Адвокат Дьявола

Со стороны входной двери послышался шум. Шаги вошедшего перекрыли шорох идущей из крана воды. Тигрис сунула руку, чтобы сполоснуть ещё одну тарелку, и резко отдёрнула пальцы — она забыла, что вода шла горячая. На тыльной стороне ладони, у самого запястья, выступило багровое пятно. Руку жгло, но Тигрис и не заметила боли, домыла тарелку и схватилась за полотенце. Её одолевало совершенно иное чувство. То, что заглушало жгучую боль в руке. Шаги нагрянувшего гостя становились всё громче, пока внезапно не замерли прямо позади Тигрис, на пороге столовой. Она наспех, деревянными движениями пальцев дотёрла тарелку и, поставив ту в общую подставку, обернулась к вошедшему. Сердце гулко забилось в груди, перекрыв воздух. На пороге стоял Кориолан. Он вернулся домой с триумфальной улыбкой на лице и чем-то увесистым в кармане. Его взор, однако, был холодным, острым и чужим. — Хлопочешь? — мягко спросил он, вынув из кармана увесистое нечто и громогласно поставив его на стол, застеленный алой скатертью. Только через пару секунд замешательства Тигрис узнала в этом нечто бутылку шампанского. Не самое дорогое. И всё же то было неслыханной роскошью для их семьи в эти времена. Губы Тигрис тронула невольная улыбка. Ей сообщили из Академии, что Кориолан сдал все вступительные экзамены. Теперь он проложил себе дорогу в высшие эшелоны власти, в безопасность, в материальное обеспечение. Долгие годы голода, лишений, её бессонные ночи за штопкой старых рубашек, унижений перед кредиторами — всё это приобрело смысл. Она едва не заплакала, чувствуя, как груз ответственности свалился с её плеч. — Ты справился! — Тигрис будто отмерла, распростёрла объятия и бросилась к нему. Кориолан, поймав её, шумно выдохнул и воодушевлённо улыбнулся. — Для нас это только начало. Она, смутившись чем-то, вернулась к плите. Совсем на краткий миг в его ледяных голубых глазах померещился блеск отполированного металла. Такого же, как у заточенных ножей. Но Кориолан тут же оказался рядом, словно ему не хватило её объятий. Он обнял её за талию, прижал подбородок к затылку. Тигрис не успела перевернуть щуплую куропатку, и кожица у той подгорела. — Никаких подгоревших цыплят больше. Обещаю, — его дыхание было горячим на коже. Тигрис рассмеялась. Искренне, легко, как в детстве. Кориолан также быстро отпрянул, и вскоре за спиной раздался хлопок. Тигрис выключила плиту, повернулась. Пробка выстрелила в потолок. Пена хлынула потоком, заливая скатерть, стулья, его манжеты и её передник. Тигрис взвизгнула, прикрыв уши. И снова рассмеялась. В этот момент она почти забыла про ледяной взор кузена. — Зови бабушку к столу, — попросила она и стала накладывать ужин в тарелки — тоже новые, их Кориолан накануне подарил ей на день рожденья. Ужин сопровождал звон бокалов. Бабушка оживлённо вспоминала шампанское, которое подавали на приёмах в прежнем особняке Сноу. Кориолан светился своей новой безупречной улыбкой и язвительно рассказывал о профессорах. Тигрис наблюдала за ними, отвечая лишь изредка короткими комментариями. Она была рада за кузена и его успех. Но глубоко внутри, под рёбрами, поселился холодный червячок страха. Ненависть, то и дело мелькавшая в глазах Сноу, теперь пряталась, но не исчезала до конца. Поскольку на этот мир Кориолан смотрел, как на шахматную доску. Даже на бабушку. Первой утомилась Мадам-Ба. Она удалилась к себе счастливая, напевая старые песни. Тигрис принялась собирать тарелки. — Я помогу, — Кориолан вскочил со стула, и его голос заставил Тигрис вздрогнуть. Он аккуратно забрал из её рук салфетки и принялся вытирать бокалы. Они работали в тишине. Когда всё стояло на местах, Кориолан не ушёл. Они вновь присели на стулья, оказавшись лицом к лицу в тусклом свете лампы. — Тебе