тяжело объяснить — только почувствовать. В остервенелом завывании ветра, в притихших вдруг лесах, в беспокойных тенях, что ютились и прятались от тьмы более жуткой и мрачной, чем та, что породила их самих.       — Ставлю пять золотых, что Принц сам обратно не захочет, — чтобы разрядить обстановку выпалил сэр Питер.       — Ставлю десять, что он ещё и Дракона сам чпокнул, — хмыкнул сэр Льюис.       — А я ставлю голову Дракона, — спокойно сказал сэр Кристофер, укоризненно оглядев своих верных друзей по приключениям, — что мы его всё равно вытащим.       — И желательно не по частям, — одновременно выпалили оба друга. Сэр Льюс залился звонким, скрипучим смехом, плавно переходящим в поросячий визг, а сэр Питер поддержал его грудным аристократичным «ха-ха-ха», от которого лес наконец-то ожил и стряхнул с голых ветвей мирно ночевавших там птиц, вынудив подняться черной вереницей в сумрачный купол ночного неба.       И с этим бравым настроем троица ускорилась, не подозревая, что впереди их ждали не только огонь и чешуя, но и куда более страшные вещи: принцева дурь и выбор, за который предстояло платить отнюдь не золотом.       Лес, будто услышав их мысли, тяжело вздохнул и отбил проходящему мимо волку славный фейспалм еловой веткой.       К вечеру второго дня, когда лошадиные силы уже были на исходе, рыцарские филеи — обстуканы об сёдла во всех возможных проекциях, а философские размышления сэра Питера свелись к «пора бы остановиться, позволить себе побыть в моменте, слиться с этим вечным — бесконечным» (он банально устал, измучился, изнемог), дорога вывела рыцарей к гудящей, словно улей, поляне.       Там, пестря кострами и странным весельем, словно выросшие из самой земли, раскинули свой табор цветастые немытые цыгане.       — Цыгане? — тихо удивился сэр Питер.       — Ненавижу, блядь, цыган, — процедил сквозь стиснутые зубы сэр Льюис.       Сэр Кристофер же комментировать ситуацию отказался. Тяжко вздохнув, он лишь потуже затянул ремни на седельных сумках, зная, чем этот народец печально знаменит был.       Шатры их даже в ночном мареве пестрели, как будто кто-то невменяемый просто разлил всю краску, что была под измученной тремором рукой. Из пузатых котлов, висевших над раскаленными докрасна углями, клубами валил пар, скрипка где-то невдалеке плакала и надрывно визжала под грязными, но умелыми пальцами музыканта, а вся поляна гудела, смеялась и пела, будто не было ни страхов ночи, ни осязаемой в воздухе зловещей тьмы, накрывающей королевство все плотнее.       — Ох, беда, — тихо пробормотал сэр Льюис, пониже опуская красное знамя с петухами, когда заметил пару заинтересованных взглядов — слишком цепких для честных людей.       — Это не беда, это пиздец, — добавил сэр Питер, крепче прижимаясь к сумке с нехитрой провизией, что висела на боку у его коня.       — Спокойствие, только спокойствие — успокаивающе проговорил сэр Кристофер, спешившись, как и оба его боевых товарища. — Мы— вежливые люди. Если мы поведем себя как порядочные рыцари, то есть шанс, что нас сейчас накормят, напоят и…       Не успел он договорить, как из толпы вынырнула девица с глазами такими черными, такими вызывающими, такими, в которых утонули бы даже самые храбрые из мужчин. Она, словно ее молнией на холме прострелило, прытко подхватилась, да и сграбастала сэра Питера за руку, будто рыцарь был не тяжелее, чем пух собачий. И закружила цыганка его в танце столь стремительном, что шлем бедолаги едва не стал частью местного интерьера наравне с чьей-то вставной челюстью, булькающей в стеклянной банке у входа в один из шатров.       В тот же миг к сэру Льюису подскочил мальчишка лет пяти, худой, как старая заезженная кобыла на полях нерадивого фермера, уверяя, что знает тринадцать способов увеличить мышечную массу и всего за три золотых. А сэра Кристофера окружил отряд старух в цветастых юбках и платках, наперебой галдящих и предлагающих прочитать судьбу по ладоням, рассказать будущее и кое-что такое, чего он сам о себе предпочёл бы не знать. Опомнился он только тогда, когда понял, что сидит на заиндевевшем бревне напротив потухшего костра, с покрасневшими от чужих пальцев ладонями, и бездумно глядя на опустевшую разом поляну. Сколько он провел так, горемычно осознавая тщетность бытия — неизвестно. Известно было только то, что случилось непоправимое.       — Где вся наша еда? — первым опомнился сэр Льюис, выползая из-под какой-то рваной выцветшей тряпки, когда-то носившей гордое название «шатер цыганский, типичный».       — А где кони? — вторил ему сэр Питер, хватаясь за голову и заодно проверяя — на месте ли его два серебряных зуба.       — Где, мать вашу, наше знамя?! — тихо охреневая спросил сэр Кристофер.       И то ли привиделось ему, то ли и наяву было, но слышал рыцарь удаляющийся злой хохот, просачивающийся меж покрытых ледяной коркой ветвей и мелькнувшее в заходившемся рассветном золоте алое полотнище с тремя гордыми петухами — символами свободолюбивых галлов.       — Украли, — констатировал сэр Льюис с ледяным спокойствием, будто речь шла о погоде, — нас оставили без провизии, без репутации, без знамени… Без принципов?!       Слова прозвенели в немой тишине леса приговором. Некоторое время все трое угнетенно молчали.       — И что мы теперь будем делать? — обреченно спросил сэр Питер. — До ближайшего села хрен знает сколько, наши кобылки под седлом чужаков, а из еды у нас — лес, очевидно?       — Тише. У меня есть мысль. И я ее думаю, — выставив властную руку в останавливающем жесте перед поникшим другом, сэр Кристофер нахмурил брови и стал выглядеть на все свои двадцать восемь лет. Белоснежные пряди растрепались и выбились из невысокого пучка на затылке.       — Если мы убьём Дракона без герба, нам вообще поверят? — сэр Питер внутренне уже сдался и отчаялся, но, как истинный рыцарь не мог не уточнить.       — После сегодняшнего? — фыркнул сэр Льюис. — Нам и с гербом бы не сразу поверили, вспомни, как эти двое — король да его лизоблюдник на побегушках, потешались над нами.       В качестве подтверждения его желудок предательски заурчал голодными спазмами.       — Значит так, всем три шага назад и дышать носом! — подвел итог сэр Кристофер, — идём дальше. За завтра завтра поговорим, как и за голову Дракона неубитого пока что. Идем, через не могу, через еще немного! Без еды, без знамени, но с достоинством.       Он оглядел товарищей, тяжело вздохнул и добавил: — А петухи… Петухов новых пошьем! Еще лучше, чем были.       И троица вновь двинулась в путь, чуть голоднее, чуть злее и куда более осторожная, чем прежде, не подозревая, что отсутствие герба — меньшая из всех их проблем в этом долгом пути.       День прошел в дороге, в вылазках на быструю охоту, чтобы хоть немного унять пустые желудки и гудящие, как им думалось — от голода, головы. Ночь же опускалась быстро и без предупреждения, как всякая напасть в этом мире. Привал решено было устроить в пещере у подножия небольшой горы, мирно спящей под покрывалом из снега, искрящегося в неверном свете луны. Окружающий их пейзаж отчего-то навевал тоску и подкрадывающийся все ближе необъяснимый страх. Он выжидал на пороге, готовый кинуться, подобно алчущему хищнику, и поселиться в сердцах рыцарей. Костёр ещё тлел, а мрак уже стоял непроглядной стеной.       Рыцари уселись кругом, и каждый думал о чем-то своем, боясь заразить поступающим отчаянием своих товарищей. Провизии не было. Гордыни — тоже поубавилось. Остался только голод, да такой, что сэра Льюиса стали преследовать, как он обозначил это «странные голоса». Сэр Питер и сэр Кристофер мрачно переглянулись, но каждый из них понимал: чем глубже они ступают в лес, туда, где царит древняя магия, и когда-то правили Драконы, тем сильнее на их разумах сказывался побочный эффект. Но как же они заблуждались относительно природы вещей. И подобных кошмаров и голосов…       — Я слышу хлеб, — прошептал сэр Льюис, глядя в темноту, немигающим взором.       — Это ветер, придурошный, — буркнул сэр Питер, укладываясь возле едва тлеющих углей костра и закутываясь в отороченных мехом алый плащ в поисках хоть какой-то иллюзии комфорта.       — Нет, — ворчливо возразил Льюис, — это батон. И он зовёт меня по имени.       Сэр Кристофер хотел было сказать что-то об опасностях и неразумности ночных вылазок, о дисциплине и том, что истинный рыцарь может пару недель питаться зажаренными грызунами да и своими высокими идеалами, на худой конец, но к моменту, когда мысль оформилась в воодушевляющую лидерскую речь, сэр Льюис уже завернулся свой плащ и мерно посапывал сквозь сон. Или делал вид, что спал, ибо тело его расслабленно лежало возле остатков очага, а разум тем временем блуждал по адским коридорам подсознания.       В этом нахлынувшем на разум мороке ему явились колбасы — длинные, короткие, со шпиком внутри. Зловещие и шепчущие, обступившие своей колбасной армией со всех сторон. Собрав всю волю в кулак, он вдруг вспомнил о Кодексе Принципов Первых Рыцарей и взмахнул сталью своего острого клинка, разгоняя навалившуюся на него армию, и порубил ее обратно в фарш. Но стоило ему вздохнуть спокойно, как из небытия сна накинулись на него румяные пироги, и погнались за ним по лесу, размахивая начинкой из картофеля и брюквы с сыром. Проносясь мимо кустов с сочной, спелой малиной, заметил он, как из-за кустов тех гусь жареный смотрел с укором, точно спрашивая, почему его бросили. А где-то вдалеке, смеясь цыганским смехом, плясали три петуха на вертеле. С беззвучным криком «Невиноватый я! Пироги сами пришли!» сэр Льюис, обливаясь потом, будто на вертелах крутили его самого, вскочил и схватил свой меч, накинул наскоро плащ и, не разбудив товарищей (ибо голод — дело сугубо личное), ринулся прочь.       К утру он уже был в забытой богами деревеньке, где, спрятавшись в чьем-то амбаре, совершенно бесславно ел так, будто собирался воевать не с Драконом, а с самой смертью. Рыцарь ел долго и вдумчиво, а потом, когда осознал, что натворил, забился в самый темный угол, обхватил трясущимися руками голову, что ныла и гудела несколько недель кряду, и тихо расплакался.

