Невыносимая тяжесть абсолютной любви

Калигари пришёл домой раньше запланированного времени. В квартире царила странная тишина, которая сдавливала его нервы, пока он снимал обувь и пальто. «Может... уснул, наконец», — подумал Калигари с облегчением, которое тут же сменилось леденящим предчувствием. Он бросил пальто на пол и побежал в комнату. Дима лежал на диване. Его лицо было бледным, а губы приобрели синеватый оттенок. Рядом на полу валялся пустой блистер от каких-то таблеток. Секунда оцепенения, и Калигари рухнул на колени рядом с ним. — Дима! — его голос сорвался на крик. Он тряхнул его за плечо. Тело было вялым. — Дим, проснись! Что ты сделал? Ответа не было. Только поверхностное дыхание. Калигари судорожно нащупал пульс на шее - он был слабым. Время схлопнулось, остановилось. Мысли неслись вихрем, цепляясь за обрывки знаний из старых статей и фильмов. «Промывание. Нужно промывание желудка. Но как? Скорая. Нужно звонить в скорую» Он уже потянулся за телефоном, но рука застыла в воздухе. Состояние острого психоза… Опасен для себя… Психиатрический стационар… Страх потерять Диму навсегда, заставил Калигари бросить телефон в строну. «Нет. Ни за что!» Бессильная ярость ударила ему в голову. Он схватил Диму за плечи, с силой встряхнул, заставив безвольную голову запрокинуться. — Зачем?! — прошипел он, и его голос дрожал от злости и ужаса. — Я тут из кожи вон лезу, борюсь за тебя, за нас! А ты… ты просто взял и сбежал? Бросил меня одного... Я тебя не отпущу! Он подхватил Диму на руки, тело оказалось удивительно лёгким, и потащил в ванную. Там облил холодной водой. Парень слабо застонал, но не пришёл в сознание. Калигари сунул ему два пальца в рот, надавил на корень языка и вызвал рвоту. Потом нашёл в аптечке активированный уголь, растолок таблетки в стакане воды и, сжимая челюсти Димы, влил в него эту чёрную взвесь. Даже после того как губы Димы порозовели, а пульс застучал сильнее, Калигари продолжал сидеть на полу. Он прижимал к себе холодное и мокрое тело, и качаясь из стороны в сторону. — Держись, — шептал он ему в волосы. — Держись, пожалуйста. Я всё решу. Всё будет так, как ты хотел. Слышишь? Теперь всё будет по-твоему... Это была не мольба. Это было обещание. Договор с дьяволом, заключенный над бездной. 5 месяцев назад Шум был оглушительным. Бас бил в виски, ритмичные вспышки стробоскопов выхватывали из темноты искажённые лица и мелькающие тела. Воздух в ночном клубе «Персефона» был густым и сладким, пропитанным запахом алкоголя, дешёвого одеколона, пота и чего-то химического. Дима Дубин стоял у барной стойки, сжимая в пальцах стакан с виски. Лёд уже растаял, разбавляя алкоголь водой, но парень не сделал ни глотка. Он просто смотрел на своё искажённое отражение в тёмной поверхности барной стойки. «Ты же пришёл забыться, так пей», — нашёптывал внутренний голос, похожий на Разумовского. — «Расслабься, Димочка. Ты же этого хочешь». Он сглотнул ком в горле и отставил стакан. Нет. Он пришёл сюда не для этого. Он пришёл... чтобы проверить себя. Чтобы посмотреть, сможет ли он находиться среди людей, не чувствуя, что на него вот-вот кто-то набросится. Чтобы доказать себе, что всё, что произошло, осталось в прошлом, не сломало его окончательно. Но каждый раз, когда его плечо касалось проходящих мимо, Дима вздрагивал. А громкий смех находящихся рядом людей звучал для него как отголосок унижения. Он чувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение, хотя был одет в самую простую и неприметную одежду — тёмные джинсы и чёрную толстовку с капюшоном. Диму вспоминал Игоря, как между ними сначала было недоверие, потом гнев и ярость. Потом всё это направилось на Разумовского, а затем... жалость. Жалость к нему, Диме. К слабаку, который позволил себя обмануть, опоить и... Нет. Эту мысль он гнал прочь, каждый раз чувствуя, как по спине бегут мурашки, а желудок сжимается в тугой узел. «Сам виноват. Сам пошёл. Доверился, как дурак». Кто-то слил видео всего, что творилось в "Эхо Невы", в сеть. И теперь это было доступно каждому: жаждущему сенсаций, ищущему доказательств и просто любопытному зрителю. После разоблачения Разумовского, многие его