страшно, — первым нарушил тишину он. Его глаза безо всякого веселья изучали её. Тигрис опустила взор на раскрасневшиеся от работы пальцы. Отрицать было бессмысленно. Признаваться — опасно. А встречаться с ним взглядом… болезненно. Она сглотнула и заговорила осторожно, пытаясь оправдать свой страх другими причинами: — Я боюсь, что всё это… — её пальцы пробарабанили по столу, — шатко. Одна ошибка, и мы снова на дне. Что твои амбиции сожгут тебя. Его тёплые длинные пальцы медленно накрыли её ладонь. — Послушай, Тигрис, — в его голосе не было мягкости, лишь сталь. — Забудь свои страхи. Ты заботилась обо мне, помогала, считай, вырастила меня. И я многим тебе обязан. Но теперь я буду строить для нас светлое будущее. Ты будешь жить достойно. Ты будешь и дальше создавать прекрасные вещи для всего Панема. И никто впредь не посмотрит на тебя сверху вниз. Я никому не позволю обидеть тебя даже взглядом. Он замолчал ненадолго, словно думал над тем, как продолжить свою речь. — Я буду защищать тебя, Тигрис, от кого угодно. Тигрис подняла взгляд. Сейчас его глаза блестели без ненависти. Лишь странная убеждённость плескалась в этом омуте. И странная нежность, которую он хранил для близких. Но даже в этой нежности Тигрис ощущала жажду власти. Жажду обладания. «От кого угодно, Корио? — спросили её глаза. — Даже от самого себя?» Будто услышав её мысли, Кориолан придвинулся ближе, и его пальцы сомкнулись на её ладони, крепко, как наручники. Это прикосновение не обещало безопасности или свободы. Лишь повтор утверждения. Непоколебимость в его вере в себя. И он сдерживал своё обещание, как мог. Благодаря ему она вошла в мир, о котором могла лишь мечтать, глядя на иллюстрации старых журналов. Он выводил её в свет, показывал высшим кругам папки с её эскизами и даже выбил бесплатный курс у одного из именитых кутюрье. Её мечты Кориолан защищал так же, как и собственные. Как крепость. Его успех чаще возвращал бабушкину память в «золотые дни», и та задумалась об укреплении его связей. «Кориолану нужна жена, — объявила она за чаем. — Достойная партия. Ты же общаешься с хорошими девушками, Тигрис. Подыщи. Наш мальчик сам в этом ничего не смыслит». Тигрис не могла подвести бабушку. Она взвалила на себя нелёгкую миссию поиска невесты для Кориолана. Однако не одна настойчивость Мадам-Ба была тому причиной. В глубине души Тигрис ещё таила надежду, что существует такая женщина, которая способна стать Кориолану якорем. Не расчётливый партнёром, а способной пробиться сквозь его ледяную броню амбиций. Которая вернёт ему ту часть, которая погибла в нём после Десятых Голодных Игр. Но каждый раз её мечты разбивались о безжалостную реальность. Кандидатки делились на два типа, и оба были непригодны. Первые — воспитанные, скромные, тихие мышки, дочки обнищавших аристократов, робевшие при одном только упоминании фамилии Сноу. Они чересчур покорно опускали глаза, а их голоса становились тише шёпота. Это не будущие спутницы, а жертвы. Корио таких ел бы на завтрак, не заметив. Он презирал слабость и робость. Этим девушкам не посчастливилось бы смягчить его — они лишь превратились бы в удобный коврик у его ног, и их судьба была печальной. Другие — уверенные в себе наследницы влиятельных, пусть и не самых старых родов Капитолия, но разбогатевших, как Плинты. Они никому не боялись смотреть в глаза, и в их взглядах угадывался знакомый огонь амбиций Кориолана. В будущем муже они видели не человека, а проект. Восходящую звезду, президента. Они говорили о браке лишь как о партнёрстве, о влиянии, о слиянии активов. Тигрис слушала их, представляя, как такая жена станет оспаривать власть Кориолана, как их брак превратится в руины, а после боя эта ненасытная львица разорвёт его на части и присвоит себе всё, чего