***

      Тем временем сэр Питер и сэр Кристофер продолжили путь вдвоём.       — Как думаешь, он вернется? — нервно пожевывая губу, спросил сэр Питер. Лицо его стало еще больше походить на морду белки, что завидела в лесу огромного лося и пыталась спасти орехи. Что уж говорить — сейчас орехи всех оставшихся в отряде рыцарей нужно было бы спасать, но слабоумия и отваги Всевышний отсыпал им с избытком.       — Лучше бы ему остаться в живых, где бы он ни был, — с явным недовольством пробурчал Кристофер и посмотрел вдаль так, словно мог разглядеть там объевшегося и довольного жизнью друга.       — Хочешь убить его первым? — хохотнул Питер.       Вопрос повис в морозном воздухе, оставшись без очевидного ответа. И продолжили они свой путь в философском мрачном молчании, лишь изредка прерываемым тяжелыми вздохами сожалений об ушедшем друге, пока лес окружал их темнотой и пугал кривыми тенями вековых елей, что куполом высились над головами.       — Мне уже с голоду, кажется, или ночь и правда стала как будто намного дольше?       — Думаю, дело в том, что мы уже достаточно близко к краю мира, где начинается настоящая магия, — ответил Кристофер, остановившись, чтобы размять затекшие в доспехах и от долгой пешей прогулки конечности.       — Страшно. Вырубай! — закричал Питер, когда что-то темное и большое пронеслось между веток, поблёскивая золотом глаз.       Кристофер тут же выхватил меч из заплечных ножен, готовясь к схватке, но вместо косматого чудища на них из леса вылетела недовольно ухающая сова. Она, злобно хлопнув крылом сэра Питера по шлему, с силой, необъяснимой для обычной птицы, мрачно выдала:       — Шли бы вы домой, петушки ебаные.       И снова скрылась в лохматых еловых ветках, скинув с них нападавший за пару дней снег.       — Показалось? — спросил сэр Питер.       — Показалось, — согласился сэр Кристофер. Хотя точно понял, что всё правильно понял.       Когда ночь стала совсем непроглядной и пугающе тёмной, небосвод будто скинул в раздражении все звезды и отвернулся к стене, как обиженная девица, было решено устроить привал под одной из тысячи вековых сосен, раскинувшей свои широкие лапы, что под тяжестью снега больше походили на крышу дома. Без окон. Без дверей. Без пола. Без очага. В общем, на очень унылый и давно оставленный людьми домик.       — Знаешь… — начал сэр Питер, стаскивая с себя примерзшие намертво наручи и задумчиво вглядываясь в бледный огонь костра, — мне кажется, Льюис бы сейчас сказал что-нибудь ободряющее.       — Льюис бы сейчас ел, — сухо ответил Кристофер, оббивая о край пня, на котором сидел, запачканные в грязи и лосиных фекалиях сапоги.       — Я бы тоже не отказался… — грустно подытожил продрогший, голодный и изрядно напуганный гнетущей подступающей Тьмой какого-то иного толка рыцарь. Чем дальше и дольше они были от дома, тем более осязаемым становился страх не дойти до контрольной точки. Что-то в самом воздухе сгущалось, клубилось и, словно хищник, дышало в спину в ожидании подходящего момента, чтобы напасть и уничтожить.       Сэр Питер в ту ночь долго ворочался, беспокойно метался по собственному плащу, служившему и подстилкой, и одеялом; пытался драться с воздухом и даже испуганно вздрагивал сквозь дымку сна. Наконец, он вскочил и быстро пролепетал куда-то в морозную ночь:       — Я… э-э… отойду ненадолго. По нужде.       И он отошёл. Не пообещав вернуться.       Наутро сэр Кристофер проснулся в звенящем ледяном одиночестве оттого, что такая же потерянная в большом и не приветливом мире сосулька прыгнула с ветки, решив, что достаточно с нее невыносимой тяжести бытия, и изящно разбилась о внушительный рыцарский нос.       — Ух, ёпт, — только и произнес рыцарь, подскакивая на месте так высоко, будто в него вселился дух кенгуру заморского.       Фраза целиком и полностью подходила как для описания пережитого стресса от самовыпила сосульки, так и для осознания, что сэр Питер куда-то испарился. Обнаружив пустоту вместо своего товарища, следы, ведущие в никуда, и абсолютную, звенящую тишину, он вздохнул так глубоко, что где-то неподалёку тревожно скрипнули стволы деревьев.       — Отличный отряд, — сказал Кристофер сам себе. — Петухи мои, ох петухи…       Осознав, что не осталось у него ни выбора, ни иллюзий, ни товарищей, он двинулся дальше один. Через грязь, смешанную со снегом, через лосиные лепёшки, которые судьба, кажется, разложила персонально для него с особым тщанием, через вечные сумерки и туманную тишину, и снова через чьи-то липкие фекалии, цепляющиеся за сапоги, словно умоляющие рыцаря, остаться. И когда лес будто бы стал неприступной стеной, не собираясь заканчиваться, сквозь туман и смрад, Кристофер увидел упирающиеся в само небо зубчатые башни черного замка Дракона.       Завидев эту величественную картину, Рыцарь сделал полный облегчения и ликования вздох.       — Ну что ж, по крайней мере, у этого проклятого леса есть конец, — вымолвил он, отряхивая запорошенный снегом плащ и оглядываясь назад — на шуршащую злорадством густую чащу.       А из замка, будто кто-то заслышал наступающую угрозу, раздалось зловещее рычание.

