От лекций до признаний

За огромным окном просторной аудитории не на шутку разбушевалась метель. Немудрено: на календаре как-никак вторая половина декабря; может, хоть в этом году в праздники удастся погулять по заснеженному лесу, а не по грязи. Ивушкин, вопреки желанию прилечь на такую манящую сейчас парту, едва поспевая за преподавателем, строчил конспект и молился: «Хоть бы разобрать эти каракули потом» — слова он сокращал чуть ли не до двух первых букв, а небольшие чертежи выглядели так, словно их пятилетка рисовал. От Волчка, подпихивающего его в бок, он резко отмахивался. Нет, Николай не был образцовым студентом, и не то, чтобы ему до дрожи в коленках нравилась «технология производства ДВС». Тут, скорее, личный интерес: до пресловутой дрожи в коленках ему нравился преподаватель. Благо, вот уже как два года взаимно, но это же означало, что с Ивушкина спрашивать будут в три раза больше, чем с остальных. Как утверждал сам объект симпатии: «От большой любви и требую». — На этом все. Сегодняшней теме уделите особое внимание, она будет на экзамене, — командирский голос мужчины эхом отлетал от стен, а заметный, несмотря на превосходное знание русского языка, немецкий акцент еще больше усиливал ощущение, что лекция проходит не в университете, а в военном лагере, — Моя группа, готовьте работы для сдачи, остальные свободны. Ивушкин с наслаждением захлопнул толстенную тетрадь и размял руки. Сбегать бы на улицу покурить, да на таком ветру превратишься в сосульку быстрее, чем истлеет сигарета. Рядом раздался судорожный вздох — Волчок, которому впору было выдавать черный пояс по прогулам, сидел как на иголках. Коля еле слышно хихикнул и, прекратив буравить голодным взглядом мужчину, невозмутимо восседающего за преподавательским столом, поглядел в сторону соседа. — Ты чего довольный такой? — вяло буркнул Демьян. — А чего мне грустить? — Николай откинулся на спинку стула, закинув руки за голову, — Скоро праздники, снега вон сколько насыпало. На личном фронте все прекрасно, так еще и матушка скоро в гости приедет. — Рад за твой личный фронт. Но я тебе, Колька, говорю: нам капут, — возмущается полушепотом Волчок, дергая одногруппника к себе, — Этот зверь нас на экзамене без предварительных ласк во все щели… это самое. Коля, нацепив на лицо самое упадническое выражение, какое только мог состроить, внутренне усмехается: «Ага, без ласк. Как же». Однако молчит, лишь смотрит на Волчка так, словно тот ему все настроение попортил. — Ну давай сходим к твоему Ионову в церковь, — шепчет он, — Попросим бога, чтоб со всеми ласками, как полагается. — Ой, иди ты, богохульник. Сам мне потом будешь жаловаться, что Фюрер тебя на пересдачу отправил. Этот самый Фюрер, официально известный в их учебном заведении как Николаус Ягер, демон с кафедры ДВС, уже начал прием промежуточных работ, подзывая к себе студентов по одному. Сдавшие почти сразу покидали кабинет. Ивушкин в очередной раз полу-мечтательно полу-ностальгически вздохнул и вновь воззрился на возлюбленного; за работу свою он абсолютно не переживал, потому как еще на прошлой неделе Ягер, отчего-то растаявший и настроенный на нежности, лично помогал ему в решении задач, которые сам же своим студентам и составил. Коля не жаловался — такие методы обучения ему нравились больше всего. Однако так хорошо все стало далеко не сразу. Ивушкин, сразу после армии почувствовавший небывалую свободу, относился к учебе не слишком серьезно. Какое там? Первый семестр первого курса — можно было всю ночь напролет гулять, а к восьми утра явиться на пару и сидеть тихонечко на задних рядах, страдая от похмелья. На первом же практическом занятии по физике выяснилось, что с Ягером, которого почти моментально окрестили Фюрером, такое не прокатит. Коля тогда, на ходу снимая толстовку, залетел в небольшой, по сравнению с лекционным залом, кабинет и тут же впечатался лицом в чью-то широкую грудь, за что получил невольные объятия и порцию немецкого мата, невольно сорвавшуюся с чужих губ. — Тысяча извинений, mein Herr (мой господин), — ляпнул он первое, что пришло на ум, и проскочил к местам, которые занял для них Демьян. — Я полагаю, ждать больше некого, поэтому начнем, — нарушил наступившую гробовую тишину мужчина, в чей звучный голос Николай моментально влюбился, — Меня зовут Николаус Ягер. В ближайшие три семестра я буду вбивать вам в головы знания на лекциях, а также вести у вас практические занятия. Внеучебное