он добился. Последней из списка была Лукреция Корнелия Красс. Её платье стоило больше, чем годовой доход обычного профессора из Академии, и об этом кричал каждый драгоценный камешек на нём. Говорила она развязно, громко, часто перебивала, щедро делилась непрошенными советами о моде, которую «вам, конечно, не понять, с вашими… скромными ресурсами». Ее отец контролировал половину горнодобывающих артелей в округе Двенадцать и не стеснялся этого. — Ваш кузен, несомненно, талантливый выскочка, — томно заметила Лукреция, разглядывая свои идеально окрашенные ногти. — Папа говорит, у него острые зубы. Но зубы тупятся, милая. А деньги… они вечны. Видимо, он это понимает, поэтому и прислал тебя на разведку. Тигрис недовольно повела губой — пропащая затея. Никто из них не спасёт Корио. Никто не вернёт его. Одни сломаются под гнётом его идей, другие попытаются сломать его, на что он ответит ещё большей ненавистью. Под звонким смехом последней кандидатки её надежды рухнули. Тигрис украдкой посмотрела на наручные часы. Время давно вышло. Кориолан на эту встречу не явится. Он и не собирался. Все её усилия были игрой в одни ворота, спектаклем для бабушки. — Благодарю вас за уделённое время, Лукреция, мне пора, — Тигрис поднялась с места, расправила полы розового пиджака. Кандидатка раздражённо фыркнула. — Не беспокойся, милая, — она обвела широким жестом комнату. — Понимаю, он боится произвести плохое впечатление. Но я уверена, вы, Сноу, ещё прибежите к нам и будете пятки лизать моему отцу, чтобы он отдал рученьку единственной наследницы какому-то… плебею. Вы ведь совсем недавно выползли из грязи, да? Тигрис замерла, ощущая, как внутри что-то надломилось. Она выпрямила спину так, как когда-то делала её мать, глядя на просителей. Её голос прозвучал тихо, но с таким ледяным достоинством, что Лукреция на миг притихла: — Мисс, позвольте, я напомню вам кое-что. Снег всегда падает сверху. Не дожидаясь ответа, Тигрис вышла из особняка, оставив наследницу в одиночестве среди её безвкусного богатства. Дома её встретила тишина. Кориолан как всегда носился где-то по работе или учёбе. Бабушка же, судя по всему, давно спала в своей комнате. Тигрис прошла на кухню, посмотрела на припрятанные остатки ужина, и вдруг от одной мысли о еде ей стало дурно. Тигрис потушила свет и поднялась в свою комнату. Раздевшись и устроившись под одеялом, Тигрис вперила взор в темноту. Это была капитуляция. Она сдалась искать жену кузену. Теперь ей оставалось лишь ждать, пока Кориолан сам предъявит ей свой ответ. Дверь она оставила незапертой. Может, по глупой детской привычке. Они с Кориоланом никогда не закрывали двери комнат друг для друга. И в холодном доме их комнаты были островками безопасности. Может, она всё ещё ждала. Разговора. Тигрис ворочалась, прислушивалась к каждому шороху, а сердце тяжёлым молотком стучало по вискам. Но когда за дверью послышался шелест тяжёлой ткани его пальто, ледяные мурашки пробежали по её коже. Он и вправду здесь. Словно шёл на её зов. Тигрис попыталась притвориться спящей, затаила дыхание под покрывалом. Может, он всего лишь проверяет? Убедится, что она спит, и уйдёт? Дверь отворили. Тогда Тигрис не могла больше притворяться. Она вынырнула из-под одеяла и увидела в его руках парадоксально белое пятно. Букет. Кипенно белые розы. Холодное совершенство. Дорогое и бессмысленное. — Тигрис, — в тишине ночи, окружающей её, его шёпот прозвучал, точно выстрел. Кориолан вошёл, приблизился к постели и поставил букет на тумбочку. — Скромное извинение за то, что снова опоздал на встречу, — он устало улыбнулся. — Брось, — она приподнялась на локте, и покрывало легко сползло с её плеч. — Что с того? Ты ничего не пропустил. Он хмыкнул и сел на край кровати. Пружины матраса