сотрудники в припрыжку побежали давать интервью. А вот Дубину вовсе не хотелось огласки. Но видео с ним разлетелось по платформам, как вирус. Его пересылали, комментировали, анализировали. Его обсуждали в подкастах, на форумах, в телешоу. И, конечно же, судили. Мнения его собственных коллег разделились. Одни говорили, что Дима не жертва, а п о д с т и л к а д л я м а н ь я к а. Что, возможно, даже сообщник. Что он знал, что делает, и выбрал этот путь осознанно. Что, мол, раз пошёл, значит, был готов к последствиям. Другие видели в нём жалкого слабака. Того, кто не сумел раскусить Разумовского, не понял, с кем имеет дело, пока было время. Кто дал себя загнать в угол, позволил себя использовать, а потом даже не отбивался до потери пульса. Не смог защитить себя... Дима снова посмотрел на стакан. Рука дрогнула. Может, правда выпить? Один глоток. Вдруг станет легче. Вдруг этот внутренний голос исчезнет. Хотя бы на вечер. «Ты такой красивый, Димочка» Дима Дубин смотрел, как в стакане, в тёмном виски, серебрилось некое вещество. После сделал глоток. К стойке подошла высокая блондинка в блестящем сером платье. От неё пахло алкоголем и резкими лавандовыми духами. — Эй, мальчик, не купишь мне коктейль? — она обнажила зубы и положила руку ему на бедро. Дима дёрнулся, как от удара током, и опрокинул стакан. — Простите, я... я..., — пробормотал он, отступая и натыкаясь на кого-то сзади. Извинившись ещё раз, он принялся пробираться сквозь толпу, не видя ничего перед собой. Ему нужно было уйти. Немедленно. Но ноги понесли его не к выходу, а вглубь клуба, в сторону туалета. Там было тише. Там можно было спрятаться. Он зашёл в мужскую уборную. Яркий свет люминесцентных ламп резал глаза после полумрака зала. Воздух пах хлоркой и сигаретным дымом. Дима подошёл к раковине, включил холодную воду и плеснул себе в лицо. Вода была ледяной, но не помогла. Дрожь не проходила. Дима поднял голову и посмотрел в зеркало. Измученное лицо, тёмные круги под глазами, взгляд, полный животного страха. Это был не он. Это был кто-то другой. «Теперь ты мой по-настоящему. Ты хотел этого. Твоё тело хотело». — Заткнись! — прошипел Дима сам себе, сжимая кулаки. Прошло время, и в дверь его кабинки постучали. — Парень, ты в порядке? Ты тут час сидишь. Другие посетители жалуются. Дима молча покачал головой, не в силах вымолвить слово. — Тебе помощь нужна? Позвать кого-нибудь? — настойчиво спросил голос за дверью. Мысль о том, что сейчас приедет Игорь и увидит его в таком состоянии, была невыносимой. Дима потянулся к карману, нащупал телефон. Пальцы сами нашли единственный номер, по которому он мог позвонить. — Калигари... — выдавил он. — Валь... помоги. Через двадцать минут Калигари был уже там. Он вошёл в туалет, и его присутствие сразу же снизило накал паники. Он не задавал вопросов, просто помог Диме выйти через чёрный ход, поддерживая его под руку. Улица встретила их тёплым ветром и городской тишиной. Дима глубоко вздохнул, впервые за вечер чувствуя, что может дышать полной грудью. — Извини, что побеспокоил, — прошептал он, когда они отошли от клуба. — Пустое, — коротко ответил Калигари. — Я часто гуляю по ночам. Был здесь рядом. Они шли молча. Дима чувствовал, как стыд и унижение снова накатывают волной. Он должен объясниться. Хотя бы частично. — Я видел, как какой-то тип что-то сыпет в стакан девушки в серебристом платье.— «Зачем же ты врёшь другу?» — Я его оттолкнул, стакан разбился. Он ушёл, а я... испугался, что он мог и мне подсыпать. Побежал в туалет и заперся. Он умолчал о том, что, стоя у бара, он видел, как незнакомец что-то подсыпал в его стакан. И он... не отставил его. Он продолжал держать в руках, размышляя, сделать ли глоток. Будто надеясь, что этот яд поможет забыть другой, более страшный яд. — Испугался, — закончил Дима, опуская голову. — Заперся там, как трус. — Ты не трус. У тебя стресс. После того, что случилось с тобой и с Юлей... это нормально. Ты много на себя взял. — Калигари отрицательно покачал головой. Дима почувствовал, как по его щекам текут слёзы. — Валь... я... — слова застревали в горле. Признание жгло изнутри. — Я хочу этого повторить. — Чего