Бессмертные собеседники

Венеция всегда жила водой. Но однажды вода стала зеркалом смерти. Обычно город, гордящийся своими каналами, гудел голосами гондольеров, криками торговок на Риальто и плеском весел. Теперь тишина была такой плотной, что казалась физической преградой. Лишь изредка ее нарушал мерный всплеск — это весло трагетто (лодочника-перевозчика) бесшумно рассекало воду, спеша по неотложному, чаще всего печальному, делу. Гондолы больше не сверкали коврами и обшивкой. Их заменили лодки-пикокки, выкрашенные в черный цвет. Они скользили по Большому каналу, груженые штабелями трупов, завернутых в дешевую рогожу или вовсе без нее. Иногда рука или нога мертвеца безвольно свешивалась за борт, чертя по темной воде прощальный круг. Первое, что ощущалось при приближении к городу — запах. Это не было привычным зловонием открытых сточных вод (к которым венецианцы привыкли веками). Это был новый, тошнотворный запах: сладковато-приторный смрад разложения, смешанный с запахом дыма от огромных костров. На каждой площади, на каждом значимом кампо жгли костры. В огонь летели не только вещи умерших, но и ароматические травы — можжевельник, розмарин, лавр. Согласно вере докторов в «миазмы», дым должен был очищать зараженный воздух. В результате город был окутан сизой, едкой пеленой, сквозь которую солнце казалось багровым шаром, равнодушно взирающим на муки смертных. В парадном центре, у площади Сан-Марко, жизнь теплилась с трудом. Дворец дожа (Дукале) стоял на замке. Члены Большого совета, кто еще был жив, заперлись в своих палаццо на Джудекке, откупившись от остального мира. Они не выходили даже на балконы, боясь самого дуновения ветра с материка. Но сердце чумы билось в простонародье — в Кастелло, в Дорсодуро, в районе Арсенала. Здесь, где люди жили скученно, в многоэтажных доходных домах, смерть косила всех подряд. Двери многих домов были отмечены мелом косым крестом — знаком смерти. Это означало, что здесь есть зараженные и вход воспрещен под страхом смерти. За этими дверьми слышались стоны, молитвы, а иногда — безумный хохот. Еду им бросали прямо в каналы, откуда ее вылавливали наиболее отчаянные или голодные. В городе не осталось врачей. Те немногие, кто не сбежал, вымерли первыми. Их место заняли отчаянные бедняки и каторжники, согнанные властями для уборки тел. Их узнавали издалека: одетые в промасленные балахоны, с клювастыми масками на лицах (набитыми душистыми травами), они грабили мертвых и умирающих с цинизмом обреченных. Смерть уравняла всех, но сделала одних палачами, а других — жертвами. Колокола звонили не переставая. Но это был не мелодичный звон, сзывающий на мессу, а глухой, надрывный набат, отсчитывающий смерти. Священников не хватало, чтобы отпевать усопших. Монахи из монастырей Сан-Заккариа или Сан-Джорджо Маджоре умирали целыми братствами. Исповедовать умирающих было некому. Люди, потерявшие веру в церковь земную, но отчаянно цепляющиеся за Небеса, собирались на улицах. Появились процессии флагеллантов — бичующихся. Они ходили по городу босиком, раздирая себе спины плетьми, выкрикивая молитвы и призывы к покаянию. Власти смотрели на них с ужасом, опасаясь бунтов, но запретить не могли — это было единственное, что давало народу иллюзию защиты. Самое страшное потрясение для Венеции — это паралич торговли. Лагуна, обычно кишащая торговыми судами, опустела. Галеры из Александрии и Константинополя стояли на якоре на карантине. Моряки умирали прямо на палубах. Арсенал, сердце венецианской мощи, замер: некому было строить корабли. Впервые за столетия Венеция замкнулась в себе. Ей нечего было продавать, и некому было покупать. Золотой дукат, который звенел в каждом порту Средиземноморья, теперь был бесполезен. Люди меняли горсть