прогулка

Ибо сбежал из своей прошлой жизни в новый город. Причина проста — он устал. От бывших бессмысленных отношений, которые даже отношениями назвать было трудно. От людей, которые почему-то решили считать его своим другом. От их непозволительно громкого смеха на ужинах в дешевом кафе, от запаха острой лапши, которую эти «друзья» уплетали едва ли не тоннами. От их разговоров ни о чем. От разговоров в целом. От скучной работы в офисе и начальника-мудака. Все эти вещи, по сути, составляли обыденность любого человека. Привет, ты мне нравишься, давай встречаться? Привет, ты кажешься хорошим парнем, давай дружить? Привет, ты задержал отчет на два дня, в этот раз ты останешься без выходных. И для большинства это все было просто частью жизни, рутиной, с которой они справлялись. Справлялись, работали, бежали домой к любимому человеку и собаке, взятой из питомника, а на выходных встречались со школьными товарищами в баре. И «они» были такими пустыми в глазах Ибо. Такими поддельно счастливыми. Поэтому он выбрал маленький город, маленький пятиэтажный дом, в котором было маленькое жилье с квадратными комнатками. А рядом — небольшой парк и несколько магазинов, в которых можно было купить все, что нужно для жизни, начиная с продуктов и заканчивая ядом от тараканов. Такой себе пробник города, почти игрушечный и неприметный. Ибо нужно было найти тихое место, в котором он не знал бы никого, где его не отвлекали бы от увлечений. От танцев и работы на фрилансе, от долгих прогулок и молчания под спокойную музыку. От маленьких и приятных дел — бытовых мелочей, чтения книг и просмотра скачанных на старый ноутбук фильмов. Зимнее утро Ибо начинал с раннего подъема, просыпался раньше будильника и несколько тягучих минут пребывал в приятной неге, лишенный мыслей и чувств. Свет еще не бил в окно, его заменял милый светильник в форме звезды с немного закругленными углами. Под одеялом — тепло и спокойно, но Ибо все равно вытянул руку, чтобы ощутить легкую прохладу. Позавчера выпал первый снег, на улице стало холоднее. Будильник оповещал о начале дня журчащей мелодией, которую Ибо поставил после переезда. Там, в прошлой жизни, ему нужно было что-то громкое, резкое, такое, чтобы мозг проснулся и сразу же ощутил угрозу нового дня. «Проснись и иди на работу! Что-что? Болят глаза после двенадцати часов за компьютером? Закапай, само пройдет.» У Ибо ни разу не болели глаза после переезда. Он, конечно, пользовался ноутбуком, но физического напряжения больше не было. Ничего не давило сверху, голова была легкой. Ибо послушал будильник пару минут, а потом выключил. Проверил уведомления — несколько клиентов, новое видео у любимого блогера, продление подписки на сервис с электронными книгами. Ни одного сообщения от бывших друзей — облегчение. Они не знали его новый номер, не видели новые аккаунты, наверное, уже забыли о нем. Нерушимый фасад нормальности и спокойствия Но не все так хорошо, в жизни так не бывает. Всему нужен изъян. На самом деле, люди, создающие вечный фоновый шум, помогали забыть об одиночестве. Оно просто не ощущалось, вокруг всегда происходило что-то, не дающее замедлиться, остановиться на минутку и подумать о том, что рядом нет никого, способного на хотя бы один интересный разговор. Ни одного человека, вызывающего желание стать действительно ближе. А в игрушечном городе не существовало даже шума. Птицы за окном, конечно, привычно переговаривались, тянули свои звонкие трели, но к обеду они успокаивались и затихали. Осенью можно было услышать звонок велосипеда, на котором ездил почтальон, но, как можно догадаться, первый снег становился преградой для двухколесного транспорта. Поэтому на улице воцарилась тишина. И Ибо начал понемногу сходить с ума. Намеренная самоизоляция — это тяжело, правда. Даже если и раньше ты не особо любил говорить, не особо хотел слушать и видеть. Но услышать. Услышать кого-то хотелось отчаянно, получить кусочек чьей-то души и отдать свой. Отгоняя эти мысли (как и, в общем-то, все остальные), Ибо сконцентрировался на кипящем чайнике. Чай, печенье с медом (слишком сладкое) и несколько рабочих чатов затянули почти на час. Это совсем неплохо. Останется выполнить пару задач по работе, прибраться и выйти на улицу. Грязные вещи собраны в корзину, обертки от шоколадных батончиков — которые, увы, Ибо разрешал себе только раз в месяц — выброшены в ведро, мусорный пакет завязан на аккуратный узелок и выставлен за входную дверь, пылесос мерно жужжал, собирая с пола мелкие крошки. И это цикл, повторяющийся снова, и снова, и снова. Вырваться из него можно только на улицу, чтобы