Компас без севера

      Заправка появилась на горизонте как фантом – одинокое здание с выцветшей вывеской и двумя бензоколонками, окруженное полями, которые тянулись до самого края неба. Чонгук свернул с трассы, и гравий захрустел под колесами с тем особенным звуком, который слышишь стоит только чуть подальше отъехать от цивилизации.       Мы начали вылезать из машины, и каждый из нас издал тот особенный звук, что-то между стоном и вздохом облегчения, который издают люди, просидевшие в машине слишком долго, и только Хосок остался сидеть.              "Эй, – позвал я, уже стоя у открытой двери и чувствуя, как ветер приятно треплет волосы. – Почему не выходишь?"       "Я тут посижу".       Намджун обменялся со мной взглядами поверх крыши машины. В его глазах мелькнуло понимание – быстрое, как вспышка молнии, но достаточно яркое, чтобы я увидел, что он тоже догадался.       "Вспомнил ту заправку?” – тихо спросил я.       Хосок поморщился: "Не надо".       "Какую заправку?" – Чонгук оглядывал нас с недоумением.       "Мы его забыли," – сказал Намджун просто, как будто это объясняло все.       И это правда все объясняло.       Это случилось в ноябре или декабре – не помню, но мы точно мерзли, хоть и было уже начало Новозеландского лета — и, пожалуйста, не спрашивайте, кому именно пришла в голову идея того отпуска. Остановились на заправке где-то на полпути, Хосок вышел в туалет, а когда вернулся – нас всех уже не было. Мы с Намом и Гуком уехали в первой машине. Тэ с Джином и Юнги уехали во второй в полной уверенности, что Хоби – с нами. Уехали, увлеченные разговором о чем-то совершенно незначительном, что казалось жизненно важным в тот момент.       Когда мы примчались обратно, мы нашли его – и это зрелище до сих пор стоит перед глазами – сидящим на грязном бордюре и кормящим рыжую, облезлую кошку чипсами из автомата. Мы выскочили из машин, извиняясь, но он сказал, что все нормально. Джин пытался отшутиться, что то все был лишь розыгрыш, и Хосок даже улыбнулся. Правда, я видел, как он скукожился, когда залезал обратно в машину, как проверял, закрыта ли дверь, как всю обратную дорогу сидел тихо.       "Это было давно, – сказал Чонгук мягко, и в его голосе была такая нежность, которую я редко слышал. – Такого больше не повторится".       "Просто... здесь так похоже. Даже воняет так же – бензином и чем-то жареным. Глупо, да?"       Память – странная штука. Она цепляется за запахи, за образы, за ощущения, и потом обрушивается в самый неожиданный – неподходящий – момент, и вот ты снова там, в прошлом, чувствуешь те же эмоции, ту же боль или радость, как будто не прошло и дня.       Намджун тоже вернулся на свое место: "Тогда просто посидим здесь. Бензин может и сам заправиться, верно? Или мы можем просто остаться без него и ждать, пока кто-то нас эвакуирует. Это же приключение, в конце концов".       Это вырвало у Хосока смешок – короткий, немного надломленный, но он решил не кокетничать, чтобы его сдержать.       "Идиоты, – сказал он, но в голосе было что-то похожее на благодарность. – Я просто... дайте минуту. Или пять".       Мы сидели в тишине. Часы на приборной панели нагло врали 11:47, но даже так красные цифры на черном фоне не давали забыть, что время идет, что у нас есть расписание и маршрут. Кто-то из нас должен был сказать что-то умное, что-то терапевтически правильное, но молчаливое присутствие говорило больше.       Телефон Хосока загорелся – пришло уведомление – и я краем глаза увидел фотографию на заставке: мы всемером, еще прежние – молодые и беззаботные – на фоне гор. Я – зачем? – положивший снежок на голову сидящего впереди Нини, Юнги со своим извечным выражением лица, которое говорило "зачем я здесь," Тэ, даже в тех нелепых очках и повязке, словно вот-вот сошедший с подиума. Мы все улыбались. Казалось, что фото было сделано еще вчера, но на самом деле прошло столько времени, что тот день теперь существовал только на этой фотографии.       Хосок лишь мельком глянул на экран, даже не прочитав сообщение, смахнул и снова отвернулся.       "Что там?" – спросил Намджун тихо.       "Неважно," – судя по тону, слишком важно, чтобы обсуждать это сейчас.       Совсем рядом прогудел грузовик, проносясь мимо и обгоняя все наши попытки вырваться вперед. Поднявшийся порыв ветра толкнул пустой пластиковый стакан по парковке, и он покатился, подпрыгивая на неровностях и издавая тихий стук. Внутри заправки кто-то заливисто рассмеялся, и этот смех показался неуместным.       Хосок глубоко вздохнул – как вздыхают люди перед прыжком с вышки или перед тем, как признаться в чем-то значимом – и открыл дверь.       "Ладно, пошли. Но если кто-то из вас хоть на секунду потеряет меня из виду, я украду машину и уеду без вас".       "Я буду держать тебя за руку, если надо,” – тут же предложил Чонгук.       "Пожалуйста, не надо. Мне тридцать, а не три".       Мы дружно обнесли скудный и необоснованно дорогой придорожный магазинчик, и к этому моменту день уже разогрелся как следует, и воздух струился над раскаленным асфальтом волнами, искажая очертания дальних машин и деревьев и превращая их в рябь. Жара была такая, что мы чувствовали ее физически, как желе, через которое нужно пробираться с усилием. Я потянулся, разминая все еще затекшую поясницу – часы в машине, даже в удобной позе, всегда оставляют след: мышцы деревенеют, суставы затекают – и достал телефон.       Хоби заправлял машину так сосредоточенно, как если бы это была хирургическая операция. Чонгук вышел следующим с пакетом, набитым сэндвичами, чипсами, шоколадками и бог знает чем, и перекинул свои вещи, кивая Хосоку занимать водительское – тот должен чувствовать контроль, должен знать, что никто не уедет без него.       Надо записать этот момент. День у подножья в Новой Зеландии остался только на фотографии Хосока, и я хотел, чтобы после этого путешествия тоже что-то осталось — память ненадежная штука. Она редактирует, приукрашивает, стирает неудобное и добавляет то, чего не было. Я пытался поймать словами то, что произошло, что происходит, что будет происходить.       "Что строчишь?" – спросил подошедший Чонгук, заглядывая мне через плечо – видимо, он не слишком спешил садиться обратно.       "Что-то вроде путевого дневника, – ответил я, не отрываясь, пальцы быстро бегали по клавиатуре. – Пытаюсь собрать мысли в кучу".       "О чем там?"       "О нас. О том, как все изменилось. И как не изменилось".       Чонгук прислонился к кузову, разворачивая свой сэндвич – что-то с курицей и слишком большим количеством майонеза, который сразу начал пропитывать все вокруг кислятиной: "Прочитаешь потом?"       "Может быть. Когда закончу".       "Когда закончим поездку или когда закончишь дневник?"       Я задумался, застыв. Это был хороший вопрос, более глубокий, чем Гук, наверное, предполагал: "Не знаю. Наверное, это одно и то же".       Дневник определенно должен закончиться, когда закончится поездка, когда мы приедем туда, куда едем, когда случится то, что должно случиться. Не будет смысла продолжать записывать, потому что после финала нет продолжения – есть только эпилог, а эпилоги всегда короткие и грустные.       Намджун вышел из магазина последним, и я сразу понял, что он звонил кому-то – по тому, как он держал телефон, словно чужой, как смотрел в землю, а не вперед, по напряжению в плечах. Он сел на заднее сиденье тихо, без своих обычных комментариев.       Машина ожила с привычным бормотанием. Хосок настроил зеркала дважды, потом еще раз убедился, что все пристегнуты, и мы выехали обратно на трассу. Вскоре заправка, сначала став маленькой точкой, потом — просто размытым пятном, пропала вовсе.       Впереди была дорога – прямая, бесконечная лента, разделяющая мир пополам. Поля слева, поля справа, небо сверху, огромное и равнодушное. Изредка попадалась машина, обгоняла нас или мы ее обгоняли, и на секунду мы видели людей внутри – чьи-то истории, чьи-то поездки – а потом они исчезали, и мы понимали, что больше никогда их не увидим.       "Сколько еще ехать до мотеля?" – спросил Чонгук, снова что-то жуя.       "Часа четыре, наверное, – Хосок посмотрел на навигатор. – Если не будет пробок. Приедем как раз к вечеру".       "Хорошо. Можем остановиться где-нибудь пообедать нормально".       "Или просто есть в машине," – предложил я.       "Или есть в машине," – согласился Чонгук.       Намджун молчал. Его телефон лежал на коленях экраном вниз, и каждые несколько минут он загорался от новых сообщений, но Намджун не проверял их, нарочито пристально вглядываясь в проносящийся за окном мир.       Я вернулся к своим заметкам, и теперь печатал медленно, выбирая слова и редактируя старые, пытаясь передать атмосферу, то, что висело между нами в этой машине. Одно было ясно наверняка: раньше мир был намного проще и меньше – все наши проблемы умещались в простой страх не сдать экзамен или не понравиться своей тайной любви, и тогда казалось, что те неудачи мы ни за что не переживем. Но как оказалась, взрослая жизнь состоит из более ужасных вещей – и, к сожалению, после выпуска нам пришлось с ними справляться по-одиночке.       Сразу на ум пришел Юнги, но я быстро отделался от этих мыслей – сейчас было не время, да и к тому же я услышал достаточно конкретный звук – один из тех звуков, которые начинаются глубоко в груди и выходят медленно, с чувством; звук, что издает человек, который только что осознал что-то неприятное, что-то, что изменит планы, испортит день, в нашем случае – наверняка добавит лишний час или два к путешествию. Даю голову на отсечение, вы сейчас сами так вздохнули? Такие вздохи имеют свой собственный язык, свою собственную мелодию разочарования.       Это был вздох Намджуна.       Чонгук повернулся – мы все повернулись, синхронно, как по команде, потому что за годы дружбы мы научились распознавать эти сигналы, эти тонкие изменения – и увидели его лицо. Глаза Намджуна бегали, метались из стороны в сторону, вверх-вниз, по салону машины, по своим карманам, по лицам остальных, с тем особенным выражением паники, которое появляется, когда ты не можешь найти что-то важное – телефон, ключи, кошелек, паспорт – и каждая секунда поиска увеличивает уверенность, что оно потеряно навсегда, что ты идиот, что жизнь кончена.       "Что?" – спросил Хосок, притормаживая, голос уже напряженный, потому что он, естественно, также узнал этот вздох.       "Я... – Намджун провел рукой по волосам, жест, который он делал всегда, когда нервничал. – Я кажется забыл..."       Возня.       "Блокнот. Тот блокнот. С записями. Я положил его... я думал, что положил его в сумку, но..."       Вы должны понять – это был не просто блокнот. Это был тот самый блокнот, коричневый, потрепанный, с загнутыми углами и пятнами от кофе на обложке, который Намджун носил с собой последние пять лет. Он записывал туда все – мысли, цитаты, наброски стихов, телефонные номера, адреса, списки книг для чтения, философские размышления в три часа ночи, рецепты – хотя он никогда не готовил – случайные фразы, услышанные на улице. Этот блокнот был как внешний жесткий диск его мозга, расширение его памяти. Потерять его было как потерять часть себя.       "Где ты его видел последний раз?" – спросил я, хотя это был глупый вопрос, который всегда задают и который никогда не помогает, потому что если бы человек помнил, где видел вещь последний раз, он бы и знал, где она сейчас.       "На заправке. Я... я доставал его, когда звонил. Записывал что-то. А потом..."       "А потом положил его куда-то и забрал телефон, но не блокнот," – закончил Хосок.       Намджун кивнул, и в его лице было столько отчаяния, что мне стало физически больно смотреть.       "Это плюс сорок километров," – сказал я, проверяя карту.       "Я знаю. Извините. Мы можем не возвращаться..."       Чонгук развернулся уже полностью и посмотрел на Намджуна с таким выражением, как будто тот только что предложил отрезать себе руку: "Конечно мы вернемся. Это важно".       "Но мы опоздаем, и..."       "И ничего, – Хосок уже разворачивал машину, ловко, несмотря на узкую дорогу. – Найдем другой мотель. Или приедем позже. Какая разница".       История забавно повторила себя, и вот мы уже снова возвращались обратно на заправку, хоть и на другую.       