повторить? Посещение клуба? — Калигари остановился и посмотрел на него. — Нет. — Дима вытер лицо рукавом. — То, что со мной было. С Разумовским... Он выпалил это и замер, ожидая осуждения, отвращения. — Почему? — Калигари лишь внимательно смотрел на него своими тёмными глазами. — Я не знаю! — голос Димы сорвался на крик. — Это ужасно! Это мерзко! Я ненавижу себя за эти мысли! Но... когда я вспоминаю... не только боль и унижение. Есть что-то ещё. Чувство... полной потери контроля. И в этом есть... Как будто я перестаю быть собой. Перестаю нести ответственность. И это... Он говорил сбивчиво, путаясь в словах, пытаясь объяснить необъяснимое. — Я хочу снова оказаться в той комнате. Чтобы понять. Чтобы... Дима умолк, тяжело дыша. Он вывернул наизнанку самую тёмную часть своей души, и теперь чувствовал себя опустошённым... Калигари молчал, разглядывая огни ночного города. — Травма часто искажает восприятие, — наконец сказал он. — Твой мозг ищет способ справиться с невыносимой болью, превращая её во что-то, что можно пережить. Даже в желание. Это не значит, что ты этого хочешь на самом деле. Это значит, что тебе очень больно. — А что, если я действительно этого хочу? — тихо спросил Дима. — Что, если во мне это всегда сидело? — Тогда тебе нужен не повтор травмы, а хороший психолог, — твёрдо ответил Калигари. — Но сначала давай провожу тебя до дома. Тебе нужно выспаться. Завтра голова будет яснее. Он повёл Диму дальше. Тот шёл, почти не чувствуя ног, погружённый в свои мысли. Желание было мучительным и стыдным, но оно было. И самое ужасное, что, несмотря на весь ужас, часть его с нетерпением ждала повторения. Он был сломлен. И он это знал.

***

Дима уже почти отключился. Голоса за дверью и грубые руки, которые тащили его по линолеуму, сливались в какофонию ужаса и… странного предвкушения. Он не сопротивлялся. Его сознание плавало где-то между паникой и давно ожидаемой капитуляцией. «Тебе это нужно». На полу, на краю сознания, лежал Дима. Его руки были связаны над головой, кожа на запястьях натёрлась. Рубашка расстёгнута, обнажая грудь. Его лицо было бледным, но на лице странное, почти безумное выражение. Он улыбался. Или это был оскал? Трудно было сказать. Может, это была боль. А может попытка сохранить хоть какую-то власть над собой. — Нет... — прошептал он, голос сиплый, едва слышный, но в нём — дрожь. Он смотрел прямо на Калигари, и в этом взгляде было всё: страх, сопротивление, жалость к себе и странное, болезненное желание. — Я... хотел... Калигари стоял над ним. На лице маска спокойствия, но в уголках губ напряжение. Он просто смотрел. Потом, медленно, опустился на колени рядом с Димой. — Ты не хотел, — произнёс Калигари наконец, одновременно развязывая верёвки. — Тебя заставили. Понял? Он развязал последний узел, и руки Димы обмякли. Без поддержки они упали в стороны, как сломанные ветви. И всё это время Калигари не отводил глаз. Ни на секунду. Он смотрел так, словно хотел убедиться, что Дима действительно услышал. Что он действительно понял. Дима кивнул. Или это была судорога? Его трясло, как в лихорадке. — Трахни меня... — выдавил Дима, голос сорвался, стал почти хриплым шёпотом. Он не смотрел Калигари в глаза, не мог. Стыд, боль, желание и унижение крутились в голове водоворотом. — Пожалуйста... Казалось, он был готов на всё, лишь бы это закончилось. Или началось. Он не знал, не понимал, чего хочет. Ему нужно было что-то. Что угодно, лишь бы заглушить этот звон в ушах, эту пустоту внутри. Что угодно, лишь бы снова почувствовать себя живым. Калигари не ответил сразу. Он просто внимательно смотрел. Будто взвешивал каждое слово, каждый жест, каждую возможную причину. Он не двигался. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз можно было уловить что-то тёмное - не гнев, не возбуждение, а скорее… понимание. — Потом поговорим, — наконец, ответил Калигари. Дима на мгновение перестал дрожать, будто получил пощёчину. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Калигари был здесь. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено гневом. Он больше ничего не сказал, просто укутал Диму в свой плащ, отнёс в машину и молча повёз к себе.

