Aphrodisia

В курительной комнате было жарко: пламя разгоралось в камине, усиленно борясь с приближающейся зимой. Он снял свою шляпу и сел у окна, поднял ноги и положил их на тахту. Он думал, что здесь совсем один. Он услышал, как его кто-то позвал. Постойте. Он услышал, как кто-то зовет его — не Сиэля. Его внимание было приковано к двери, к знакомой фигуре, стоящей в ее проеме. Здесь была Лиззи; это может стать проблемой. Он хотел узнать, о чем она думала, когда заперла себя в мюзик-холле; он хотел, чтобы она выместила на нем свою злость. Начинала ли ярость внутри нее закипать? Он не хотел, чтобы она сдерживалась ради него. Он заслуживал любого наказания, что она ему назначит. Если у нее меч — любой, не важно, какой; сделай это быстро — она смогла бы прикончить его за долю секунды. Он искренне верил, что Себастьян не успеет спасти его, особенно если он расслабился по советам прислуги. Такой же расслабленный, даже лицом к лицу с верной смертью. Хотя он покачал головой, неважно, насколько он теперь ей противен, он знал, что Лиззи никогда не причинит ему вреда, даже если это потому, что это расстроит Сиэля. Черт бы его побрал. Должно быть, в воздухе витает что-то. Это были не наркотики, иначе Себастьян уже был бы здесь. (Пришел бы он? Опасно ли это? Его не было, когда его похитил Виконт; но, с другой стороны, — это была часть плана. А теперь каков их план?) У них не было плана — больше не было. Их планом была очередная хитрость, в очередной раз укрыться за фальшивым именем. И он не сработал. После укрытия Лау, он знал, что его легкие заполнял не опиум; он бы его учуял и уже давно бы закашлял. Это было что-то другое. Но он не мог понять, что конкретно; в этой комнате явно было что-то — что-то сладкое, что-то искушающее — что-то неправильное. Он встал и подошел к Лиззи, когда та зашла в комнату. Он раскинул руки, готовый к тому, что она бросится в его объятия. Они опустились. Теперь она не прильнет к нему. Теперь он для нее — ничто. Лиззи была бабочкой; а он был мотыльком, летящим на ее пламя. Лучезарная улыбка исчезла с ее лица; такая стройная фигура, теперь, словно призрак; серые глаза впились ему в душу, упиваясь его порочностью. Полуночные мотыльки на его пламя — воспоминания о горячих руках и пьянящем смехе. Тяжелые голоса, взрослые и жадные, стонущие и питающиеся его девственной кожей. Он хотел поцеловать ее. (Хотел опорочить ее.) Нет. Они еще не женаты. Нет. Они никогда не поженятся. Его душа уже давно была обречена; а ее сердце принадлежало его брату. Она принадлежала его брату. А он принадлежал недрам Ада. Его голова закружилась, искажая мир вокруг них, когда он избавился от своих забот и притянул ее к себе. Мысли спутывались, желания бурлили; запах цветов, пыли и разложения окутал его, когда он взглянул ей в глаза — такие милые и блестящие. Такие невинные, такие праведные. Он поцеловал ее; а она не оттолкнула его. Он поцеловал ее; а она схватилась за его лацкан. Он поцеловал ее; а она вздохнула в поцелуй. Он поцеловал ее; а она не сопротивлялась. Он прижал ее ближе, подтолкнул ее; она цеплялась за него, будто от этого зависела ее жизнь. Он хотел овладеть ею; так же, как и она овладела им столько лет назад. Столько лет он наблюдал за ней из окна, пока она обедала с Сиэлем, смеялась с ним, танцевала с ним, обнимала его так крепко, будто он был ее любимой куклой. И все это время он мог только завидовать. Он никогда не признает это — нет! Он так сильно любил Сиэля. Его брат заслуживал весь мир. Но, Боже, он хотел это — ох, как же он хотел ее. Теперь он не верил в Бога — ничего из этого не произошло, если бы кто-то подобный существовал. Он бы не лишился души ради мести — ему бы это не понадобилось. Порочность была проклятием, что очернило его сердце больше, чем символ, выжженный у него на глазу; и без него он бы никогда не узнал того блаженного чувства, вот так держа Лиззи в своих объятиях. Он ненавидел то, как ему приходилось отталкивать ее в начале его дурости, притворяться, будто ему были безразличны ее ласки. Это было не по-мужски — Сиэль бы такого не сделал. Важнее всего, это было для него