не видеть квартиру, ее стены, которые ограничивают, запирают в себе. Звуки уборки начали давить на нервы, сжимать виски, Ибо поморщился. Выключил все, послал к черту. Потом. Хоть Ибо и не похвалит себя за отклонение от личного графика, сейчас есть дело поважнее. Ибо наскоро оделся и вышел из дома. Он знал, что в это время в парке каждый день гулял человек, заставляющий поверить в счастье. Ибо просто понял, что это самое счастье — не иллюзия из рекламы газировки, а что-то реальное, что-то близкое, протяни руку и вот оно. Шагает на двух длинных ногах, закутанное в красный шарф и похожее на Маленького Принца. Ибо не спрашивал его имени, смотрел издалека. Этот молодой человек гулял с камерой, фотографируя краснобрюхих пташек у кормушки. И Ибо сомневался, что вообще когда-либо видел что-то настолько яркое. Пташек или улыбку этого парня. Или незнакомец рисовал. Он рисовал, вынося портативный мольберт и забавный рыбацкий стул, который складывался в болотного цвета квадрат. В этом было что-то… жизнеутверждающее что-ли? Незнакомец улыбался, когда рисовал. Улыбался, погружаясь в собственный мир, вытесняя все ненужное. Он был таким чертовски свободным и счастливым в глазах Ибо, что ему приходилось рефлексировать перед сном всякий раз, когда художник-фотограф-ходячее счастье попадался ему на глаза. Потому что Ибо завидовал, потому что ему не хватало собственного замкнутого и заполненного чем-то светлым мирка. Потому что ему хотелось без причины залезть в личное пространство этого человека, скрутиться там котом, сказать, мол, ты рисуй, рисуй, на меня не смотри, я просто хочу стать частью чего-то большего, но при этом маленького и уютного, да и вообще, я тут на стену лезу от одиночества, но ты, главное, рисуй, не останавливайся. И все это одной слитной скороговоркой, пока стыд не догнал и не прижал к земле. Но, пока — простое наблюдение, как за первыми хрупкими снежинками, пролетающими мимо окна. Эти же снежинки хрустели под ногами, ломаясь, ютясь ближе друг к другу и неизменно, но все так же по-особенному, меняя свою структуру на новую. Мороз щипал щеки, а Ибо намеренно избегал шарфов, как когда-то в детстве. Когда мама еще ругала за отсутствие шапки и рассовывала по карманам курток варежки — самый неудобный и сковывающий предмет зимнего гардероба. Ибо заметил, что парень из парка часто носил варежки, наверняка берег руки. Хотя нос у него всегда краснел, и ему приходилось прятать лицо в свой яркий шарф. Очки его запотевали, и он без конца протирал их, но все равно не переставал созерцать с блаженным трепетом. Ибо думал, что сошел бы с ума, если бы ему пришлось так часто вытирать очки, потому он, наверное, и не носил их. Дорога в парке была интересной. Немного витиеватой и своевольной, но при этом исправно приводящей к концу парка. Она проходила через небольшой садик, за которым ухаживал угрюмый и одинокий старик, давно слившийся с пейзажем, окружавшим его. Чудак, думал Ибо. Он стал слишком много думать в одиночестве, оценивать людей, проходящих мимо, будто бы он знал их не меньше трети своей жизни. Помечать ярлыками, фантазировать об их буднях, наверное, серых и скучных. Одно яркое пятно не могло не выделиться на их фоне, не могло не привлечь столько внимания и занять все свободные места в мыслях. Ибо заткнул свой страдающий мозг незнакомцем, хотя и понимал, что здорового в этом мало. Но он кровоточил изнутри, изламывался, сам не понимая причин, не находя на это никаких разумных объяснений. Их никогда не было. А корни боль пустила так давно, что ее плетение стало привычной клеткой для мозга. Все это просто было, просто происходило, просто заставляло Ибо бежать от самого себя, неспособного найти ни конца, ни начала. Ибо было тяжело, а тяжесть эта оседала на сердце чем-то мутным и неприглядным, что давило, и давило, и давило, прогибало под себя, лепило новые модели поведения, вынуждало избегать людей, которые стали в этой системе лишними. Ибо и сам чувствовал себя лишним, как заблудший дух. Сил бороться с этим не было, потому что последний их запас был потрачен на переезд, на поиск нового места, на обустройство и прочие, куда более материальные и насущные, дела. Дела, дела, дела. Стремление к чему-то расплывчатому заставляло Ибо думать о том, что все его действия не имеют цели. Марафон без конца и края, без возможности глотнуть воды, когда легкие уже сгорали от количества поглощенного воздуха. А в награду — шоколадная дешевая медалька, золотая оболочка которой сделана из фольги. Зато незнакомец всегда горел настоящим золотом, оно плескалось в его круглых глазах, часто