***

Утро началось с сильной головной боли и всепоглощающего стыда. Дима лежал на чужом диване, уставившись в потолок, и пытался собрать в кучу обрывки воспоминаний, пока не послышались шаги. В дверном проёме возник Калигари. Он стоял, скрестив руки на груди, и его обычно бесстрастное лицо было искажено злостью. — Ты меня очень сильно напугал, — каждое слово произносилось медленно. — Не стоит ходить по сомнительным местам, пить непонятно что и непонятно с кем. Дима вертел в руках свои очки. Он очень боялся надеть их и увидеть в глазах Валентина то же разочарование, которое слышал в его голосе. — Я… я плохо помню вчерашний вечер, — выдавил он виноватым шёпотом. Калигари молча подошёл к окну, резко дёрнул шнур, и шторы с громким шелестом разъехались, впустив в комнату поток слепящего солнечного света. Он вернулся к дивану, сел рядом с Димой так, что пружины прогнулись, аккуратно взял у него из рук очки и водрузил их на переносицу, заставив того посмотреть на себя. — Ты снова пошёл в тот бар. Тебе опять что-то подмешали, и... тебя потащили на выход, — Валентин говорил медленно, врезаясь взглядом в растерянные глаза Димы. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Дим… Просто рядом оказались неравнодушные люди и остановили их, а потом они с твоего телефона мне позвонили. Тебе просто повезло… Дима не выдержал этого взгляда. Он резко отвернулся, вцепился пальцами в край одеяла, до боли закусил губу, делая всё возможное, чтобы сдержать предательские слёзы. Стыд и ощущение собственной ничтожности накатывали новой волной, и от осознания того, что он снова всё испортил, перехватывало дыхание. — Сегодня ты никуда не выходишь. Пьёшь воду и восстанавливаешься. Понял? — Принял, — коротко кивнул Дима. Весь день он провёл в квартире Калигари, ощущая себя не в своей тарелке. Давящее чувство вины заставили его взяться за уборку, он навёл безупречный порядок и приготовил обед. Но есть пришлось в одиночестве. Калигари даже не вышел из своего кабинета. Вечером, закончив с мытьем посуды на кухне, Дима замер на пороге гостиной. Калигари сидел за столом. Перед ним стояла открытая бутылка красного вина и два наполненных бокала. — Что происходит? — Дима почувствовал, как у него похолодело внутри. Калигари медленно повернул голову. — Выпей. Это прозвучало не как вопрос и даже не как приглашение. Это был приказ. Дима, как загипнотизированный, подошёл к столу. Его пальцы дрожали, когда он взял бокал. Он уже знал, к чему всё ведёт. Знакомый ужас смешивался с порочным, ликующим облегчением. «Наконец-то» Наконец-то кто-то снова возьмёт на себя ответственность за его жизнь, за его тело, за его боль. Он осушил бокал одним долгим глотком. Вино было терпким и холодным. Он почувствовал, как по телу разливается тепло, а голова начинает плыть. Это было не просто вино. Дима медленно опустился на кресло напротив, его взгляд был прикован к лицу Калигари. Тот наблюдал за ним с холодной, клинической отстранённостью. — Голова кружится? — Спросил он без тени эмоций. Дима кивнул, не в силах вымолвить слово. Внутри всё ликовало. «Да!» Калигари встал и медленно подошёл к Диме. Его движения были лишены случайности - каждое было продумано. В его глазах не было жестокости, только сосредоточенность и холодная уверенность в собственной правоте. Он сел сверху на Диму, аккуратно прижав его колени к сиденью кресла, словно заключая в ловушку. Одна его рука легла на шею Димы и сдавила, чтобы ощущать, как дыхание стало чуть тяжелее, а сердцебиение быстрее. Пальцы Калигари были тёплыми, но их прикосновение казалось холодным, как будто это был медицинский осмотр. Вторая рука медленно скользнула по щеке Димы. Калигари не торопился, его