монет на корку хлеба. Вода, кормилица города, стала его кладбищем. Трупы, сброшенные в каналы, не всегда успевали убрать до прилива. Они запутывались в сваях, подгнивали, и город медленно, но верно разлагался заживо, глядя на свое отражение в мутной, маслянистой воде, по которой плыли обрывки парчи и обгоревшие тряпки. *** Воздух здесь был плотным, как прокисшее вино. Гарри шёл по узкой улочке, и каждый его шаг отдавался эхом в пустых домах. Венеция умирала. Не просто люди — умирала сама идея жизни, красоты, смеха. Всё это сгнивало и стекало в каналы чёрной водой. Он был в одежде монаха-доминиканца, но его истинная сущность — крылья, прижатые к спине под рясой, и тихое свечение — выдавали в нём не-человека. Гарри заходил в каждый дом, где ещё теплилась жизнь. Он не мог исцелять — не в эту эпидемию. Он мог только утешать. Держать за руку. Шептать слова, которые, как он надеялся, хоть кого-то согревали перед уходом. На третий день он дошёл до квартала, где запах смерти был особенно густым. И здесь он впервые увидел их. Призраки Скорби. Они висели в воздухе, как клочья тумана, полупрозрачные и бесформенные. Но у них были лица — лица матерей, потерявших детей, отцов, сжигавших тела собственных дочерей. Они не убивали. Они заражали. Их прикосновение высасывало саму волю к жизни. Люди, которых они касались, просто ложились и умирали — не от чумы, а от тоски, абсолютной, непереносимой. Гарри вошёл в дом, где лежала молодая женщина с младенцем на руках. Оба были мертвы уже несколько дней. Рядом сидел мужчина и смотрел в стену. На его плече висел Призрак Скорби, обвивая его шею серыми, прозрачными пальцами. — Уходи, — прошептал Гарри, обращаясь к призраку. — Это не твоя добыча. Призрак повернул к нему своё лицо-дым. И вдруг его внимание переключилось. Он увидел Гарри. Увидел не монаха, а то, что скрывалось под рясой. Вечную, чистую сущность. И в его не-глазах загорелся голод. Гарри почувствовал это мгновенно. Холод, поползший по венам, был не физическим. Это была апатия. Мысль: «А зачем? Они всё равно умрут. Ты ничего не изменишь. Смысла нет». Он отшатнулся, но призрак уже отделился от мужчины и поплыл к нему, медленно, неумолимо. Гарри попытался создать барьер из света — и ужаснулся, почувствовав, что свет тускнеет. Не гаснет, но становится серым, безжизненным. — Нет, — прошептал он, пятясь к стене. Призрак коснулся его. И мир померк. *** Том Реддл появился в Венеции на четвёртый день чумы, и город показался ему… скучным. Он ожидал великой драмы: криков, проклятий, отчаянного гедонизма обречённых. Вместо этого он нашёл тишину. Серую, вязкую, унылую тишину. Люди не грешили изысканно. Они просто ложились и ждали. Это было не зло. Это была скука. Худшее, что могло случиться с душой. Он уже собирался уходить, разочарованный, когда почувствовал это. Свет. Тусклый, слабый, почти умирающий. Но совершенно точно — его свет. Свет того единственного ангела, который имел наглость не бояться его и глупость — спорить с ним до хрипоты. Том нашёл Гарри в полуразрушенной церкви Сан-Панкрацио. Ангел сидел на каменном полу, привалившись спиной к алтарю. Его крылья, обычно ослепительные, были развёрнуты, но бессильно лежали на пыльных плитах, как подбитые паруса. Он смотрел в одну точку. Вокруг него клубились Призраки Скорби — целый рой, десятки серых теней, впитывающих его свет, его волю, его желание быть. — О, — тихо сказал Том, остановившись на пороге. — Это уже не скучно. Это возмутительно. Это… — он сделал паузу, разглядывая ангела, — это просто безобразие. Кто дал им право трогать моё? Призраки повернулись к нему. Их безликие морды выражали угрозу. Том ощутил волну апатии, направленную на него — и рассмеялся. — Вы серьёзно? Меня? — он вошёл в церковь, не