Колючая любовь

Ржавые шипы Контузия — это не темнота. Это белый шум. Белый, густой, как вата, пропитанный скипидаром, им забиты уши, глаза, все мысли. Сергей Игнатов, «Ёж», пришел в себя именно в этом гуле. Тело не слушалось, плавало где-то отдельно, пахло гнилой землей, бензином и потом — чужим, кислым потом страха. Он попытался пошевелить руками, но только что-то металлическое, колючее, впилось в запястья. Лагерь. Плен. Мысли возвращались обрывками, как осколки той самой растяжки: светло-зеленый мох на валуне, крики Ярика: «Стой!». И затем не взрыв, а именно что белый шум. Его подвел кто-то из своих, не заметил, или заметил, но промолчал. На войне веришь только спине того, кто рядом в окопе, и то не всегда. Ярик. Мальчик. Сердце, недавно окаменевшее после ухода жены, вдруг сжалось в ледяной ком, от которого пошла трещина. Трещина боли. Живой ли он сам? И если живой, то думает ли, что Ёж мертв? Плачет? Сергея била мелкая дрожь, но не от холода — от отмены. Отмена всех решений, всей его стоической готовности к смерти. Он искал ее, бежал навстречу, когда жена, с искаженным от ненависти лицом, швырнула ему в спину: «Иди, герой! Только не возвращайся!». Он бросался в самые адские переделки, но смерть, как насмешливый кот, только играла с ним, отскакивала в сторону, а потом был тот глухой вечер на посту, ствол автомата, холодный на языке, и тихий голос: «Товарищ капитан? Вы чай хотели?». Яромир. С огромными, как у лесного зверька, почти черными глазами на хрупком, девичьем лице, в них читалась недетская усталость. Он не отобрал оружие, мальчишка просто сел рядом и молча налил чай из походного термоса. И заплакал. Тихо. А Сергей, бросив автомат, обнял эти узкие, трясущиеся плечи. Смерть отступила тогда, появилось что-то хрупкое и теплое, что нужно было защищать. Сергей помнил их первый раз, для него, опытного мужика, однополая связь не была в новинку, как и для этого нежного мальчишки. Только Яромир в своём прошлом не хотел этого, с тем другим, не хотел. Мужчина помнил всё: их первой раз в палатке (свои расположились недалеко на поляне, а у них вышло вот так, рискованно), как тогда в миг пересохло горло, их глаза, жадно шарящие по лицам друг друга, и он целует: пока не нежно, а по-собственнически, по-мужски. Его рука сжимает пульсирующий от желания член Яра, но только нужно тише.. Сергей, уложив юношу на спину и стянув штаны с трусами, начал посасывать возбуждённый член Ярика. Яромир же кусал губы, чтобы не простонать громко, а руки мужчины гладили соски, грудь, бока юного любовника. Можно было и не надо спать, но ведь это Яр, его Яр. Слюна, заранее заготовленный крем, быстрая подготовка мальчишки к сексу, и вот его член с трудом проник в узкую анус, словно у юноши и не было никого до. — Больно.. – всхлипнул тогда мальчишка, а Сергей, прижимая его к спальному мешку, начал целовать губы, щеки, мокрые от слёз глаза.. любимого мальчишки. Он начал иметь податливое тело нежно, но чуть ускоряясь с каждым разом. Такое было редкостью, наверное, но Яр кончил без рук, просто выгнувшись под сильным тяжёлым телом и забрызгивая их неснятую одежду спермой. Полностью раздеваться было нереально. Сергей кончил в горячее нутро следом, и святые небеса! Так хорошо ему не было очень давно.. Теперь это тепло могли растоптать тут, в этой вонючей яме! Его грубо выдернули из общего сарая. Двое рослых родинцев в камуфляже цвета грязи повели через лагерь. Сергей внутренне готовился к избиению, к пыткам, к унижению. Он видел, как ломают людей. В девяностые ломали иначе — не пытками, а нищетой, презрением, разворованными казармами. Тогда сломалась его страна и дружба между некогда дружественными странами. Палатка штабная, печка-буржуйка коптила в углу. За столом сидел человек в чистой форме майора родинской армии, спиной к входу, что-то писал. Фигура, поворот головы…Что-то давно забытое, выжженное кислотой времени, шевельнулось в памяти. — Капитан Ольвийской армии Игнатов, — отчеканил конвоир. Человек за столом отложил ручку. Медленно развернулся. Время схлопнулось. Белый шум контузии сменился гулом из прошлого. Академия. Липкая от пота форма после занятий по тактике, пачка «Беломора» на двоих, смех в ночи. И первые, неловкие, пьяные поцелуи в туалете казармы, где пахло хлоркой и мужчиной. Счастье, такое острое, что от него болели зубы. Толик. Анатолий Крашевский. Его Толик. Но лицо изменилось. Изящные, почти красивые черты, которые Сергей помнил, огрубели, покрылись сетью морщин у глаз и у рта, будто их выжгли песком и чужими солнцами. Рыжие волосы коротко стрижены, в них виднелась седина. Но глаза — глаза остались прежними: ядовито-зелеными, с хищным