время можете найти меня на кафедре двигателей внутреннего сгорания в ХХ корпусе. Ивушкин тогда подумал, что был бы совсем не против, чтобы этот суровый мужчина с ледяными глазами и густой бородой, едва скрывающей шрамы, покрывающие всю правую щеку, вбивал его самого в какую угодно поверхность. Через полтора часа выяснилось, что знания по физике, оставшиеся со школы и являющиеся предметом гордости для Ивушкина, можно смело выбрасывать в мусор. Еще никогда он не чувствовал себя настолько деревянным. Однако преподаватель не стал клеймить никого бездарем — молча просматривал результаты их вводного теста и слегка кивал своим мыслям. — Если ни у кого нет ко мне вопросов, возьмите с первой парты список группы и распишитесь те, кто сегодня присутствовал. — У меня есть вопрос, — Ивушкин моментально оказывается в начале кабинета и, стреляя глазами, практически ложится на преподавательский стол, — Как к Вам обращаться? У Вас ведь нет отчества. — Могу предложить вариант «товарищ Ягер», хотя, зная вас, студентов, предположу, что меня, как и остальных преподавателей вы будете по классике стыдливо называть «извините». И, будьте добры, молодой человек, не путайте мой стол со своей кроватью, — Николаус говорил ровно, но поглядывал на студента с какой-то неясной смесью эмоций на лице. Стоит сказать, что чуть позже различные столы они оба путали с кроватью не один раз. — Охуенно горячий мужик, согласись, — воодушевленно говорит Коля, когда они с Волчком выбираются на улицу покурить. Тот в ответ смотрит на него то ли как на душевно больного, то ли как на конченного идиота и сочувствующе вздыхает, хлопая по плечу. Ягер, полностью соответствуя своей суровой наружности, оказался крепостью спокойствия и дисциплины, которую Ивушкину пришлось брать штурмом, и длилось это не один месяц. Немец упорно делал вид, что не замечает ни жарких взглядов своего студента, ни якобы случайных прикосновений, ни двусмысленных фраз, ни в целом повышенного внимания к своей персоне. Но когда Николай явился уже на третью неофициальную пересдачу — что удивительно, ведь знания у него в голове явно имелись, да и на протяжении всего семестра он исправно сдавал все необходимое — Ягер сдался. На улицы города уже опустилась тьма, в кабинете и на этаже они остались одни. Немец достал из ящика стола коньяк с двумя бокалами и выставил их перед ошалевшим Колей. Оставалось надеяться, что никто не решит внезапно «осчастливить» их своим визитом, поэтому дверь на всякий случай лучше запереть. — Спаиваете меня? — недоверчиво покосившись на бокал с янтарной жидкостью в своей руке, вопрошал студент. — Создаю доверительную атмосферу, чтобы ты наконец внятно объяснил, чего хочешь, — отпивая произнес мужчина совершенно спокойно, — Ты ведь не глупый парень, но зачем-то нарочно добиваешься своего отчисления. — А мне, может, ни учеба, ни жизнь без Вас не мила, — заявил студент, залпом опустошая бокал. — Николай, — глубоко вздохнув, нежно-нежно произносит Ягер, накрывая чужое предплечье ладонью, словно утешая, — Я не собираюсь совращать своего студента. Это неэтично. — Кто кого еще совращает? — с вызовом ответил тот. — Совращать преподавателя тоже неэтично, — хватка на предплечье становится сильнее. — Как и бухать со студентом прямо в универе, так что Вы уже запятнались, mein Herr, — последние два слова Ивушкин шепчет почти в самые губы Николауса, который, если быть до конца честным, сколько бы не вещал о неэтичности происходящего, был не то, чтобы против. Поэтому первым подался вперед. Стук ручкой о деревянную поверхность вырывает Николая из приятных воспоминаний. Он окинул немного замутненным взглядом опустевшую аудиторию и остановил взор на присевшем на свой стол Ягере, который едва заметно улыбнулся одним уголком губ и поманил русского к себе. Тот медленно встает из-за своего места и так же медленно подходит к возлюбленному. Облизывает внезапно пересохшие губы. Широко оглаживает похолодевшими ладонями чужие бедра, вынуждает мужчину полноценно сесть и раздвинуть ноги шире, сжимает его ягодицы сквозь штанины и близко-близко наклоняется к лицу со шрамами. Покрывает их невесомыми поцелуями. — Ивушкин, — жарко выдыхает Клаус, упирая горячую ладонь в крепкую грудь, — Ты еще не сдал свою работу. — Успеется, — хрипит Коля и начинает покрывать влажными поцелуями гладко выбритые подбородок и шею, одной рукой блуждает по широкой выгибающейся спине мужчины, а второй решительно накрывает