***

      Замок Дракона встретил сэра Кристофера, как и подобало обители «древнего зла»: сквозняком, вонью серы, чьими-то обглоданными костями, раскиданными по полу, и абсолютным ощущением, что тебя здесь ждали совсем не приключения, а смерть, тлен и мрак.       Главные ворота, массивные и деревянные, украшенные железом и переливающимися даже в вечных сумерках драгоценными камнями, оказались распахнуты настежь.       — Ох, не нравится мне это всё, — проговорил в тревожной тишине Рыцарь, поднимая меч и осторожно толкая ногой величественные врата. Слишком уж редко вход куда бы то ни было распахивали перед странствующими рыцарями добровольно. А тем более Драконы, о чьей магии слагали легенды веками, а конкретно про этого — знали пикантные подробности.       Стараясь отгонять от себя навязчивые мысли и чей-то чужой, леденящий кровь голос, что пульсировал в висках, сэр Кристофер миновал внутренний двор мелкими перебежками, ощущая всем телом так не вовремя наступившую зимнюю полночь, будто она проникла и в его кости и захватила власть по всему миру, уничтожив свет.       Вход, так же как и ворота замка, был не заперт, точно хозяин даже не потрудился притвориться, что ему не всё равно на каких-то там Рыцарей без знамени, коня и верного отряда.       — Чует мое сердце — что-то здесь неладное делается, — пробормотал Кристофер, перешагивая порог и ощущая, как эхо его шагов разлетается по каменным сводам, оповещая о прибытии непрошеного гостя. Стены стрелами уходили вверх, теряясь в царившей вокруг полутьме, пламя факелов по стенам робко и стыдливо коптило каменную кладку, словно ему самому было неловко освещать происходящее внутри замка.       — Тихонечко, — успокаивал себя Рыцарь, перешагивая порог очередной комнаты, что оказалась поистине огромной. Под подошвой что-то издало неприличный в высшем обществе звук, и, чавкнув, снова прилипло к сапогу — отголоски долгого похода по лесу, наконец, оттаяли и явили миру свой первозданный аромат. Он затаил дыхание, и где-то в глубинах замка было слышно, как маленькими лапками перебирали по полу на удивление оставшиеся в живых крысы, и мерно капала вода. Рыцарь поморщился и направил свет факела, что снял со стены в одном из бесчисленного множества коридоров, во мглу, рассекая ее будто масло ножом. Сердце в груди забилось чаще. Где-то внутри залы зашевелилось нечто большое. Очень большое.       — Выходи, — громко произнёс сэр Кристофер, и голос его эхом разнёсся по пустой, на первый взгляд, комнате. — Я пришёл за Принцем. И за твоей головой, если уж совсем честно.       Сначала ответом ему послужила липкая, неприятная тишина, сквозь которую вскоре послышалось тяжелое теплое дыхание, и показалось, что в дальнем углу на мгновение вспыхнул и тут же погас огонь, но отнюдь не от факела.       — Уважаемый, а куда по помытому? — раздалось зловещим и предостерегающим шипением. Рыцарь замер, будто на ноги уронили свинцовые кандалы. Сердце затрепыхалось в груди, ударяясь о ребра крыльями бабочки. Он покрепче перехватил эфес — тяжесть меча вселила уверенность и придала сил.       — Выходи! Я тебя не боюсь! — Кристофер крикнул громогласно и так звонко, что голос, до того спавший где-то глубоко внутри, обрел силу и даже стал по-мужски хриплым. Отец — тот самый Король другого королевства, мог бы им гордиться. Ну, хотя бы одно это мгновение.       Над его головой пронеслась вихрем черная тень, громадная и ужасающая, будто заполонила собой все пространство залы, погружая ее в непроглядную тьму на долю секунды.       — А зря, — тихий звук прошелестел на грани слышимости, где-то возле правого уха, и Кристофер инстинктивно сделал выпад, взмахнув мечом.       — Широкоплечий, — очень громко и вслух подумало чудище. Рыцарь нахмурился. И на всякий случай бросил косой взгляд на стену, к какой бы можно было примостить стратегически важную часть своего тела. А то, мало ли чего, от этого зверя ожидать можно было в любой момент. Не успел он и глазом моргнуть, как тень резво пронеслась по сводчатому высокому потолку и оказалась позади. Раздался странный звук, похожий на свист хлыста, и в то же мгновение латный нагрудник с оглушительным грохотом пал к ногам рыцаря, развалившись на две части.       — Какая доса-а-а-да, — с нескрываемой издевкой прошуршал голос чешуйчатого, уносясь тихим эхом и звоном в ушах.       — Выйди из сумрака, сукин сын, — крикнул Рыцарь, ощущая как вековой сквозняк, царивший в замке, заигрывает с его кожей под нижней рубахой.       — Проси вежливее.       Темная тень взмыла вверх, и Рыцарь перехватил рукоять меча обеими руками, напрягшись всем телом и готовясь к атаке. Он не промахнется в этот раз!       — Выходи, тварь! — вложив в слова всю оставшуюся храбрость, прокричал сэр Кристофер.       — А то…       И не успел он договорить свою, безо всяких сомнений, гневную главногеройскую тираду, как звук просвистевшего рядом с ним хлыста сопроводил падение латных щитков с бедер и голеней, наплечников и наручей, оставив рыцаря в холщовых одеждах да перчатках с сапогами.       — Так-то лучше, — пророкотал хозяин замка, и, обернувшись клубящимся антрацитовым грозовым маревом, метнулся в самый дальний угол залы, туда, где доселе пустовал трон, выкованный из мечей поверженных врагов.       Сэр Кристофер тихо пробормотал себе под нос: «Вот же сука чешуястая!» — и зло сплюнул на каменный пол.       — Ну, не сука, а кобель, — смольная дымка завихрилась над троном, и из недр ее раздался самодовольный низкий и грудной смех, — сказал бы я, чем ты мог бы и сам проверить, но вот эта игрушка у тебя в руках… ненавижу насилие. Если только в постели и по обоюдному согласию.       Проговорив эти речи богомерзкие, взору рыцаря явился единственный обитатель замка: он появился из хмара медленно и лениво, как выходят на подмостки артисты, уверенные в своем успехе.       Дракон.       