слабо скрипнули под его весом. На розы он не смотрел. Он смотрел на неё. Вдруг его пальцы потянулись к её виску. Кориолан откинул непослушный локон, упавший ей на щёку. — Знаю, — констатировал он. — Я так и думал. Она была не та. Все они… Тигрис не ответила ничего. Она смотрела в его глаза, затянутые дымкой усталости и пыталась найти ответ, о ком он говорит. О той, из Двенадцатого? О той певчей птичке, забравшей кусок его души, оставив взамен ядовитую пустоту? О Люси Грей? Ведь только она была… — Все они не те, — повторил он, как будто бы прочитал её мысли. — Никто из них никогда не сможет полюбить меня. Не смогут понять. Они видят карьеру, связи, влияние. Но меня никто из них не видит. Ту грязь, из которой я выполз. Тот холод, который мы делили. Тот страх, каким мы питались вместо хлеба. Он медленно наклонился ближе. Их дыхание смешалось. В его глазах теперь не было видно и капли ненависти к миру. Лишь страшная, неумолимая ясность намерений. — Только ты способна на это, — прошептал Кориолан. — Ты и сама прошла через это. Ты Сноу. Только Сноу может понять Сноу и… полюбить по-настоящему. И прежде чем эти слова успели проникнуть в её сознание, его губы столкнулись с её губами. Тигрис почувствовала их. Тёплые, мягкие. Шок, который обрушился на неё ледяной волной, мгновенно растворился в удовольствии. Она сдалась. К чёрту всё: страх, ненависть в его глазах, амбиции, обратившие его в монстра. Плевать на всё. Её руки, лежавшие беспомощно на одеяле, дрогнули. Она резко подняла их. Её пальцы сперва коснулись его ещё прохладных щёк, а затем обвили шею. И Тигрис притянула его к себе. Нежно и решительно. Кориолан вздрогнул всем телом от её ответного порыва, как от удара током, и на миг хватка его губ ослабла. Но затем в его объятиях вспыхнула новая сила. В них уже было не просто стремление обладать, но и дикое изумление. Те сильные эмоции, на которые, казалось, он теперь не способен. И поцелуй переменился. Он стал глубже и более хаотичным. Тигрис не знала, сколько они так целовались, но по усталости губ она поняла — долго. Они не думали ни о светлом будущем, ни о тёмном прошлом. Существовал для них лишь этого губительный миг, в котором они вновь объединились в одно целое. Их тепло превратилось в жар, который грозился сжечь их обоих. Но в этом пламени Тигрис увидела иное — начало чего-то нового. Мысль эта вспыхнула яркой лампочкой где-то на грани между шоком и поражением, в то мгновение, когда она пальцами впилась в его щёки. Пока их губы касались друг друга в темноте, мир сузился до точки этого соприкосновения, у неё в голове расцвела ядовитым цветком идея. Безумная, самоубийственная, но единственно верная. Эта привязанность к ней у Корио единственная, что есть у него. И если это всё, что в нём осталось от прежнего человека, если это связывает его с запуганным и голодным мальчиком из прошлого, то она… должна воспользоваться ею. Она станет его домом, его берегом, его якорем… если только так можно спасти его душу, то она готова ради этого пожертвовать собственной и провалиться во тьму ради его света. Её надежда была бы сравнима с надеждой выбранного на Жатве подростка. И тем не менее за эту мысль Тигрис ухватилась, как за свой спасательный круг. Поцелуй стал падением для неё и в то же время обетом быть хранительницей того крошечного огонька, что теплился в Кориолане. Он первым разорвал поцелуй. Тигрис с разочарованием ощутила холодок помещения, но не стала делать ещё один шаг навстречу, а молчаливо ожидала дальнейших действий. Кориолан прикоснулся губами к её лбу на краткий миг и оставил наедине с мыслями. Её сердце грохотало в груди до рассвета, не давая уснуть. Тигрис надеялась, что утром удастся поспать хотя бы пару часов, но с первого этажа запахло