обращая внимания на серые щупальца, тянущиеся к нему. — Милые мои, вы даже не представляете, с кем связались. Я — воплощение тоски? Я — это вечное недовольство, раздражение, зависть, похоть, гордыня. Я — сама страсть. Даже отрицательная. А вы… вы просто пустота. Вы мне скучны. Идите прочь, пока я не показал вам, что такое настоящая тьма. Призраки зашипели, но не отступили. Том подошёл к Гарри и опустился на колени рядом с ним. Ангел даже не моргнул. Его глаза, зелёные, обычно полные жизни и тревоги, сейчас были мутными, как у спящего. — Ну уж нет, — прошептал Том, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, похожее на панику. — Только не так. Не в серости. Не в этой безвкусной, унылой пустоте. Если ты и умрёшь, то только от моих рук. От моего искушения. От долгого, сладкого, мучительного падения. Но не от этого. Слышишь? Я не позволю. Марволо поднял руку и коснулся лица Гарри. Холод демона встретился с остывающим теплом ангела. Призраки зашевелились, почуяв пищу — две сущности рядом. — Слушай меня, — тихо, но властно сказал Том, глядя в эти пустые глаза. — Ты мне нужен. Для споров. Для того, чтобы бесить меня своей наивностью. Для того, чтобы смотреть, как ты краснеешь, когда я говорю непристойности. Для того, чтобы… — он запнулся, и его голос стал чуть мягче, — для того, чтобы быть единственным существом в этой вселенной, которое не вызывает у меня желания задушить его в первую же минуту знакомства. Это редкий дар. Не смей его терять. Гарри не реагировал. Тогда Том сделал то, чего никогда не делал раньше. Он начал говорить. — Помнишь Вавилон? Ты стоял на той террасе, весь такой… трагический, и смотрел на эту кучу недостроенных кирпичей, как на величайшую трагедию человечества. У тебя на лице было такое выражение, будто у тебя отняли любимую игрушку. Я тогда чуть не рассмеялся тебе в лицо. Но не рассмеялся. Знаешь почему? Потому что в тот момент ты был прекрасен. Твоя глупая, безнадёжная вера в то, что эти муравьи способны на что-то великое… она завораживала. А ещё у тебя на щеке была полоска сажи, и мне безумно хотелось стереть её пальцем. Я тогда едва сдержался. Представляешь? Демон, мечтающий коснуться ангела. Смешно. Призраки заколебались. Искусство Тома — искусство соблазнять словами — действовало даже на них. Они не могли противиться потоку живой, ядовитой, но яркой энергии. — А в Александрии? — продолжал Том, и его пальцы гладили скулу Гарри, невесомо, как крыло бабочки. — Ты таскал эти свитки, как наседка цыплят. Дым ел твои прекрасные глаза, крылья тлели, а ты всё лез в огонь. Идиот. Великолепный, безнадёжный идиот. И я смотрел на тебя и думал: «Вот оно. Вот ради чего стоит вылезать из бездны. Чтобы видеть это». А когда ты нёс меня на руках после того, как я спас тебя от этого духа — ты даже не представляешь, как это было… интимно. Твои руки на мне. Твоё крыло, укрывающее нас обоих. Я тогда притворялся слабее, чем был, только чтобы ты подержал меня ещё немного. Стыдно признаться, но это правда. Гарри вздрогнул. Его ресницы дрогнули. — Да, да, — прошептал Том, приближая своё лицо к его лицу. — Возвращайся. Здесь скучно без тебя. Эти призраки — они даже не умеют оскорблять. А я так соскучился по твоему праведному негодованию. По тому, как ты поджимаешь губы, когда я говорю что-то… вот такое. По тому, как твои глаза загораются, когда ты злишься на меня. Знаешь, что я люблю в тебе больше всего? Этот огонь. Ты думаешь, что ты — свет, добро, милосердие. А на самом деле ты — огонь. Самый яркий, самый тёплый, самый живой огонь, который я когда-либо видел. И я хочу гореть в нём. Даже если это уничтожит меня. Он наклонился и прошептал прямо в ухо Гарри: — Я хочу, чтобы ты снова смотрел на меня с этим своим выражением «как ты