ладонь скользнула от скулы к виску, и пальцы встретили дужку очков. Он замер на мгновение, изучая отражение своих действий в линзах. Кончиками пальцев он зацепил оправу и медленно, с театральной бережностью, стянул очки с лица Димы. Мир для парня расплылся, стал мягким и неопределённым. Единственным чётким осталось лицо Калигари, нависшее прямо над ним. — Теперь ты видишь только меня, — констатировал он, и его рука вернулась к щеке Димы, но теперь кожа под пальцами была голой, уязвимой. Большой палец провёл по нижнему веку, ощущая подрагивание ресниц. Дыхание Димы стало прерывистым, горячим. Калигари ощущал каждый вдох под ладонью, лежащей на его шее. Его собственное тело, тёплое и тяжёлое, прижимало Диму к креслу, лишая возможности отстраниться. Его вторая рука опустилась ниже, скользнув по напряжённой шее, к воротнику рубашки. Пальцы нашли первую пуговицу. Та расстегнулась с тихим щелчком, звонким, как разбитая капля в тишине. Дима дёрнулся в кресле, но ладонь Калигари на его шее вдавила его обратно в кожаную обивку. — Тише, — прошептал Калигари, и его губы оказались так близко к уху Димы, что это слово было горячим ветерком по коже. Вторая пуговица поддалась. Затем третья. Хлопок ткани, расходящейся в стороны, звучал громче выстрела. Прохладный воздух ласкал оголённую грудь, по телу побежали мурашки. Пальцы Калигари, шероховатые подушечками, провели по ключице, и Дима с трудом сглотнул ком, застрявший в горле. — Дыши, — приказал Калигари, и его рука скользнула с шеи на грудь, ладонь легла прямо над бешеным стуком сердца. И всё это происходило в тишине, прерванной лишь дыханием обоих. Как будто сам воздух понимал, что сейчас происходит что-то важное, что-то, что нельзя прерывать. — Это то, чего ты хочешь? — прошептал Калигари. Затем он наклонился и поцеловал Диму. Это не был поцелуй страсти или нежности. Это было воспроизведение - методичное, точное повторение того, что когда-то сделали с Димой. Дима закрыл глаза, подавив спазм в горле. Его тело откликалось возбуждением на фоне нарастающей паники. Это было именно то, чего он боялся и жаждал, чтобы кто-то сильный снова взял контроль, снова сделал с ним то, что он, как ему казалось, заслужил своей слабостью. Калигари пристально наблюдая за реакцией Димы: за дрожью век, за прерывистым дыханием, за тем, как пальцы юноши впиваются в обивку кресла. Он хотел сделать всё это не как насильник, одержимый жаждой власти или похоти, а как хирург, скальпелем вскрывающий гнойник. Калигари резко отступил, когда тишину в комнате нарушили прерывистые всхлипы Димы. Слёзы текли по его лицу горячими ручейками, оставляя солёные дорожки на коже. Калигари чувствовал себя опустошённым, вывернутым наизнанку, испачканным этим странным, театральным насилием. Он встал, но его движения были плавными, будто он только что завершил сложную операцию. Его лицо снова было непроницаемой маской спокойствия, под которой скрывалась тяжесть от содеянного. Он не смотрел на Диму, а уставился в какую-то точку на стене, словно боясь оценить результат своей работы. Воздух был густым от невысказанного, от стыда, от боли и от той страшной грани, что он перешёл. — Теперь ты понимаешь? — тихо спросил Калигари. — Ты не хотел этого повторить. Ты хотел это контролировать. Ты думал, что, придя в тот клуб, ты контролируешь ситуацию. Дима поднял на него мутные от слез глаза, не понимая. — Я хотел дать тебе это в безопасной обстановке. Со мной. Ты знал, что я тебя не причиню тебе вреда. Ты пил вино, зная, что в нём что-то есть. Ты подчинился, зная, что за тобой присмотрят. Ты искал не повторения травмы, а попытки её переиграть. Овладеть ею. Ты не станешь сильнее, став соучастником