кофе. Настоящим, свежесваренным. Тигрис, движимая новой нервной решительностью, спустилась на кухню в сорочке и тонком атласном халате. Её руки трепетали, а на губах горело напоминание о ночи. Она подозревала, что это Мадам-Ба встала спозаранку, как обычно, но это Кориолан, уже безупречно одетый в бордовый костюм, разливал из турки ароматный кофе. — Доброе утро, — сказала, застыв древней статуей на пороге, Тигрис. Кориолан обернулся с обаятельной улыбкой и, поставив на стол чашки, бесшумно подошёл к ней. Его руки бережно коснулись её запястий. Он поднёс обе её ладони к губам и поцеловал. — Ты пахнешь ночью и тёплой кожей, — произнёс он тихо, но в ушах Тигрис его голос зазвенел неприлично громко. — Как бархат. Но живой. Кровь отхлынула от её лица. Тигрис вспомнила о бабушке. Она попыталась забрать свои ладони у Корио. — Не сейчас, — взмолилась она, кивнув на проход. — Ты знаешь, бабушка… — Она спит, — Кориолан лишь крепче сжал её руки. — Я почти не спал. Думал о тебе, о нас. О твоих губах и о том, как ты притянула меня. Я был так слеп раньше. Не мог предаться мысли о том, что единственная, кого я хочу, это ты, и что больше никто мне не нужен в этом мире. — Только не так, — всё ещё надеялась его уговорить Тигрис. Она и сама чувствовала этот жар, когда они вновь оказались рядом. Она понимала, о каких чувствах он говорит. И всё же… — Это неправильно. Мы не должны… — У Сноу свои правила, — резко оборвал он. Он поцеловал её, и с неожиданной покорностью её губы отозвались. Но не так, как ночью, когда в ответном движении навстречу было исключительно её собственное желание. Кориолан подвёл её к столу, упал на стул и притянул её, усаживая на свои колени. Железная хватка его рук обездвижила её. — Корио, нет, — сорвался с её дрожащих губ испуганный шёпот. Тигрис попыталась его оттолкнуть, но его сила была подавляющей. Кориолан прижал её к себе железной хваткой, и его поцелуй был уже не просто откровением, а требованием, проявлением власти. Его язык грубо двигался между её губ, и когда она приоткрыла их, чтобы сделать вдох, он сразу проник внутрь, заявляя свои права на каждую её частицу. Она трепыхалась в его руках, будто птица, пойманная в клетку. Не из-за отвращения, но из-за обуревавшего страха быть увиденной. С каждым напористым движением его языка она слабела. Она отдавалась потоку странного удовольствия, что охватывало её. И железная хватка его второй руки, и его пальцы первой, нащупывающие под сорочкой подтверждение её желания, уже не могли смутить Тигрис. Она с громким стоном оторвалась от его губ и откинула голову. Всё оборвал тихий шорох у самой арки входа на кухню. — Что же это такое? Мадам-Бабушка стояла на пороге кухни. Её лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым. Выцветшие от возраста голубые глаза были широко распахнуты, и в них отражалось леденящее кровь понимание. То, что она увидела, никак не укладывалось в рамки её мира. В её кодекс. На её глазах рухнуло всё, что она пыталась сберечь. Бабушка не вскрикнула. Она не стала ругаться. Она просто схватилась за грудь, издала короткий сдавленный звук, будто лопнула струна, и тут же рухнула на пол. Тигрис оттолкнула Кориолана и подбежала к ней. Сердце не билось. Слёзы градом покатились по её лицу. Последующие минуты стали кошмарной бурей: её крики, хладнокровные команды Кориолана скорой, возня медиков в тесном коридоре, мерцание мигалок за окнами. В госпитале врачи назвали это «обширный инсульт» и «критическое состояние». Никто не давал им надежд. Бабушка лежала за стеклом реанимационной, опутанная проводами, маленькая, беззащитная. Тигрис сидела, подперев голову рукой, на жёстком стуле в коридоре, трясясь от ощущения своей вины. Кориолан же стоял к ней спиной, глядя в окно, из которого