Он был огромный. Не «Ого какой большой!», а «Это вообще законно?». Чешуя его переливалась темной медью, громадные крылья были сложены, но по размаху можно было понять, что расправь он их прямо сейчас — замок треснул бы, как ветхие портки. Глаза — янтарные, умные и крайне заинтересованные, взирали на Рыцаря сверху вниз. Не успел сэр Кристофер опомниться, как Дракон шагнул на него, раскрыл свою пасть, да и дыхнул огнём прямиком на сталь меча геройского, что тот выбило из рук Рыцаря, да и расплавило по полу, оставив в воздухе лишь запах гари и завиток дыма в форме сердечка.       — Ах, ты ж Чудище, — наконец оторвав взгляд от безнадежно испорченного оружия, он обернулся к хозяину замка, попутно раздумывая, как чешуйчатого голыми руками-то одолеть, оставшись без брони.       И тут сэр Кристофер едва не уронил челюсть следом за своими латами: на троне, вальяжно уложив ногу на ногу, сидел Дракон. Но совсем не тот, что его меч дамасской стали изувечил, а существо, чья сила и магия были безграничными и неподвластными уму человеческому.       С виду походил он на человека, невысокого и сухопарого даже, но знал бы кто, какая истинная мощь притаилась в этом миловидном создании. Бедра Дракона были обтянуты штанами из глянцевой черной кожи, а сапоги со шпорами лоснились и переливались сине-черной чешуей, подтянутый жилистый торс едва мерцал в полутьме, подсвеченный пламенем факелов — то были мелкие чешуйки, покрывающие рельефный живот и грудь, увенчанную темными аккуратными бусинами сосков. Руки Дракона от локтя и до самых когтистых пальцев были черны как сама ночь в безлунные дни, волосы цвета воронова крыла были слегка взлохмачены; а глаза… какие фантастические у создания были глаза…цвет было не разглядеть, но то пламя, что горело в этих раскосых омутах, лишало дара речи. И Рыцарь обомлел. Он больше не хотел драться, не хотел ничьей смерти, хотел лишь завороженно смотреть на красивый изгиб пухлых губ, восхищаться неземной грациозностью Дракона и…       — Ну, довольно этого щенячьего взгляда! — Дракон взмахнул изящной кистью, и пелена морока, что окутывала Кристофера, спала в мгновение ока.       — Колдовство? — только и удивился он, схватившись за голову.       — Хотелось бы… Но всего лишь природное обаяние и харизма, милейший. Мое вечное проклятье, — Дракон склонил голову набок и уложил щеку на чешуйчатую ладонь. — Или дар, уж не знаю, — он манерно вздохнул и закатил глаза так театрально, как девицы деревенские, когда им наскучивала беседа с противоположным полом.       — Бесовщина, — хмуро подытожил Рыцарь и решительно зашагал к трону, сжав ручищи в кулаки.       Дракон фыркнул. Из тонких ноздрей вырывался дым, и один из факелов с обиженным треском погас.       — Ты либо безрассудно храбр, либо безнадежно туп, Рыцарь. Хоть и выглядишь как самый лакомый кусочек рафинада… Почему один? Обычно вас трое или пятеро. Или толпа с вилами наголо. Где остальные? — Дракон подался корпусом вперед, заинтересованно прищурился, и тогда Кристофер заметил изящные, изогнутые рога, подобные лунным серпам, которые венчали высокий, умный лоб.       Опешив от такого внезапного комплимента, Рыцарь остановился на полпути к трону и заговорил, опустив кулаки:       — Один переел, второй… переиспугался, — честно ответил Кристофер.       — Понятно, — вздохнул Дракон. — Классика жанра — доходят сильнейшие. А знамя-то хоть есть?       — Украли, — буркнул куда-то в сторону пристыженный и почти что раздетый Кристофер.       — Цыгане?       — Цыгане.       Дракон замер. Брови его, что казались сотканными из звездного неба, взметнулись вверх. Он пару раз быстро моргнул. И расхохотался. От его стати и горделивой осанки не осталось и следа, а смех Дракона прокатился по залу, завибрировав в груди у Рыцаря. С потолка посыпалась многовековая пыль, а где-то в глубине замка что-то с грохотом рухнуло.       — Прекрасно, — выдохнул он спустя несколько мгновений, просмеявшись вдоволь, — просто восхитительно! А я-то готовился, репетировал угрозы, пафоса вон нагнал, явил себя во всей красе, а здесь… Мир сошёл с ума и уничтожается без моей помощи! — он подпер щеку перепончатой рукой, словно что-то заставило его крепко задуматься.— Я давно почуял неладное.       Дракон задумчиво кивнул, словно соглашаясь с самим собой; услышав тихое бряцанье металла, он обратился к звуку и с удивлением обнаружил, что Рыцарь невзначай обнюхивал себя, как будто бы в этом был смысл. От него на милю таращило оленьим навозом, налипшим на сапоги и дымом костров, на которых он мог жарить вообще все что угодно — по виду этот бугай жрал младенцев на завтрак. Но даже несмотря на внушительный вид, Рыцарь точно был слабоват на интеллект, а оттого вызывал в древнем рептилоиде какие-то очень нежные чувства. Захотелось не откусить ему голову, а нежно по ней провести лапой…       — Да не от тебя воняет, расслабься, — снисходительно обронил Минхо после недолгой паузы, взятой исключительно ради хитрой ухмылки и секундного любования белоснежными прядями, рассыпавшимися по плечам, выступающим из-под холщовой рубахи.       Рыцарь заметно раскраснелся, смущенно почесал огромной лапищей затылок и стал похож на милого щеночка. Но жрать его снова желания не возникло, а вот намотать эти белобрысые патлы на пятерню и потянуть на себя… Дракон прочистил горло от внезапно накатившей влажной фантазии и обнажил в улыбке длинные, острые клыки.       — И что мне теперь с тобой делать, Щенячьи глазки?       Сэр Кристофер выпрямился, плечи его снова сделались похожи на крылья.       — То же, что и обычно, — спокойно сказал он. — Выходи! Махаться будем. До боли, до крови!       Дракон прищурился и снова улыбнулся.       — Ты мне нравишься, — неожиданно сказал он. — Обычно они все либо верещат, что не заткнешь, либо молятся, обмочив доспехи, но не ты. Правда, для умного человека ты ведешь себя как идиот, — с этими словами Дракон поднялся со своего железного трона и с грациозностью кота направился навстречу к Рыцарю, который в этот момент уже готов был отстаивать оставшиеся честь и достоинства до последнего.       — Это один из способов быть умным — притвориться идиотом, — Рыцарь встал в боевую стойку, выставив кулаки перед собой, и Дракону открылся восхитительный вид: в робком пламени факелов, высекавшем рваные тени, скульптурные, крупные черты лица воина будто заострились и сделались еще привлекательнее. Он и сам не понял, что вязко сглотнул, приблизившись к Рыцарю вплотную, будто перед ним находился не потенциально опасный, хоть и внезапно смертный индивид на полторы головы выше него самого и значительно шире в плечах, а самый лакомый кусок тортика с нежным белковым кремом внутри.       — Притвориться ли? — когтистая лапа осторожно легла на кулак и осторожно отвела его в сторону, не повстречав ни капли сопротивления. Где-то сбоку раздался кашель.       — Э-э-э, извиняюсь, — из-за колонны выглянул Принц в расшитом драгоценностями меховом халате. Помятый, живой и крайне смущенный, но целый и невредимый. Рыцарь моргнул. Дракон раздражённо фыркнул, щёлкнул хвостом по каменному полу и закатил глаза, казалось, аж до самого копчика. Где бы он у Драконов ни находился — вот настолько сильно.       Повисло неловкое и гробовое молчание.       — Не спрашивай, — буркнул Дракон. — Долгая история.       — Ваше Святейшество? — Рыцарь недоуменно уставился на вполне себе чудесно самостоятельно спасшегося брата Короля, и перевел хмурый взгляд на Дракона, — он у тебя в плену?       — Он у меня на духовном речардже, — фыркнул Дракон. — На него мое обаяние-то природное повлияло совсем не так, — он замолчал, кокетливо похлопав ресницами перед Рыцарем, — сказал, что хочет «понять себя и ему нужно время». А я-то принуждение не очень люблю, если только оно не сопровождается стонами удовольствия… Да, и есть там кое-какие нюансы. В общем, уже третью неделю разбирается.       — Я медитирую! Осуществляю рефлексию прошлого опыта! Раскаиваюсь в соденном! — крикнул Принц. — И вкусно ем! И ещё в библиотеке книжек по мастерству чайных церемоний нарыл! Считайте, сублимирую.       — Но раз ты спасать его примчался, а биться — самое последнее из того, что мне хочется…с тобой сделать, то предлагаю сделку, от которой ты не способен отказаться, — проворковав почти, Дракон прильнул к уху Рыцаря, и, обхватив за талию чешуйчатым хвостом, зафиксировал на месте. И что-то стал нашептывать, пока у Кристофера лицо с ушами не сделались алыми, словно раскаленный уголь в костре.       Принц, прижимая к мехам нежными рученьками фолианты древние, смотрел на происходящее с челюстью отвисшей. Стоило Дракону договорить, сэр Кристофер медленно выдохнул, зажмурился и сделал неожиданное даже для себя самого заявление:       — Значит так. Принца ты доставляешь домой, на место, где взял, я тебя оставляю в живых. Пускаем слух, что это была самая славная битва века.       — Конечно — конечно, я свидетель! — кивнул Дракон и кокетливо подмигнул Кристоферу, облизнув раздвоенным языком нижнюю губу, отчего Рыцарю стало невыносимо жарко.       — Менестрели в экстазе слагают песнь о том, как славный Сэр Кристофер пал смертью храбрых в замке Могущественного дракона, спасая жопу королевскую, а ты, — он грозно ткнул указательным пальцем аккурат промеж глаз Дракона, который даже не дернулся, — больше не нападаешь на людей.       — Ты слышал условия, на которых такое вообще допустимо, на уровне идеи, Рыцарь, — Дракон усилил хватку хвостом на чужом теле и ехидно ухмыльнулся.       — И я согласен, — со всей решимостью отозвался Кристофер.       — А как же принести голову в подтверждение? — резонно заметил Принц, все еще наблюдая за неприкрытыми домогательствами.       — А сходи-ка ты ещё раз в библиотеку, — понизив голос до соблазнительного вибрирующего низкого звука, прошелестел Дракон, обращаясь к Его Августейшеству, — поищи что-нибудь про искусство папье-маше, пока мы с Рыцарем, как там тебя зовут?       — Сэр Кристофер, — едва слышно выпалил тот, совершенно захваченный в плен природного обаяния Дракона.       — Пока мы с Кристофером обсудим пару деталей предстоящей восхитительной аферы! — в его голосе дрогнули нотки предвкушения и восторга.       — А если я хочу тоже с ним обсудить детали? Ну, вашего плана по моему спасению, — робко заметил Принц, понимая, что тотчас же будет послан козе в трещину.       — А я тебе глаз на жопу натяну, — проворковал Дракон, приблизившись к Рыцарю, чьи бледные щеки, как и кончики ушей, горели огнем.       — Ладно, понял, ухожу делать голову дракона, — оценив дипломатичность и веселый настрой хозяина замка и положения, Феликс торопливо откланялся и унесся в сторону пыльных фолиантов.       Спустя три дня и три ночи, когда муляж из огромной головы «дракона» был доделан всеми обитателями замка, изрядно обожжен пламенем из пасти и декорирован натуральной кровью вепря, Принц попрощался с самым отважным Рыцарем всех королевств, предложив напоследок вместе помолиться за здоровье его филея, потому как Дракон никогда не совершил бы сделку, в которой не оказался бы настоящим победителем.       Поутру весь город гудел о том, что Принц Феликс вернулся живой да невредимый, облачен был в меха с каменьями, о которых Король лишь мечтать мог, и держал он с гордостью в руках то самое алое полотнище с тремя петухами (его на обратном пути у поседевших цыган реквизировали взад).       Где-то в далекой деревне сэр Льюис нежился в объятьях крестьянки, восхитительно пёкшей пироги, а сэр Питер подался в бродячие артисты с детства он любил лютню, да бренчал на ней день и ночь. Спустя годы сложил он десяток песен и стихов, посвятив их ратному подвигу Петушиной сквады.       Вот так одна совершенно обычная, но красивая и отважная жопа сэра Кристофера спасла всё королевство и подарила поколениям людей мир и спокойствие на долгие-долгие годы.

Конец. А не, еще не конец. Там дальше история есть.