своего унижения. Ты должен был увидеть разницу. Между тем, что сделали с тобой тогда, и тем, что произошло сейчас. Почувствовать её. Дима чувствовал только пустоту и стыд. Но где-то глубоко внутри, сквозь шок, пробивалась странная мысль. Калигари был прав. Это было… иначе. Это был выбор. Пусть искажённый, больной, но выбор. Калигари повернулся. В его глазах на мгновение мелькнула тень чего-то, что могло быть усталостью или даже болью. —Я боюсь, что в следующий раз.. Никого не окажется рядом. Меня не окажется рядом! И кто-то может что-то сделать... Ты можешь остаться жить у меня... Если тебе что-то будет нужно, то обращайся только ко мне. В любое время. Днём или ночью. Он вышел из комнаты, оставив Диму одного с разбитым сердцем, разумом и страшной, невыносимой правдой - он добился своего желания. И теперь это желание отравляло его. Калигари, молча, постелил ему в своей комнате, словно хрупкому ребёнку, приготовил успокаивающий травяной чай, тёплое молоко с мёдом, после чего бесшумно удалился спать в гостиную. Дима, скользнул под одеяло, укрывшись с головой, словно желая спрятаться от всего мира, и даже не взглянул на поднос. Его беспокоила иная нарастающая жажда.

***

Посреди ночи Калигари проснулся от странных звуков и повернул голову. В кресле напротив сидел Дима. Майка закатана до подмышек и заткнута между зубов, будто это кляп, чтобы не кричать. Штанов и трусов нет - ни на нём, ни на полу. Ноги раздвинуты, колени дрожат. Член — тёмно-алый, распухший, с налитым узлом вен у основания. Кожа на головке натянута до блеска. Одна рука сжимает его с такой силой, что пальцы побелели, другая держит колено. Дима плачет. Не всхлипывает, а рыдает: тихо, ровно, слезы и сопли стекают вниз, капают на грудь. Он смотрит в пол, но взгляд будто прошит внутрь себя. — …уже час, — невнятно проговорил он, не обращаясь к Калигари, а просто выкручивая слова наружу. — Не могу. Всё горит. Всё! Он сжал член сильнее, будто хотел выдавить из него боль, а не сперму. — Помоги. Не могу остановить. Не могу кончить. Калигари застыл. В груди ледяной ком страха и чего-то ещё. Того, что он не хотел называть. Он поднялся, шагнул, но ноги подкашивались, как будто пол проваливался. — Дим… я вызову скорую. Сейчас. Тебе нельзя так. Дима резко сдёрнул майку вниз, будто стараясь прикрыться. — Не смей. — Голос хриплый, как у собаки, которую придавили дверью. — Не… не вызывай. Он снова схватил себя, но теперь уже двумя руками, будто держал живое существо, которое может убежать. — Просто… сделай. Сделай так, чтобы это закончилось! Калигари опустился на вниз на холодный паркет, протянул руку и остановил движение Димы. Тот вздрогнул, как будто его ударили током. — Я… не умею, — прошептал Калигари. — Но… Он облизал свои пальцы. Потом губами обхватил член Димы. Обжигающее тепло сразу накрыло его язык. Пульсация была такой сильной,что, казалось, вот-вот разорвёт плоть, как переспевший плод. Он двигался медленно, стараясь не думать, лишь чувствовать, как тело под ним отзывается каждой клеткой. Смазанные пальцы потянулись ниже, к тому месту, где плоть сжата до предела. Кольцо сфинктера было горячим, плотным, словно само сопротивлялось вторжению. Калигари надавил чуть сильнее, и один палец скользнул внутрь, вызвав резкую дрожь у Димы. Тот сжал кулаки, ногти впились в собственные колени, оставляя красные следы. Второй палец вошёл медленнее, с усилием, и Калигари почувствовал, как внутри всё сжимается, сопротивляется, но одновременно и жаждет этого - освобождения от боли, от чего угодно, лишь бы прекратить эту пытку. Он изогнул пальцы, нащупывая заветную точку. И нашёл. Простата отозвалась немедленно: Дима резко втянул воздух, его