виднелся Капитолий в лучах рассвета. — Что теперь будет? — Тигрис вновь начала плакать, и голос её срывался. — Я не прощу себе, если она… — Она лишь увидела правду, — отозвался Кориолан без всякой теплоты. — Правду о нас и о том, кто мы есть на самом деле. Так же, как и ты. Об этом не стоит жалеть. Он приблизился к ней, наклонился, и его губы слегка коснулись её виска. — Я не позволю вновь чему-то встать между нами. Когда она придёт в себя, мы всё ей расскажем. Тигрис подняла залитые слезами глаза и посмотрела на отражение Кориолана в больничном окне. План о его спасении горел синим пламенем. Свет, к которому она мечтала привести его прогнившую душу, грозил навсегда угаснуть в эгоистичной тьме, которую он звал любовью. Она ничего не ответила ему, но знала, что оступилась. И её ошибка стоила бабушке жизни. Но она больше так не оплошает. Тигрис встала со стула и направилась прочь по коридору, чувствуя, как всё внутри неё закипает при одной только мысли о хладнокровии Кориолана. Вечером он получит другой ответ. Сумерки опустились над Капитолием густым саваном. Тигрис вздрогнула, услышав, как грохнула входная дверь, и как за её комнатой, на лестнице раздались его шаги, ровные и уверенные. Она сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в темноту, постепенно заполнившую её спальню. Должно быть, на кухне Кориолан увидел всё: накрытый стол, скромный ужин под салфеткой, два прибора. И… пустое место напротив. Шаги послышались в коридоре и вдруг замерли около её двери. Раздался негромкий стук. — Тигрис, — позвал он в вопросительной интонации. — Я вернулся, идём ужинать. Она молчала. Поднесла кулак ко рту, чтобы не пискнуть в ответ. Кориолан не стал стучать повторно. — Ты ведь понимаешь, что эта дверь меня не остановит? Она прикусила напряжённые фаланги пальцев, чувствуя, как по спине побежали мурашки. Пусть он сломает дверь, но её ответа не дождётся. Тут за дверью раздался скрежет. Похоже на стул. Кажется, он сел прямо в коридоре, прислонившись к косяку. — Тогда я не буду есть, пока ты не выйдешь, — совершенно серьёзно заявил он. — Я сидел в госпитале, смотрел на бабушку под этими проводами и думал о тебе. И о том, что я натворил. Тигрис затаила дыхание. — Я не горжусь собой, — его голос словно треснул. — Я сам себе противен. Но я не могу контролировать себя, когда ты рядом. И ничего хорошего не выйдет, если ты отвергнешь меня. Закрытые двери лишь заставляют чувствовать, что я тебя теряю. И от этого я могу сотворить что-нибудь ужасное с другими людьми. Что это? Он выставлял себя монстром, сидящим на цепи, а ключ от замка протягивал ей? Он прекрасно знал, что она боится того, кем он стал. И она ненавидела его за это знание. За то, что он хорошо разбирался в людях и видел их истинные чувства. Но больше него она ненавидела саму себя. За то, что медленно встала и повернула щеколду, отворяя дверь. Кориолан и вправду сидел на стуле, придвинутом к самой двери. Слегка помятый, не столь безупречный вид. Отросшие волосы падали на лоб. В глазах бушевала буря: тень голода, вины и блеск триумфа. Он не дал ей сказать и слова. Его руки овладели ею без всяких препятствий. Он прижал её спиной к дверному косяку и захватил её губы в жадном поцелуе. Тигрис зажмурилась. По щекам побежали горячие слёзы. Их солоноватый вкус смешивался с вкусом его губ. Когда он на миг оторвался, чтобы перевести дыхание, Тигрис зашептала, давясь слезами: — Ты обещал мне защищать меня ото всех. Кориолан смотрел на неё с мучительной проницательностью, будто видел её насквозь. — Неужели мне надо спасать тебя и от себя самого? Он отступил на шаг, будто раненый зверь. На его лице проявилась неконтролируемая агония. — Скажи мне уйти, — потребовал он. — Просто скажи это, и я уйду. Но в том, что я