таким испытанием; ощутимое напоминание его обмана — которое он носил на своем большом пальце. Голубую “конфету”, что утащил его брат; петлю, висящую на цепном псе Королевы. (Сладкой воде он предпочитал шоколад.) Его колени ослабли, сердце замирало; он попытался сделать вдох, но в итоге перехватил дыхание Лиззи. Он почти не понял, как упал на кушетку. Его мысли были где-то там, поглощены девушкой над ним, что захватила его. (Она захватила его так давно. Если ключи у нее, то он ее вечный добровольный пленник.) Да. Он любил ее однажды; но в память о своем брате он раздул пламя, желание. Он сделал самую худшую из ошибок — он полностью и бесповоротно влюбился в нее. Его руки потянули ее за волосы, ее руки забрались под его пиджак. Ее пальцы танцевали по клейму на его спине. Она не могла почувствовать его — оно зажило слишком хорошо — но ее прикосновение обожгло его кожу, напомнило ему о ночи, когда он получил этот шрам. Он оттолкнул ее. Она упала на пол, шокированная и оскорбленная. Она посмотрела на него большими, круглыми глазами, полными слез, что не стекали. Ее кожа покрылась румянцем, губы пухлые, блестящие. Он смотрел на нее, словно на солнце — такое яркое, прелестное; такое жестокое и разрушительное. Рукава ее платья спали, обнажив ключицу. Ее грудь вздымалась с каждым вздохом; его взгляд блуждал дальше, упиваясь ею. Наркотик, что ослеплял его чувства, был не настолько захватывающий, как зрелище перед ним. Его глаза закатились, руки сжались в кулаки — борясь с непристойностью, похабщиной. Если бы кто-то прочел его сокровенные мысли, с ним было бы покончено. Его брат посмеялся бы над ним, а Лиззи отчитала бы его. Эдвард же принес бы его голову на блюде. Его рот отвис, горло саднило. У нее были ушиблены колени, красные сквозь чулки и со слабыми отпечатками диванной текстуры, отражающейся на них; ее юбка спадала ей на колени. Она была наглядным примером непристойности; Сейчас он любил ее больше, чем когда-либо. Но эта секунда вскоре прошла, и она подогнула ноги под себя, руками прикрыла лицо; сгорая ярче, чем пламя на его губах — и теле; напоминая о невинности в огне мрачной злобы — пробираясь сквозь волны буйного желания. Афродизиак — вот что висело в воздухе вокруг них, проникая сквозь стены в не подозревающие легкие; яд, что он бы радостно испил, если бы он мог обрушиться по коридору воспоминаний с ней в его объятиях. Но она не заслуживала ту клетку, что он звал домом. Так что он не попытался снова поцеловать ее. Даже не когда она поднялась и потянулась к нему вновь. Он потерял ее из виду, в комнате темнело, когда он снова погрузился в потустороннюю пустоту. Он потянул себя за уши, выдирая серьги. На бирке, что дали Сиэлю, было написано 40 фунтов; дали ли ему тот же самый? Зачем каждому давать по бирке, если их продавали в комплекте? Правда ли их тела стоили так много? Правда ли их тела стоили так мало? Он погрузился еще дальше, проносясь через кошмары об мерзких руках и влажных губах — целующих, кусающих и сжимающих везде и повсюду. Пуговицы расстегнулись, замаскированные маньяки обрушились на него, утопая его. (Маски всегда оставались на них.) Он закрыл глаза на пытку; но с руками, прижатыми к полу — бедрами, прижатыми к полу — он не мог заглушить полные желания крики, непристойный экстаз, похоть и нужду; крики боли — из его рта или брата, не знал никто — жестокость такого пошлого насилия. Может, он и правда знал, каково это быть ходячим трупом — так ли отличалось состояние Сиэля от его самого? Но внезапно по нему разлилась волна, охлаждая его — вытаскивая его на берег, не душа его. Мягко и ласково, ванильная меренга с клубникой сверху; знакомый букет из ландышей. Он открыл глаза. (Сам ли он их закрыл?) И все, что он видел, — это золотые кудри, ниспадающие ему на лицо. Милые глупости, произносящиеся ему на ухо, — самый приятный звук, что он когда-либо слышал, — самый приятный в его мире голос. Лиззи крепко обнимала его; и в этот раз ее пальцы не обжигали. Он обнял ее в ответ, держась за ее платье, пока он запоминал каждый изгиб, что ласкал его тело — зная, что этот раз может стать последним.