покрасневших, видимо, от бессонных ночей. Почему-то Ибо казалось, что и эти ночи у него проходят волшебно и по-особенному, за чем-то интересным, за чашкой горячего кофе. Почему-то с кошкой, вьющейся у ног. Ибо просто верил, что он может создать в голове идеальную картинку с этим парнем, и она обязательно окажется правдой. Сегодня незнакомец опоздал. Он был одет легче прежнего — из-за снега казалось, что на улице теплее. На белую толстовку с капюшоном был накинут длинный пуховик. А волосы растрепались от ветра, в их черноте застряли белые точки снежинок. На шее висел фотоаппарат. Наверное, какой-то раритет. Ибо в этом ничего не понимал, но был бы не против послушать. Сидя на кухне, например. Или держась за руки. Ибо сидел на скамье, очистив ее от снега. Она была холодной и немного влажной, джинсы впитали остатки снежинок, прилипли к ногам. Ибо было холодно. Как-то особенно и непонятно. Он нехотя вынул руки из карманов. Кожа на кистях истончилась и стала суше, пальцы от костяшек покраснели пятнышками. Ибо закурил. Вообще, он не любил это дело. Но помогало. Одежда с мороза приятно пахла смесью табака и парфюма, напоминала что-то далекое из детства, прятала за собой. Ибо не сводил глаз с незнакомца, пока ему не пришлось застыть. Щелчок камеры, Ибо пойман в объектив, похоронен на карте памяти. Или просто сохранен, как интересный момент с прогулки, не важнее краснобрюхой пташки с предыдущей фотосессии. Незнакомец улыбнулся, посмотрев на фото, а потом помахал Ибо рукой. Он пошел навстречу, сел рядом на скамейку, прямо на снег — пуховик все равно защитит. Ибо видел все это так, словно не он сидел со своим счастьем рядом; словно это не его мысли были поглощены этим молодым человеком. — Прости, что не спросил разрешение на фото! Не удержался, когда увидел, как ты куришь. Ты недавно переехал, да? Так просто. Незнакомец говорил, его глаза блестели за очками, и в этом не было ни капли фальши. Боже, удивительно. — Я… да. Несколько месяцев назад. Будешь? — Ибо не нашел лучшего предлога поговорить подольше, протянул сигарету из пачки. — Хочу одну напополам, это душевно. Откуда ты? — Из Лояна. Но жил в Пекине. Решил сбежать в место поспокойнее, — Ибо докурил одну наполовину, выкинул затушенный бычок, зажег новую, передал. Механически, пока руки не начали подрагивать. Так волнительно, так странно. — Почему ты сбежал? — беззлобно поинтересовался парень. — Не знаю, — голос стал тише и неувереннее. Почти надломился. — Врешь ведь! Должна быть причина! — незнакомец повернулся всем корпусом в сторону Ибо, и мир стал теснее. Его тембр переливался совсем рядом. Ибо сглотнул. Он перевел взгляд на тонкие пальцы художника, которыми он держал сигарету, забавно оттопырив мизинец. — Вру. Я устал. Передай сигарету, пожалуйста. — Устал сейчас или в целом? — взгляд его изменился и стал обеспокоенным. — В целом. — И ты сбежал. — Да. — От чего ты убегал? Почему ты устал? — Мне надоели люди. Они мне не нравились. Вот, возьми. Я лопнул кнопку, — Ибо передал сигарету обратно незнакомцу. — У тебя бывало такое? Ненавидишь людей, но так хочешь сблизиться хоть с кем-то. Найти кого-то особенного. Это глупо, да? — Меня зовут Сяо Чжань, — резко и невпопад ответил он. — Что? — Меня зовут Сяо Чжань, я понимаю тебя. Давай будем держаться друг друга? В этом городе сложно найти кого-то интересного. А ты интересный. Я… давно приметил тебя. Мы ходим сюда в одно время. Неслучайно ведь? — Неслучайно. Ты же видел меня все это время, Сяо Чжань? — Видел. Хотел сфотографировать раньше, но не решался. Мне было интересно услышать твою историю. Признаюсь честно, я даже придумал ее тебе. Наверное, она совсем не похожа на правду. — Да какая разница. Меня зовут Ван Ибо, я хочу с тобой общаться, — он впервые улыбнулся за весь этот разговор. За долгие недели. Искренне, честно, от самого сердца. И стало хорошо, легко, как будто камень с души упал. — Значит, будем общаться, — Сяо Чжань отзеркалил улыбку, но у него, конечно же, получилось лучше. По мнению Ибо. Хотелось и дальше сидеть на скамейке в парке, телом к телу с оговоркой на слои одежды, но все равно ближе, чем с кем-либо прежде. Дальше раскрывать душу, говорить не стесняясь. Обменяться потом номерами, получать милые фотографии по утрам, в ответ отправлять бессмысленные, но забавные мемы. Устраивать кино-вечера и болтать ни о чем без зазрений совести. Повесить подаренные картины на стену, чтобы она не казалась такой серой и блеклой. Хотелось целый маленький мир, рука в руке, одну сигарету на двоих. Но, пока — парк, скамейка, стая воробьев, старинный фотоаппарат. И вся жизнь впереди.