смеешь, демон», за которым прячется «но почему мне это нравится». Я хочу снова видеть, как ты краснеешь от моих слов. Я хочу снова спорить с тобой до утра. Я хочу… тебя. Не ангела. Тебя. Гарри. Вернись. Пожалуйста. Последнее слово прозвучало так тихо, так неожиданно, что сам Том, кажется, испугался его. Демон, просящий. Демон, говорящий «пожалуйста». Это было немыслимо. Глаза Гарри медленно сфокусировались. Сначала он увидел серый туман призраков, клубящийся вокруг них. Потом — лицо Тома. Бледное, идеальное, с тёмными глазами, в которых сейчас не было ни насмешки, ни игры. Была… тревога. И что-то ещё. Что-то, чему Гарри боялся дать имя. — Том? — голос Гарри был хриплым, слабым, как у выздоравливающего после долгой болезни. — О, благодарю всех демонов преисподней, — выдохнул Том и, не сдержавшись, прижался лбом к его лбу. — Ты не представляешь, как ты меня напугал. Если бы ты исчез в этой серости, я бы… я бы спустился в Бездну и устроил там такое, что они бы молили о пощаде. И они бы её не получили. Гарри слабо улыбнулся. Его рука, дрожа, поднялась и коснулась щеки Тома. Прикосновение было тёплым, почти горячим после ледяной кожи демона. — Ты… ты спас меня. Опять. — Это входит в привычку, — буркнул Том, не отстраняясь. — Скверная привычка. От которой надо избавляться. — Не избавляйся, — прошептал Гарри. Призраки вокруг них зашипели и начали таять. Их пища — скорбь — исчезала, вытесняемая чем-то другим. Чем-то, что не могло существовать в их мире. Надеждой? Привязанностью? Чем-то, чему ещё не придумали названия, потому что оно не должно было возникать между ангелом и демоном. Том осторожно, бережно обнял Гарри, прижимая его к себе. Его губы коснулись его виска. — Только попробуй ещё раз так сделать, — прошептал он. — Я тогда сам тебя убью. Медленно. Со вкусом. Чтобы ты понял, как это было… неприятно. — Обещаешь? — улыбнулся Гарри, утыкаясь носом в его плечо. — Обещаю, — серьёзно ответил Том. — А теперь давай выбираться из этого города смерти. Мне нужно вино, тёплый камин и твоё общество. В таком порядке. Хотя, возможно, порядок можно и поменять. Он помог Гарри подняться. Ангел пошатнулся, и Том подхватил его, обвив рукой его талию. Его крыло, опавшее и слабое, задело руку демона. Том замер, ощутив это прикосновение. — Знаешь, — задумчиво сказал он, когда они выходили из церкви, оставляя за спиной тающие серые тени, — в следующий раз, когда решишь поиграть в героя, хотя бы предупреди меня. Чтобы я успел приготовить… ужин. Или хотя бы приличную речь, чтобы вытаскивать тебя из комы. — Твоя речь была… впечатляющей, — тихо сказал Гарри, и на его бледных щеках появился слабый румянец. — Ты говорил, что я… прекрасен. Что я огонь. Что ты хочешь гореть во мне. Том закашлялся и отвернулся, но его уши предательски покраснели. — Тебе показалось. Это был бред. Призраки влияли на моё красноречие. Я говорил высокопарные глупости, чтобы отвлечь тебя от серости. Не бери в голову. — Ты сказал, что хотел коснуться меня ещё в Вавилоне, — продолжил Гарри, и в его глазах зажглось что-то опасное — искра того самого огня, который Том так любил в нём. — Что сдерживался. И что в Александрии притворялся слабее, чтобы я подержал тебя дольше. — Я ничего такого не говорил! — возмутился Том, но его щёки теперь горели огнём, явно не ангельским. — Это всё призраки! Они искажают реальность! Не смей верить ни единому моему слову, сказанному в состоянии аффекта! — Значит, это неправда? — Гарри остановился и посмотрел на него с притворной грустью. — Ты не хотел касаться меня? Не хотел, чтобы я держал тебя дольше? Том открыл рот, закрыл, снова открыл. Ни одного ехидного замечания не пришло ему на ум. Впервые за несколько тысячелетий. — Ты играешь нечестно, — наконец выдавил