промежность и проходится по всей длине. — Was machst du mit mir, arroganter Junge? (Что ты делаешь со мной, наглый мальчишка), — Николаус протестует только на словах, ведь стискивает бедрами ноги студента и притягивает ближе к себе, накрывая его губы своими. На пол летят ручки и папка с отчетами, но сейчас не до этого. Цепляясь за короткие темные прядки на затылке немца, Коля нетерпеливо покусывал чужие мягкие губы, в очередной раз мысленно благодаря небеса за то, что возлюбленный все же прислушался к нему однажды и избавился от своей ужасной бороды. Под толстовкой уже блуждали сухие шершавые ладони, задевая чувствительные соски и пуская волны мурашек по всему телу. Ивушкин сдавленно стонет и, подрагивая, как осиновый лист, льнет к Ягеру еще теснее, чтобы их возбуждения наконец прижались друг к другу, заставляя обоих мужчин рвано вдохнуть. Коля, разорвав поцелуй, заботливо уложил ладони на щеки немца, невесомо, словно они хрустальные, провел по ним пальцами и заглянул в два ледяных омута, в которых утонул еще тогда — на первом курсе. — Мой, — шепчет он, соприкоснувшись с мужчиной лбами и нащупав пряжку ремня, — Мой, — наконец стягивает с Клауса брюки, пока он проворачивает тоже самое с его джинсами. — Dein (твой), — сипит Ягер и тянется к шее Ивушкина, уже вовсю ласкающего его член размашистыми движениями. Лижет кадык и мягко касается судорожно бьющейся жилки, кусает и втягивает нежную кожу, выбивая из любимого глухой стон, — dein, — пихает ему в руки тюбик смазки, вытащенный из ящика стола — словно с самого начала знал, что сегодняшняя пара закончится так. — Какой Вы предусмотрительный, mein Herr, — почти рычит русский, выдавливая смазку на два пальца, которые оказываются в Ягере спустя мгновение. Он едва не задыхается от нахлынувших ощущений, когда Ивушкин вбирает его член в рот наполовину, одновременно с этим продолжая водить пальцами взад-вперед, задевая чувствительную простату. Будь они сейчас дома, Ягер бы срывал голос до хрипоты, но здесь приходилось сдерживаться — он лишь шумно дышал, кусая губы, и мертвой хваткой цеплялся жилистыми пальцами за пшеничного цвета пряди Ивушкина, отчего последнего будоражило еще больше, и он активнее работал ртом. — Ich… Jetzt… (Я… сейчас), — услышав это, студент тут же оторвался от своего занятия и вновь приник к покусанным до красноты губам своего преподавателя, — Gott, steck es schon ein (Боже, да вставь ты уже), — сгорал от нетерпения Ягер, вцепившись в плечи возлюбленного так сильно, что на них наверняка расцветут синяки. — Как прикажете, mein Herr, — хихикнул Ивушкин и подчинился, оперевшись о столешницу и глубоко толкаясь во всю длину, тут же начав двигаться. Узко. Он почти взвыл от удовольствия, но в последний момент успел занять рот другим — принялся кусать бледную шею немца, который к этому моменту уже был в шаге от того, чтобы отключиться. Стало совсем уж невыносимо жарко, сознание у обоих плыло, а перед глазами плясали разноцветные круги. Несколькими размашистыми толчками Коля довел мужчину до оргазма и, выскользнув из разгоряченного податливого тела, финишировал сам, помогая себе рукой. — Чья очередь стирать одежду? — не до конца отдышавшись, поинтересовался Ивушкин, с щемящей нежностью глядя на развалившегося на столе Клауса. — Любишь же ты момент испортить, — проворчал он и спустился со своего лежбища, хватаясь за заботливо подставленную руку, — Но ладно, давай представим, что моя. Коля просиял и, переполняемый довольством, встал на носочки и чмокнул своего мужчину в лоб, вызывая у него улыбку. — А может, еще и автомат поставишь? — решает вконец обнаглеть студент. — Обойдешься, — фыркает Ягер и наконец находит в себе силы привести в порядок рабочее место и свой внешний вид. — И после такого отказа ты еще смеешь говорить, что любишь меня? Я ранен в самое сердце твоей сладкой ложью, — явно драматизирует Коля, попутно натягивая джинсы. Клаус на это заявление лишь по-доброму посмеивается и, вновь оказываясь рядом с Ивушкиным, легонько треплет его по волосам и чувствует, как его самого обвивают чужие руки. — Ты знаешь: я люблю тебя без меры и именно поэтому хочу, чтобы в твоей голове к концу обучения хоть что-то осталось. Одевайтесь и бегите домой, товарищ Ивушкин, Вам сегодня еще всю ночь билеты учить. Marsch! — он игриво шлепает своего студента по заднице и усмехается, когда тот лениво отлипает от него, спешно собирается и, высунув язык, выходит в коридор.