сотворю с этой яростью, будет и твоя вина. Ты хочешь этого? Тигрис смотрела на этого красивого, разбитого, опасного юношу, который был ее всем и ее проклятьем. Она видела в его глазах и мольбу, и угрозу. И понимала, что он, как всегда, ставит ее перед иллюзией выбора. — Ты гнусный манипулятор, — ответила она. Кориолан пожал плечами, не отрицая. Он просто ждал её приказа уйти, и вся его поза выражала почти животное напряжение хищника, готового к прыжку. Тигрис поёжилась. Она смотрела на него, а видела перед собой тигра. А с тиграми не договариваются. Ими любуются до тех пор, пока они не вонзят клыки в шею. Поэтому она не велела ему уходить. Если он — тигр, то есть лишь один способ им управлять — держать его близко. Даже если это угроза быть съеденной им заживо. Она впустила его в комнату, обрекая себя на участь и тюрьмы, и заложницы. Кориолан принял это за приглашение, и дверь с тихим щелчком затворилась за ним, отрезая Тигрис от любого пути отступления. Теперь бежать некуда. Только… приручать хищника. Он обнял её, прижал за талию к себе так крепко, что кости хрустнули, но в этом не было боли. Тигрис подставила ему губы. Но Кориолан быстро потерял всякие границы. Он скользнул губами по линии челюсти, остановился на пульсирующей венке, оставляя влажные горячие следы на коже. Пальцами он ловко обжигал её кожу сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Тигрис с ужасом заметила, как податливо откликается тело. Его грубые и требовательные прикосновения не вызывали в ней отвращения. Совсем наоборот они разжигали в ней огонь желания. И она презирала себя за то, что позволила ему обнажить свою суть. За то, что он так легко пользовался ею. За то, что её одежда уже валялась на полу, сорванная его властными руками. Он подводил её к туалетному столику. Когда её обнажённые бёдра упёрлись в холодное дерево, Кориолан больше не осторожничал. Он грубо скинул ненужные флакончики с духами и, развернув её к себе задом, без всякой слащавой нежности вторгнулся в её тело, уже жаждущее его. Тигрис легла на столик, вцепившись пальцами в его края, и с её губ сорвался хриплый стон. Никакой любви, только неприкрытое хищное рвение обладать. Каждый следующий толчок был чётким и глубоким, рассчитанным на утверждение господства, на стирание любых границ между ними. Боль, пронзающая её тело, смешивалась с волной до унижения глубокого удовольствия, заставляющего её ногти впиваться в лак столешницы, оставляя царапины. Тигрис смотрела на их отражение в пыльном зеркальце. Его напряжённые мускулы под бледной кожей, её собственное лицо, искажённое не то агонией, не то наслаждением. Кориолан крепко держал её бёдра, пальцами сдавливая плоть до красных отметин, и каждый его толчок сотрясал всё тело и столик на тонких ножках. Комнату заполнили звуки её прерывистых всхлипов и его тяжёлого, но ровного дыхания. Но всё это заглушал непристойный шум их влажных соединённых тел. — Не останавливайся, — прошипела Тигрис, когда его движения замедлились, и в её голосе звучала не просьба, а признание поражения. Поражения всему, кроме этой животной, всепоглощающей правды их тел. — Не останавливайся. В порыве Кориолан резко схватил её за подбородок и притянул к своему телу. Она взглянула в его глаза, блестящие животным огнём. Он отчего-то улыбнулся и облизал свои губы. — Я знаю, что ты задумала, — выдохнул он, войдя в неё жёстко и глубоко, отчего её бёдра затряслись. — Хочешь меня исправить? М-м? Приручить монстра, сделать его человеком. Но посмотри на себя, — он опустил её подбородок, заставляя смотреть в отражение. — Ты хочешь меня именно таким. Этим самым монстром, тварью. Именно таким я тебе и нужен. Именно такой и сможет защитить тебя. Тигрис смотрела в отражение его глаз, в эти зияющие