***

      Время в замке Дракона текло как будто остановилось, и дело было совсем не в магии. Сам хозяин этой некогда темной и мрачной обители оказался тем еще вдохновителем кутежей, да и просто интересным собеседником в промежутках между «актами по спасению мира», как любил подшучивать Минхо — так по-настоящему звали величественное существо из легенд.       Когда Принц Феликс скрылся из виду, озадаченный своей важной миссией, Дракон и Рыцарь оказались по-настоящему наедине друг с другом.       — Я знаю, зачем ты здесь на самом деле, — пророкотал Дракон. Голос его, как тысячи гроз, стучал в голове воина. — Хочешь понять, что происходит с миром, что происходит с тобой, твоими товарищами и я ли всему виной. Рассказ будет долгим, но веришь ты мне или нет, но наша встреча предначертана самой Судьбой. У нее кошмарное чувство юмора, но именно она привела тебя ко мне.       Рыцарь озадаченно уставился на вмиг ставшего серьезным Дракона, который зачем-то выставил черную лапу в сторону и дважды поманил когтями. В сей же час из звездной пыли и черного тумана появился словно бы из ниоткуда меч — такой же изящный и изысканный, как и сам его создатель. Обсидиановые чешуйки сверкали как сотни маленьких зеркал, являя собой эфес, венцом которого был глаз дракона.       — В знак безоговорочной веры, искренности намерений и готовности принять свою Судьбу, я дарую тебе этот меч, сэр Кристофер. Единственный меч на всем белом свете, способный убить Дракона.       Рыцарь не сопротивлялся, позволив вложить клинок в свою руку. Ощутив на мгновение знакомую тяжесть оружия, он с нескрываемым восхищением вглядывался в каждую деталь, всё еще сбитый с толку.       — Я не совсем понимаю, точнее, вообще не понимаю, — Кристофер покачал головой, малодушно жалея о том, что вообще согласился на этот поход.       — Скоро, совсем скоро ты все поймешь. Не жалей о сделанном выборе. Я помогу тебе. Просто скажи, что тоже принимаешь Судьбу.       Всё это походило на сделку с Нечистым на перекрестке в полнолуние, но внутренний голос отчего-то помалкивал, явно успокаиваясь рядом с Драконом. В конце концов, прямо сейчас в его ладони, как влитой, лежал меч, способный раз и навсегда избавиться от чудовища, если понадобится. Однако он не торопился.       — Я принимаю свою Судьбу, — после непродолжительного молчания согласился Рыцарь, и в ту же самую секунду взгляд его будто прояснился. Словно все свои двадцать восемь лет он жил в шорах на глазах, как его верный боевой конь.       Дракон наблюдал за ним с ленивой усмешкой, усаживаясь обратно на трон. Его раскосые глаза, ни на миг не выпускавшие из виду гостя, полыхали внутренним пламенем, словно две раскаленные жаровни в ночи. Кристофер почувствовал, как воздух в зале сгущается, пропитываясь чем-то древним и опасным — не магией, нет, а той первобытной силой, что заставляет кровь кипеть в жилах.       — Что это? Что происходит? Я как будто родился заново, всё так ярко, там…реально? И замок… Погоди-ка! — Кристофер крутанулся на месте, ошарашенно наблюдая за тем, как прямо на его глазах преображается зала. Из сырого, темного и смердящего логова комната превратилась в уютный, богато обставленный и освещенный тысячью свечей бальный зал с мраморным полом, насыщенным так, что вся грязь с сапог Рыцаря заставила его смущенно отвести взгляд.       — Моя и твоя жизнь были сплетены задолго до нашего рождения. Кто-то называет это пророчеством, провиде́нием, роком… Но мы, Хранители, называем это Судьбой. Твой мир до недавнего времени был простым и понятным, не так ли? Добро, Зло, Драконы и Рыцари, Короли и Принцессы — сказочка для малышей, которую принято рассказывать перед сном, но что, если я скажу тебе, что настоящий Мир намного, намного больше, чем ты можешь себе представить. И что твоя роль в том, что этот Мир будет в безопасности — неоценима.       — То есть, я действительно могу кого-то спасти? По-настоящему? Без муляжей из папье-маше и прочей бутафории? — в его карих глазах плескалось по-детски обворожительная страсть к геройству. Дракону он нравился все больше.       — Абсолютно верно. Ты знаешь, какой праздник совсем скоро наступит?       — Святой Николас, это любой малыш знает, — Кристофер насупился и непроизвольно надул щеки, сделавшись похожим на самый сладкий кружок сахарной ваты, которую Дракону строго настрого запретил есть Врачеватель, ибо контроль покидал его, в тот же миг, как хоть кусочек попадал на язык. А сладенькое он очень любил. И чуть не завыл от предвкушения, метнув быстрый взгляд на розовые пухлые губы стоя́щего напротив Кристофера.       — Древнее зло, — прошептал он, голос эхом отразился в комнате. — Оно пробуждается каждый раз, когда мир празднует свет. Святой Николас, Рождество, Спиридонов день, Зимнее Солнцестояние — назови как угодно. Когда мгла крепнет и становится сильнее, когда люди начнут замечать наступление вечной тьмы, когда разум иных будет заполняться пугающими образами, а явь и морок будут неразличимы, когда даже самые сильные и отважные сломятся под грузом своих самых потаенных страхов — спасти всех смогут лишь Хранители, собравшиеся в Зимнем Дворце. И мы с тобой — одни из них. Чем дольше и подробнее Дракон рассказывал о тайнах, доселе неизвестных Кристоферу, тем слабее становилась его хватка на эфесе подаренного меча, и тем внимательнее ловил он каждое сказанное слово. Замок теперь показался не тюрьмой, а убежищем, а враг — кем-то бо́льшим, чем просто монстр. И пока они шли по извилистым роскошным коридорам, плечом к плечу, Рыцарь поймал себя на мысли, что не хочет уходить.       