он. — Ты пользуешься тем, что я только что спас тебе жизнь, и моя бдительность притуплена. — Я? — Гарри изобразил невинность, которая на его лице смотрелась до обидного убедительно. — Я просто уточняю факты. Для протокола. Для истории. — Для истории, — эхом повторил Том, и вдруг его глаза опасно блеснули. — Хорошо. Хочешь фактов? Получай факты. Он резко развернул Гарри к себе и прижал к стене ближайшего дома. Не грубо, но так, что ангел оказался в ловушке между холодным камнем и тёплым (относительно) телом демона. — Да, я хотел коснуться тебя в Вавилоне, — прошептал Том, глядя прямо в зелёные глаза. — Да, я притворялся слабее в Александрии, чтобы ты нёс меня. Да, я думал о тебе все эти годы. О том, как ты пахнешь. О том, какой у тебя голос, когда ты злишься. О том, как твои глаза светятся, когда ты смотришь на что-то прекрасное. Я думал о тебе больше, чем о грехах, которые должен был сеять. Это достаточный факт для твоего протокола? Гарри смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце (да, у ангелов есть сердце) колотилось где-то в горле. — А теперь, — продолжил Том, понижая голос до опасного шёпота, — теперь ты будешь стоять здесь и делать вид, что не хочешь того же? Что не думал обо мне? Что не ждал наших встреч? Что не чувствовал этого… этого между нами? — Я… — начал Гарри. — Только попробуй соврать, — перебил Том. — Ты не умеешь. У тебя на лице всё написано. Ты краснеешь, когда я рядом. Твой пульс учащается, когда я касаюсь тебя. Твои крылья… — он провёл пальцем по краю пера, торчащего из-под рясы, и Гарри вздрогнул, — твои крылья дрожат, когда я близко. Я демон, дорогой. Я чувствую желание за милю. Даже если оно спрятано за семью печатями святости. Гарри прикусил губу. Возразить было нечего. Всё, что говорил Том, было правдой. Чистой, неприкрытой, невозможной правдой. — И что ты предлагаешь? — спросил он тихо. — Чтобы мы… что? Встречались? Ужинали при свечах? Обменивались любовными записками? Мы — ангел и демон, Том. Это… это невозможно. — Невозможно? — Том усмехнулся, но в усмешке не было злости. — Мы уже стоим здесь, в городе, который косит чума, окружённые призраками скорби, и ты говоришь мне о невозможном? Мы только что сделали невозможное — я вытащил тебя из лап серости, потому что не мог вынести мысли о мире без тебя. Это было невозможно. Но это случилось. Так почему бы не случиться и остальному? Он отстранился, давая Гарри пространство, но не отводя взгляда. — Я не знаю, что из этого выйдет, — сказал он уже серьёзно, без привычной игривости. — Я не знаю, сожжёт ли нас это или вознесёт куда-то, где ещё не были ни ангелы, ни демоны. Но я знаю одно: я устал притворяться, что мне всё равно. Я устал встречать тебя раз в столетие и делать вид, что это просто совпадение. Я хочу… большего. Если ты, конечно, позволишь. В воздухе повисла тишина. Где-то далеко закричала чайка. Каналы плескались о камни. Чумной город дышал смертью, но здесь, в этом переулке, между ними двоими, зарождалось что-то живое. Что-то, чему не было названия. Гарри медленно поднял руку и коснулся лица Тома. На этот раз — осознанно, не случайно. — Я тоже устал, — прошептал он. — Притворяться. Бояться. Ждать следующей встречи. Я тоже хочу… большего. Том перехватил его руку и поцеловал ладонь. Губы демона были холодными, но от этого прикосновения по телу Гарри разлился жар. — Тогда, — сказал Том, поднимая на него глаза, — предлагаю начать прямо сейчас. Вино, камин, долгий разговор. А потом… посмотрим, куда нас заведёт эта безумная, невозможная история. Он взял Гарри за руку и повёл прочь из мёртвого города, в сторону огней материка, где ещё горели свечи, где ещё звучала музыка и где их ждала следующая глава их бесконечной, невозможной, прекрасной истории.