прищуром. Он улыбался. — Привет, Ёжик! Давно не виделись... Голос был ниже, с новой, металлической ноткой. Кличку он произнес так, будто только вчера ее придумал — еще в академии, за колючую, жесткую щетину, которую Сергей тогда имел. Теперь он брил голову налысо и носил темные усы, но прозвище прилипло намертво. Когда дверь палатки захлопнулась, наступила тишина, которую резал только треск дров в буржуйке. — Майор Крашевский, — представился Анатолий, все еще улыбаясь, цепко рассматривая Сергея. — Отдел контрразведки. Ну надо же. Судьба-злодейка.. Время никого не щадит. — Контрразведка. Особист, значит, — хрипло выдавил Сергей, пропуская фразу про время. Горло было пересохшим, как тогда, с Яром. — Офицер особого отдела, — поправил он беззлобно, встал и обошел стол. Осматривал Сергея, как вещь. — Обтрепало тебя, дружок. Жизнь не сахар, да? Слышал, тебя бросили. Жена дети… Жаль. — Откуда ты знаешь? — Сергей напрягся. Его серо-голубые глаза, волевые и усталые, встретились с зелеными. — Работа у меня такая — знать, — Анатолий приблизился. От него пахло дорогим табаком и одеколоном. Чужим, имперским. — А теперь, я смотрю, жить захотелось. В глазах появилось беспокойство. Не за себя. За кого, Сергей? Сергей молчал, стиснув зубы. Внутри все сжалось вокруг образа Ярика — его черных, как смоль, волос, запаха дешевого мыла и дрожи в тонких пальцах. — Ладно, не терзай старика, — Анатолий махнул рукой и сел на край стола. — Время дорого. Предложение: переходи на нашу сторону. Война кончается. Ваша Ольвия — труп, он еще дрыгается, но это агония. У нас порядок, сила, будущее. Тебе дадут звание, деньги, то, чего ты был всегда достоин, но не получил в своей помойной яме. И… — он сделал паузу, и в его голосе вдруг прорвалась та самая, давняя, хрипловатая нежность. — И я тут. Мы можем все начать сначала. Без этой всей грязи, без нищеты. Как в академии, помнишь? Он улыбнулся. И в этой улыбке была вся сладость прошлого и вся горечь предательства. Сергей смотрел на него и видел не Толика, а призрак. Призрак того, что могло бы быть, но сгнило на корню. Они враги. Рядом с этим призраком, в его сознании, стоял Яромир. Реальный, с обветренными губами, с дрожащими руками, с чистой, нерастраченной болью в глазах цвета темной ночи. Мальчик, который пришел с той стороны, разочарованный и преданный своими, и нашел последнее пристанище у его, Сергеева, израненного сердца. — Нет, — тихо сказал Сергей. — Что? — Анатолий не понял. Зеленые глаза сузились. — Я сказал нет, — голос окреп. — Не предам! Ни свою страну, ни своих! «Ни своего мальчика», — пронеслось в голове, но это он оставил при себе. Это было его, единственное, что нельзя было осквернять. Улыбка на лице Анатолия медленно угасла, сменилась холодной, профессиональной маской следователя. Он понял всё. Понял, что не просто отказ, а что-то глубже. Что у Сергея есть тайна, якорь, который держит его здесь, в этом аду. — Своих? — усмехнулся Крашевский. — Твои же тебя и сдали, Ёж. Растяжку не заметил? Или заметил, но промолчал? У нас тут информация есть, из вашего штаба. Сергей молчал. Толик улыбнулся. — Так что твои «свои» давно тебя сдали. Идиотское благородство. Оно погубит тебя. Меня предлагаешь променять на что? На призраки? — На совесть, — отрезал Сергей. Анатолий смотрел на него долго. В его зеленых глазах мелькали отблески печки: то гнев, то досада, то что-то похожее на старую, непогашенную боль. — Хорошо, — наконец сказал он, и его голос стал пустым, казенным. — Сведения о дислокации и планах ты дашь в любом случае. Просто процесс будет менее… приятным. Подумай до утра. Он кивнул конвоирам, вошедшим в палатку. Мальчик с той стороны Яромиру было девятнадцать, но чувствовал он себя, будто ему было сто. Он был родом из пригорода Родинской столицы. Сирота. Война с Ольвией преподносилась как освободительный поход против фашистской клики, и он верил. Записался добровольцем, мечтая о подвиге, побороть эту нечисть. Его определили писарем в штаб батальона. Подполковник Зуев, плотный мужчина с глазами, как у сытой щуки, сразу его выделил. Сначала — отеческие похлопывания по плечу. Потом — приглашение в кабинет «для важного разговора», а затем тяжелые, пропахшие коньяком ладони, грубые губы и боль, физическая и душевная. «Тише, Ярик, а то отправим на передовую, в штурмовики. Там ребята голодные, с твоей красотой…». Он, хрупкий, похожий на девочку с своими длинными ресницами и черными волосами, был идеальной игрушкой для такого человека. А еще была его работа. Он составлял списки потерь и видел циничную кухню. Как «убитых» записывали в «пропавшие без вести», чтобы отчетность была лучше, как родным «дезертиров» не платили пособий. Он видел, как Зуев и ему подобные наживались на поставках, как они пили коньяк, пока в окопах гибли такие же, как он, мальчишки. Его идеалы рассыпались в труху. Он оказался никому не нужным — ни своей Империи, ни командиру, который видел в нем лишь живую плоть для утех. Побег был отчаянным и почти самоубийственным, заранее запланированным. Яромир перебежал в мутных сумерках, подняв руки, с криком «Не стреляйте!». Ольвийцы, изумленные, чуть не пристрелили его, но потом был допрос. И вместо ненависти в глазах усталого ольвийского капитана, того самого, с колючим позывным «Ёж», он увидел усталость. Понимание, такое же разочарование. Сергей не лез к нему с личными расспросами, он просто дал ему чай, чистый комплект нижнего белья, две пары плотных армейских носков и место в блиндаже. Защитил от пересудов, разговаривал с ним, как с равным, и однажды ночью, когда Яромир задрожал от кошмара, где к нему снова ползет Зуев, Сергей просто обнял его. Не было насилия, не было жалости. Была тихая, молчаливая нежность, от которой Ярик разрыдался, как ребенок. Затем тот случай с несостоявшимся самоубийством, а потом были первые, неуверенные поцелуи. И тепло, настоящее, человеческое тепло среди ледяного ада. Дар Ночь в карцере — квадратной яме, вырытой прямо в земле и укрепленной бетонными блоками, с решеткой наверху, для надёжности, закрывавшейся на огромный, ржавый замок, была бесконечной. Сергей думал о Ярике, о его нежности, о его предательстве своей, родинской, стороны. Это был личный подвиг мальчика, а он, Сергей, собирается сдаться? Ради призрака из прошлого? Ради комфорта, выстроенного на костях? Утром Ежа снова привели к Анатолию. Тот был один. — Ну что? Посветлело в голове? — Иди к черту, Крашевский, — спокойно сказал Сергей. Анатолий вздохнул. Он подошел к карте на стене, будто изучая ее. — В восемь вечера на северном секторе, у разрушенной мельницы, — сказал он вдруг, очень тихо, не оборачиваясь. — Часовой будет отвлечен на десять минут. Проволока там перерезана. Беги к лесу, там ручей, по нему на юг. Через три километра — ваши передовые посты. Сергей остолбенел. — Зачем? — выдохнул он. Анатолий обернулся. Его лицо, когда-то изящное, а теперь огрубевшее, было усталым и старым. — Потому что ты последнее, что у меня осталось от человека, которым я был. От той любви. Я ее давно похоронил, но могилу осквернять не дам. Беги к своему… чему бы ты там ни бежал. И знай, Ёжик… я тебе завидую. У тебя все еще есть ради чего быть идиотом! Это была не милость со стороны бывшего любовника, а отречение. Отречение от их прошлого, как от бесполезного, но дорогого хлама. Сергей благодарно улыбнулся своему прошлому, так и не ставшему настоящим. Свой Побег был кошмарным: лязг автоматных очередей, крики, бег по ледяной воде ручья. Сергей полз, падал, снова бежал. И вот наконец — оклик на родном, ольвийском, прицельный луч фонаря в лицо. Его едва не застрелили свои, приняв за диверсанта. Часа два капитан Игнатов провел на допросе в штабе бригады, в кабинете «своего» особиста, похожего на персонажа Шурика из старых комедий, пока не явился его комбат, подполковник Григораш, знавший своего подчинённого в лицо. Когда Сергей, в грязной, мокрой униформе, шатаясь, вошел в их блиндаж, там было тихо. Яромир сидел на нарах, чистил автомат. Он похудел, под глазами залегли тёмные тени. Увидев Сергея, юноша замер, автомат со звоном упал на пол. Он не вскрикнул от радости, а просто вскочил и бросился к Сергею, сбив того с ног, обвив руками шею, впившись губами в его грязную, щетинистую щеку. Потом юноша отстранился, всматриваясь в волевое, исхудавшее лицо, как бы проверяя, не мираж ли, и снова припал, уже к губам. Поцелуй был соленым от слез, горьким от грязи и бесконечно сладким от обретенного чуда. Сергей, забыв про все, отвечал ему с той же жадностью, вдавливая хрупкое тело мальчика в себя, слыша его прерывистые рыдания и чувствуя, как по его собственным щекам катятся горячие капли. — Я думал… я думал… — повторял Ярик, рыдая и смеясь одновременно, его черные глаза блестели в полумраке блиндажа. Сергей держал его, прижимая так сильно, будто хотел вдавить в свое тело, спрятать от всего мира. Он смотрел в эти глаза, полные слез и жизни, в свое настоящее, в свой последний и самый важный рубеж. — Всё, Ярик, — прошептал он ему в губы, чувствуя их дрожь. — Я дома. Я с тобой. Сейчас с тобой, и надеюсь, до конца. Пока дышу... Яр только крепче прижался к Сергею Думать о завтра при том, что шла война, было глупо. Кто же знает, что будет когда наступит следующий день? Но у них было это твёрдое "сейчас" и нужно было насладиться этим сполна.