В следующие дни — или, быть может, недели, ибо время в замке текло странно, — Кристофер окончательно укрепился в решении, которое перевернуло его рыцарскую клятву, и он остался. Не пленником, а добровольным стражем, гарантом мира для всего королевства. И возлюбленным Дракона.       — Такая странная, выходит, эта Судьба. Если я буду здесь, с тобой, — сказал он Минхо однажды вечером, у камина, где пламя танцевало в унисон с их тенями, — то деревни и города будут в безопасности. Ты не будешь нападать, а я… я стану щитом между тобой и нашим миром. Спасу их от твоего аппетита, а тебя — от их стрел и копий.       Дракон в ответ на это лишь усмехнулся, его раскосые глаза блеснули в полумраке, и он притянул рыцаря ближе, шепча и выцеловывая массивную шею: — Гарант, говоришь? Тогда гарантируй мне еще как минимум несколько…       — Не смей произносить это слух, — взмолился, Кристофер, рдея, как неопытная юная пастушка.       И в ту ночь они снова сплелись в своем страстном и неукротимом танце двух тел на шкурах у очага, позабыв о приличиях и клятвах.       Время, проведенное вместе, было наполнено странной гармонией. Дни они проводили в залах замка: Дракон учил рыцаря древним рунам и все больше раскрывал Историю Хранителей, а Кристофер делился рассказами о королевстве, о турнирах и дамах, которых он когда-то спасал. Ночи же принадлежали им двоим. Но чем ближе был день, называемый Рождеством, тем больше мрачнел Рыцарь, мучаясь от кошмаров, поджидавших его всякий раз, стоило ему только закрыть глаза и провалиться в сон.       Дракон же чувствовал подступающий Хаос, ощущал его прикосновение к коже и старался всячески ограждать своего Рыцаря от «побочных эффектов» будней Хранителя, и когда изучение рун, манускриптов о подвигах первых воинов королевства и прочая историческая матчасть не справлялись с миссией по отвлечению Кристофера, в ход шло все то, чем был знаменит Минхо. И кажется, это работало.       Он заглатывал так, будто делал одолжение. Самое огромное одолжение, которое могло оказать существо, порожденное древнейшей магией, для смертного. Очень смертного в такие моменты Рыцаря, что готов был еще раз сто присягнуть на верность, сжечь любую деревню, на которую бы указал чешуйчатый коготь, и убить любого, кто посмел, хотя бы приблизится к замку с дурными намерениями.       — Даже своих верных друзей? — зашелестел голос на задворках сознания. — Ну, если бы они еще были живы, — смех внутри черепной коробки оказался настолько осязаемым и реальным, что Кристофер покрылся испариной, вцепился в и без того смятую под ним простынь и зажмурился, силясь прогнать чужой голос из головы.       — Ну, и для кого я здесь стараюсь, вылизываю все так, что яйца блестят ослепительнее твоих пробитых доспехов! — Минхо встал с колен, упёр руки в изящные бока и укоризненно уставился на распластанного на ложе, в чем мать родила, своего рыцаря Печального образа.       — Я… могу извиниться, — виновато пробубнил пристыженный Кристофер, вжимая голову в широченные плечи.       — Попробуй, — плотоядно облизнув блестящие губы, буркнул обиженный Минхо. Извинения были приняты от руки, в устной форме и даже один раз оформлены задним числом.

***

      В ночь перед Рождеством они оба не смогли сомкнуть глаз, зная, что впереди их ждало по-настоящему опасное приключение.       — Что с тобой? — спросил, наконец, рыцарь, когда они лежали в постели, пропитанной их запахом. Дракон глубоко вздохнул, его чешуйчатая ладонь легла на грудь Кристофера, и он расслабленно улыбнулся краешком губ, чувствуя биение сердца.       — До наступления Рождества сила Тьмы крепнет, а моя и твоя угасает. Сам же знаешь о своих слишком уж реальных кошмарах. Я сражался с ним веками, но в этот раз, когда вмешалась сама Судьба, нам суждено сделать это рука об руку. Это древнее зло коварное, пожирает магию, сеет хаос в королевствах — твои деревни и города сгорят не от моего дыхания, а от его теней.       — Мы сразимся вместе. Я твой гарант, помнишь? — он сел на край постели, хмурясь, и накрыл когтистую ладонь своей.       — Ты больше, чем гарант мира в этом мире, Кристофер. Ты моя Судьба.Минхо слабо улыбнулся, и в его в желтых глазах мелькнула надежда. Позже, стоя в главном зале замка, там, где Рыцарь, казалось, видел и изучил каждый угол и поверхность, Дракон подвел его к стене, за которой оказался потайной ход, открывавший дорогу к Зеркалу Тайн. Огромная гладь его, обрамленная рунами, что горели, будто подсвеченные синими, сиреневыми и желтыми огнями, вихрилась морозным туманом, совершенно не отражая ничего.       — Это зеркало, — объяснил Дракон. — Портал к Зимнему Дворцу, к другим Хранителям, что собираются на бал в Рождество. Там, в их чертогах, мы найдем союзников. Но войти можно только в один день в году. Вдвоем: смертный и бессмертный, сплетенные узами Судьбы. Ты готов?       Рыцарь прижался своими губами к губам Дракона, запечатлевая на них единственно возможный ответ и обещание. Так, вместе, не разрывая рук, они встали плечом к плечу и шагнули ближе, и зеркало вспыхнуло, втягивая их в вихрь света и теней.       Там внутри целого нового мира Хранителей, где пары кружились в вальсе, а под их ногами искрился снег, древнее Зло где-то в тенях бального зала уже чувствовало, что пришло время настоящей битвы.       Но теперь Дракон был полон сил — подпитанный не только магией объединившихся Хранителей, но и яростной, безудержной страстью своего Рыцаря, предначертанного Судьбой.

Вот теперь точно конец.