голубые бездны, где плавала тень её собственной страсти. Она затянулась воздухом и собралась с силами, чтобы голос её не дрожал: — Я никогда не считала тебя монстром, Корио. Даже сейчас. Даже когда ты вернулся из Двенадцатого, а та девчонка исчезла. Даже когда ты стал одержим идеей изменить Игры. Я вижу мальчика, с которым делила последние корки хлеба. Юношу, который дрожал от холода в тонком пальто, притворялся, что ему жарко, чтобы отдать мне свой шарф. Ты… ты всегда будешь им для меня. Тем, с кем я прожила ужасы, о которых этим холёным бабочкам Капитолия даже в кошмарах не снилось. Его маска непоколебимого хищника дала трещину. Полный одержимости взор смягчился. Его пальцы, сжимавшие её подбородок, разжались, превратив властный жест в неловкую ласку. Он замедлился, и всё же не отпустил её. Он выдохнул и прижался лбом к её плечу. Он продолжил целовать её, но теперь не тело, а висок, закрытые веки, солёные от слёз уголки рта. Тигрис развернулась к нему, обвила его шею руками, цепляясь за тот призрак человечности, что мелькнул в его глазах. Это была её победа. Да, крошечная. Да, она не спасла его душу. И всё же она напомнила ему о том, что эта душа у него вообще есть. Искалеченная, гнилая, но есть. Они лежали в постели, в кромешной темноте, где только слабый отсвет уличных фонарей выхватывал из мрака контур его плеча, прядь ее волос на подушке. Воздух был тяжелым, насыщенным запахом кожи, пота и чего-то невыразимого. Тигрис чувствовала, как ее сердце постепенно успокаивается, возвращаясь к нормальному ритму, а тело охватывает приятная истома. Кориолан присел на край кровати, повернувшись спиной к ней. Тихо щёлкнула зажигалка, и комната наполнилась запахом дешёвого табака. Слабый огонёк на кончике сигареты осветил его челюсть, напряжённую даже сейчас. — Тигрис, наш мир клетка, и все в ней хищники. Даже те, кто притворяется пушистыми зайчатами. Просто у них клыки в позолоте, а когти спрятаны в бархатные перчатки. Тигрис молча рассматривала родинки на его спине, выступающие под кожей позвонки и шрамы. — Мы с тобой родились не в перчатках и позолоте, а с голыми руками и пустыми желудками. И чтобы выжить в этом мире, мне пришлось отращивать свои клыки. Этого не стоит стыдиться. Мы те, кто мы есть. Хищники, которые сумели выжить. Он повернулся и коснулся её щеки. — Я знаю, что ты ненавидишь Игры. Но ты не видишь всей картины. Если мы отменим их сейчас — Капитолий взбунтуется. Дистрикты воспримут это как слабость и снова поднимут восстания. Только на этот раз нас они сотрут с лица земли. Тигрис медленно села, обняв его за плечи. — Ты прав. Но, Корио, в этом мире всегда найдётся тот, у кого клыки и когти больше. Он прищурился, делая затяжку. — О чём ты? — Люди живут надеждой. Твоя власть на одном страхе не продержится. Людей надо кормить обещаниями светлого будущего. Запугивание копит ненависть. Но если ты дашь им крошечный просвет… они будут любить тебя. Ими будет легче управлять. Послать немного еды в один из Дистриктов, построить семье победителя дом, сделать в один год не одного, а двух победителей, а то и больше, дать шанс пробиться в высшее общество после Игр. Он замер, остановив сигарету на полпути к губам. Он посмотрел на неё взглядом стратега, который слушал военного министра. — Ты права, — Кориолан лёг рядом с ней, и Тигрис прижалась к его груди, стараясь спрятаться от собственных мыслей. Стук его сердца был ровным. Да, она не спасла его душу. Но, вероятно, только что подала ему мысль создать более совершенное орудие контроля. В этом была её двойная роль: роль совести и соучастницы. Она стала адвокатом дьявола, который иногда вставляет в его речь слова о милосердии — не для спасения душ, а для того, чтобы затянуть петлю на шеях остальных еще туже.