Когда мы приехали обратно, мы высыпали из машины как десант, и каждый бросился в своем направлении. Намджун – обратно в магазин, к тому месту, где заканчивались его воспоминания. Хосок – к бензоколонке, проверить, не оставил ли кто-то блокнот там. Чонгук – к бакам, на случай, если кто-то принял его за мусор и выбросил. Я был у скамейки возле входа, где иногда люди оставляют вещи, пока курят или разговаривают по телефону.       Привлекая немногочисленные недоумевающие взгляды, мы переворачивали все. Буквально. Расспрашивали всех подряд – служащих, посетителей, человека, который мыл окна – как в плохой пантомиме, показывали размер блокнота руками, описывал его в деталях, которые никого не интересовали.       Я обошел периметр дважды, потом третий раз, потому что иногда вещи находятся там, где ты уже смотрел, просто ты смотрел недостаточно, и нужно смотреть снова – вдумчивее.       Абсурд. Четверо взрослых мужчин, разносящие заправку в поисках потрепанного блокнота. Со стороны это выглядело комично, наверное. Начали перешептываться, но нам было все равно: когда речь идет о твоих людях, о вещах, которые важны для них, гордость уходит на второй план.       Нашел его Чонгук.       Он нашел блокнот в туалете – в туалете, на бачке унитаза, где Намджун, видимо, положил его, когда мыл руки, и благополучно забыл. Блокнот лежал там уже полтора часа, спокойно, терпеливо, ожидая возвращения хозяина. Чонгук вышел, держа его в поднятой руке, как трофей, как Святой Грааль, и на его лице была такая триумфальная улыбка, что можно было подумать, он только что выиграл Олимпиаду.       "Нашел!"       Облегчение даровало расслабление всем разом – но лишь наполовину. Честно, ни тогда, ни позже, мы не признавались в этом, но я знаю, что возникшую заминку мы использовали как оправдание задержаться в нашем путешествии, пусть не на много, но все же на подольше. Я никого не виню.       Мы вернулись в машину уставшие, грязные – особенно Чонгук, который теперь пах мусорным баком, в мешок которого нырял чуть ли не с головой – но с блокнотом. Это была победа. Маленькая, глупая, но важная победа.       “Хочу в душ.”       “Чуть поднажмем и скоро доедем.”       Хосок вновь завел двигатель. Мы вновь поехали. Вновь те же поля, то же небо, та же бесконечная дорога. Только теперь мы потеряли полтора часа и находились не там, где должны были быть согласно плану.       "Извините," – сказал Намджун тихо минут через десять.       "Без него все равно не было никакого смысла ехать."       Намджун ничего не ответил, но я видел в зеркале заднего вида, как он сжимает блокнот, как пальцы впиваются в потертую обложку, и я понял, что там внутри было что-то важное, что-то больше, чем просто записи и цитаты.       Я не отважился спросить.       Мы ехали еще час, и постепенно разговоры возобновились, шутки, воспоминания. Хосок рассказал историю о том, как Юнги однажды заснул в метро, проехал всю линию туда и обратно и проснулся ровно на своей станции, как будто у него был внутренний будильник — на собеседование он опоздал, конечно же. "Офисная работа все же не для него." Чонгук вспомнил Тэ, что пытался приготовить пасту для всех нас, но перепутал соль с сахаром, и мы притворялись, что это вкусно, потому что он старался. Хуже было только мыть посуду в тот вечер. Раз уж мы могли безнаказанно перемывать косточки, я добавил историю и о Джине — он купил растение, назвал его Чарльз, разговаривал с ним каждый день, а через месяц обнаружил, что это искусственное растение.       Мы действительно много смеялись, и, надеюсь, Намджуну хоть немного полегчало. Я еще подумал, что именно так люди и справляются с “ужасными вещами”, когда их жизнь дает трещину – маленькими дозами радости, крошечными моментами света в темноте. И чужими неудачами, это всегда поднимает настроение.       Пока мы не мы услышали это.       Сначала звук был тихим, едва заметным – как будто что-то царапало где-то под капотом. Мы все замолчали одновременно, прислушиваясь. Звук становился громче. Скрежет, что-то металлическое и недовольное, если бы машина могла жаловаться, просить пощады.       "Это... это нормально?" – спросил я, хотя знал ответ.       "Нет," – сказал Хосок.       "Это машина Намджуна, – заметил Чонгук. – Странно было бы ожидать чего-то другого".       И он был прав. Машина Намджуна была легендой, и уж точно не в хорошем смысле. Она ломалась регулярно, с завидным постоянством – раз в месяц обязательно что-то выходило из строя. То аккумулятор, то клапаны, то что-то с подвеской. Старая лошадь, которая не хочет подводить хозяина, но которую давно бы следовало пристрелить.       "Может, это временно," – предположил Намджун без особой уверенности.       "Может, если мы закроем глаза на это, оно исчезнет само," – добавил я.       "Может, если мы помолимся всем богам," – сказал Хосок.       И мы попробовали. Серьезно. Мы игнорировали звук и молились – не вслух, не с закрытыми глазами и сложенными руками, но в душе, каждый своим богам или вселенной, или кому там молятся люди, которые не особо религиозны, но отчаянны. "Пожалуйста, пусть это будет просто камень в протекторе. Пусть это будет что-то безобидное. Пусть мы доедем до мотеля".       Но боги, если те вообще существовали, не слушали. Звук стал еще громче, он превратился в грохот, и Honda начала вибрировать. Теперь это было уже не царапанье, а полноценный лязг, как будто кто-то бросал тарелки на пол.                    "Надо остановиться," – заключил Хосок.       "Еще немного, – попросил Намджун. — Может, доедем до..."       И что-то бахнуло – финально, как последний аккорд симфонии – и машина начала терять скорость, словно внезапно ей стало лень ехать, как будто она решила, что пора отдохнуть, прямо здесь, прямо сейчас, посреди дороги.       Хосок съехал на обочину. Двигатель заглох. Мы сидели в тишине, которая звучала громче, чем любой звук, потому что это была тишина конца, тишина "все, приехали".       "Ну вот," – сказал Чонгук.       "Ага."       Намджун молчал, и я знал, что он чувствует себя виноватым, что это его машина, его ответственность, что мы застряли здесь, хотя на самом деле это была не его вина, это была просто жизнь, которая любит устраивать сюрпризы в самый неподходящий момент.       Звонок в пять утра, блокнот, машина – из цепочки несчастий ничего не выбивалось, сюжет высших сил продуман до мелочей.       Мы вышли. Открыли капот. Посмотрели внутрь с видом людей, которые абсолютно не понимают, на что смотрят. Там были трубки, провода, металлические штуки, и, конечно, что-то дымилось. Это могло быть что угодно. Для нас это мог быть что автомобиль, что инопланетный космический корабль – мы бы поняли столько же.       "Кто-нибудь разбирается в машинах?" – спросил Хосок символически.       Мы молчали.       "Отлично".       Я достал телефон, погуглил "служба эвакуации," позвонил. Они сказали, что приедут через час. Час. Мы стояли на обочине трассы, солнце уже начинало садиться, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, и вокруг не было ничего, кроме посевных и редких проезжающих машин, которые не останавливались, потому что никто не останавливается для незнакомцев в наши дни.       "Значит, ждем," – сказал Намджун.       "Значит, ждем," – эхом откликнулись мы.       И мы ждали. Сидели на обочине, на траве, которая была сухой и колючей. Чонгук раздал остатки снеков. Хосок нашел в машине старое одеяло, и мы расстелили его – получился импровизированный пикник.       "Знаете, – сказал Хосок, жуя чипсы, – это почти романтично. Закат, канава, друзья, сломанная машина..."       "Если убрать сломанную машину, то да," – согласился я.       "Сломанная машина – это часть очарования".       "Ты странный," – отозвался Чонгук, но улыбался.       Эвакуатор приехал через два часа с лишним, потому что когда вам говорят "час", всегда нужно умножать. Водитель был пожилым мужчиной с лицом, повидавшим всякое, и он посмотрел на доходягу с выражением, которое говорило: "Да, я понимаю. Я видел такое раньше. Эта машина мертва".       "Куда везти?" – спросил он.       "В ближайший мотель," – сказал Хосок.       "Мотель "Гранд" в двадцати километрах. Больше ничего поблизости нет".       "Туда и везите".       Он погрузил старушку на платформу – было печально смотреть, как нашу верную Honda теперь поднимают краном, словно раненого солдата с поля боя – и мы втиснулись в кабину эвакуатора все четверо. Было тесно. Очень тесно. Чонгук сидел у меня на коленях, Хосок и Намджун прижались друг к другу на одном сиденье, и водитель смотрел на нас с сомнением, но не комментировал.       Стоило сразу догадаться по столь помпезному названию: мотель "Гранд" был именно таким, каким звучал – вшивым.       И то была еще щедрая характеристика, если честно. Он был хуже вшивого. Он был из тех мест, о которых пишут в обзорах: "Если у вас есть выбор, выберите ночевку в машине". Двухэтажное здание, облупившаяся краска, неоновая вывеска, в которой не горела половина букв, так что читалось "Г а д". Парковка была пустой, если не считать нашей машины на эвакуаторе и одного пикапа, который выглядел старше самого мотеля.       Романтичный вид на парковку, подумал я. Если романтика – это синоним депрессии.       Мы зашли на рецепцию. За стойкой сидел парень лет двадцати с лицом человека, который давно перестал удивляться жизни. Он даже не поднял взгляда от телефона.       "Сколько номеров?" – спросил он.       "Что у вас есть?" – спросил Хосок.       "Один номер. С двумя кроватями," – ну и зачем было вообще спрашивать?       "Только один?"       "Только один, – он наконец поднял глаза. – Есть еще люкс, но там сломана сантехника".       Мы переглянулись.       "Один номер, – сказал Чонгук, которого больше прочих не прельщала идея не помыться. – На всех четверых."              Парень пожал плечами, как будто говорил: "Ваша жизнь, ваши проблемы," дал нам ключ – настоящий металлический ключ с пластиковым брелком, на котором был номер 237.       Ожидаемо, номер был на втором этаже, и мы еле дыша поднялись по лестнице, которая чуть ли не проламывались под каждым нашим шагом. Я открыл дверь. Мы вошли.       Захотелось уйти — сразу.       Комната была... комнатой. Две узкие кровати, покрытые покрывалами сомнительной чистоты с рисунком, который был популярен, наверное, в 1896 году. Стол. Стул. Телевизор, и я был уверен, тот показывал максимум три канала, и все с помехами. Окно с видом на ту самую романтическую парковку. Ковер, что хранил историю всех постояльцев последних пятидесяти лет в виде пятен различного происхождения. Запах – смесь сырости, старых пепельниц и чего-то, что я предпочел не идентифицировать.       "Ну, – сказал Хосок. – Хотя бы крыша есть".       "И стены," – добавил Чонгук.       "И пол. Технически," – я постучал ногой по ковру, и тут же, закашлявшись, пожалел об этом.       Намджун молчал, стоя в дверях со злосчастным блокнотом в руках, и было видно, как он борется с желанием засмеяться или заплакать и не был уверен, что победит.       "Это даже... весело. История," – Чонгук подошел к нему, положил руку на плечо.       "История, – повторил Намджун. – Да. История, где все идет не так"       "Лучшие приключения те, где все идет не так," – сказал я, и не был уверен, что сам верю в это.       Мы внесли свои сумки. Бросили их на пол, потому что класть их на кровать или стул казалось рискованным. Сели – двое на одной кровати, двое на другой, лицом к лицу – и просто сидели минуту, или пять, или десять, переваривая день.       "Итак, – наконец сказал Хосок. – У нас есть одна ванная, две кровати и четверо мужчин. Это будет интересно".       "Кто с кем спит?" – спросил Чонгук.       "Я не против пола," – предложил я.       "Не будь дураком, – Намджун покачал головой. – Мы поместимся. Как-нибудь".       И мы поместимся. Мы всегда как-нибудь помещались, как-нибудь справлялись, как-нибудь находили выход. Потому что с правильными людьми, детали не имеют значения – ни поганый мотель, ни сломанная машина, ни потерянное время.       Но позвольте только с вами быть честными до конца – я не хотел, чтобы этому муторному дню наступал конец.