тело выгнулось, колени раздвинулись шире. — Вот… — выдохнул Калигари, двигая свободной рукой по твёрдому члену Димы, — вот так. Расслабься. Просто… расслабься. Это было трудно сделать, слишком много накопилось в теле, слишком долго он держал всё в себе. Но Калигари почувствовал, как мышцы вокруг его пальцев дрогнули, словно сдаваясь. Из Димы вырывались громкие стоны, и в этих звуках было столько облегчения, что у самого Калигарии по спине пробежал холодок. Он продолжал двигаться медленно, ритмично, чувствуя каждое сокращение, каждый вздох Димы. Язык скользил по набухшим венам, губы нежно обволакивали головку, каждый раз оставляя после себя влагу. Пальцы внутри Димы тоже не спешили - они чередовали давление и покой, массируя простату так, словно учили её заново чувствовать. — Ещё... — прошептал Дима. — Ещё немного... — Голос был сдавленным, но в нём не было прежней боли. Было желание. Желание закончить. Желание получить то, в чём он так долго себе отказывал. Калигари усилил давление. Теперь его движения стали сильнее. Он чувствовал, как внутри Димы что-то собирается, как напряжение нарастает волнами, от простаты расходится по всему телу. Дима закусил губу, задержал дыхание, его ягодицы сжались, пытаясь удержать момент, продлить его. И в этот момент Дима сжался так сильно, что пальцам стало больно, и волна выбросилась наружу - горячая, плотная, с резким запахом возбуждения и отчаяния. Калигари не отступал. Горько-солёная жидкость хлынула в горло, он глотал. Глотал. Сперма и слёзы смешались, текли по подбородку, капали на пол. Дима кончал, прижимая вытянутой рукой Калигари за волосы к себе, будто хотел вдавить его в себя. Потом разжал пальцы, и мужчина отстранился, откашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони. — Прости… — прошептал, пришедший в себя, Дима. — Прости, что попросил. Прости, что не смог остановиться. Дима сполз на пол и обнял Калигари за талию, уткнулся лбом в его живот. Его тело всё ещё билось мелкой дрожью, как у ребёнка после ночного кошмара. — Я… не хотел тебя трогать. Не хотел, чтобы ты видел. Прости. Калигари замер. На мгновение он забыл, как дышать. Пальцы Димы были холодными, несмотря на жар, оставшийся от недавнего напряжения. Он чувствовал их сквозь ткань рубашки. Как будто прикосновение к нему было чем-то большим, чем просто физический контакт. — Не надо, — тихо сказал Калигари, опуская руки на плечи Димы. — Не надо просить прощения за то, что я сам хотел. За то, что мне было нужно. Он говорил медленно, подбирая слова, как будто каждое из них могло стать причиной новой раны. Его ладони скользнули ниже, по лопаткам, по позвоночнику, чувствуя каждую дрожь, каждый изгиб тела под собой. Дима не отвечал, только глубже зарывался лицом в живот Калигария, как будто хотел исчезнуть. Скрыться. Уйти от всего этого - от стыда, от удовольствия, от страха, что это было не случайностью, а чем-то намного более значимым. — Посмотри на меня, — прошептал Калигари, поднимая подбородок Димы. — Посмотри. Их глаза встретились. Взгляд Димы был мутным, в нём не было ни злости, ни даже страха. Только усталость. — Я не жалею, — сказал Калигари. — Ни о чём. Понимаешь? Дима не ответил. Но его дыхание стало ровнее, и слегка дрожащие губы сложились в почти незаметную улыбку облегчения. Калигари прижал парня к себе сильнее, и они остались так. В тишине, пропитанной потом, желанием и тем, что не укладывается в слова. Что-то между ними изменилось. Или, может быть, просто стало явным. Тем, что уже давно жило под кожей, под страхом быть замеченным.

— Всё будет хорошо, — прошептал Калигари в волосы Димы. — Обещаю. Вновь просить того,

Что разорвало душу.

Шёпот во тьме: «Да!»