Not the best but still good: Duang With You/Не лучший, но всё равно хороший: Дуанг с тобой

Я смотрю на Циня, который ведёт машину и одновременно негромко мычит себе под нос джаз-поп, тот самый стиль, который ему нравится, а потом перевожу взгляд на наши руки, переплетённые между собой. Это моя рука лежит у него на коленях. Он же в ответ держит её уже своей рукой, свободно, не сжимая. Да я, наверное, сплю… Потому что всё это выглядит слишком мило. — Где будем парковаться? Лень ездить кругами. — Может, MBK? Там парковка большая, — говорю я. — Угу. Окей. Сегодня мы вместе едем в Бангкок. Дел предстоит много, но главное, сегодня я отвезу его домой. Хотя правильнее сказать к дому, потому что внутрь я туда ни разу не заходил. — Есть что будем? — Как хочешь. — А ты что хочешь поесть? Он делает голос мягче. За прошедшую неделю мы почти не виделись, но в эту пятницу у нас обоих нет занятий, поэтому мы и договорились поехать в Бангкок. Мама спрашивает обо мне каждый день, а Циню завтра ещё идти на встречу выпускников со школьными друзьями. Сердце у меня начинает бешено колотиться, когда машина останавливается на красный свет, а он, не отпуская мою руку, сдвигает её выше и легко касается моей щеки. — Greyhound? Ты же любишь. — Ты когда-нибудь задумывался, что бы ты сделал, если бы я набросился на тебя в машине? — Думаю об этом, блядь, постоянно. — Тогда перестань быть таким милым. — Я просто спросил, что поесть, и предложил Greyhound. Где тут мило, не подскажешь? Я тихо смеюсь, потому что он начинает раздражаться. Мы болтаем о погоде, о пробках, о машинах, которые застряли на эстакаде, и о том, что они всё ещё стоят даже сейчас, до самого перекрёстка, где нам нужно повернуть налево, к MBK. — Уже то, что ты запомнил, мило, разве нет? — А то, что ты помнишь, что я ем и что не ем в каких ресторанах, это тогда как называется? — О, вот сейчас хвалить будут. Я слушаю. Я делаю довольное лицо и прижимаю его руку к своей щеке сильнее, почти как собака, которая ждёт похвалы от хозяина. Он вздыхает и в момент, когда убирает руку, чтобы снова взяться за руль, говорит: — Милый… очень. — Я сейчас умру, всё, больше ничего не надо. — Ладно, тогда я сейчас врежусь в отбойник впереди. — Очень смешно. — Бесишь. Приятно. Правда приятно. Когда он меня ругает, мне всегда приятно. Циню требуется совсем немного времени, чтобы найти парковку. С такими вещами ему вечно везёт. Мы идём рядом к лифту, и когда я вижу, как по всему MBK толпами ходят ученики из моей школы, я наконец задаю вопрос, который должен был задать уже давно. — Ты ведь закончил xx, да? — Угу. — И мы ни разу не пересекались? Мы же столько раз были на Чатурамитре. — Я не люблю участвовать в мероприятиях. Я тебя на Чату не видел. — Я вообще-то флаг школы нёс. — А я ничего не нёс. Жарко. Лень. Очень в его духе. Я тихо смеюсь и треплю его по волосам. Он делает лицо, будто сейчас врежет мне. Но фраза, которую он сказал до этого, почему-то звучит странно. — Если мы не встречались на Чату… а где-нибудь ещё мы встречались? — …Встречались. — А? — Вокруг учебного центра. Ты учился в МММ, верно? Я энергично киваю, окончательно впадая в ступор. Потому что первое воспоминание о нём у меня связано с днём зачисления в университет. Он был белокожий и высокий, и даже я, с ростом почти как у него, сразу заметил его в толпе. В тот день он показался мне раздражённым, но позже я понял, это его обычное выражение лица. Он вспыльчивый и больше всего на свете ненавидит суету. Мы заранее договорились сначала поехать проявлять плёнку в Yelo House, потом поесть и походить по магазинам. Цинь отказался проявлять плёнку возле университета, сказал, что плёнка всего одна, и если её испортят, вернуть уже ничего нельзя. Он хотел пойти в место, которому доверяет больше. Из-за этого я невольно улыбаюсь. Потому что это значит, что он чертовски бережно относится к тому, что я ему подарил. Любовь, блин. И после этого ещё спрашивать, почему я говорю, что он милый? — Ты действительно помнишь Дуанга? — Ну, я часто тебя видел. Ты всегда подвозила свою подругу к BTS(метро). — Неужели тайная влюблённость, как в романтическом фильме? — Самовлюблённый. Я запомнил, потому что ты одевался слишком ярко и у тебя было наглое лицо. — Ну так уроки же. Надо было выглядеть по-крупному. Вдруг кого-нибудь встречу. — Ловелас, как Джет и говорил. — Это раньше. Раньше. — Пошли. Хватит липнуть. Он отчитывает меня, когда я трусь щекой о его плечо в лифте, где мы остаёмся вдвоём. Расстояние от MBK до магазина с проявкой довольно большое. Может, из-за жары мне кажется, что идти слишком далеко. Даже я, человек, который не особо боится жары, думаю, что жарко. А что уж говорить о Цине, человеке, который ненавидит жару всей душой. — Нормально тебе? — я тянусь рукой, прикрывая его от солнца. Свет падает на его белую кожу, и от этого он кажется ещё светлее, будто лампочка. На нём простая белая футболка, джинсы и кеды, но, чёрт возьми, люди всё равно на него смотрят. — Иди впереди. — Хорошо. Я сначала не понимаю зачем, но когда он кладёт руку мне на талию и подходит ближе к моей спине, становится ясно, он использует меня как живой зонтик от солнца. Я тихо смеюсь. Мы вообще-то одного роста. — Встань на носочки. — Да подожди ты, ха-ха. — Мне жарко. — Тогда может ты подождёшь в галерее? Я сам дойду. — Нет. Пойдём вместе. Я оборачиваюсь и смотрю на него, он уже начинает капризничать. Мы проходим ещё немного и сворачиваем в переулок, где есть тень от деревьев. Цинь весь в поту, и мне становится его так жалко, что словами не передать. Ну ты и избалованный ребёнок, честное слово. — А с кем ты раньше ходил проявлять плёнку? Почему вообще знал про этот магазин? — С другом. — Прямо другом? Я говорю это в шутку, но выражение его лица меняется. И я впервые слышу от него эту историю. Если подумать, мы почти никогда не говорили о таком. Да и что тут сделаешь, я всегда был сосредоточен только на нас. — Друг, который думал обо мне не только как о друге. — … — Но сказать, что мы встречались, нельзя. Скорее это я сам сделал что-то, не подумав, и поступил жестоко. Он говорит это и толкает дверь, заходя в Yelo House. Прохладный воздух из кондиционера мягко касается моей влажной кожи. И в этот момент у меня в голове начинают складываться кусочки. — Значит, в эту субботу тебе придётся с ним встретиться? — Примерно так. — И ты с ним больше совсем не общался, да? Я спрашиваю тише. Он кивает, прежде чем начать объяснять. — Когда он сказал, как именно он ко мне относится, я ответил, что мне просто приятно, но я не хочу развивать это во что-то другое. После этого мы больше вообще не общались. Хотя до этого были близки, постоянно куда-то ходили вместе. Жестоко, да? — Жестоко. Он поджимает губы. Мы неловко топчемся у входа в магазин проявки. По Циню видно, что мой ответ делает ему не по себе. А я сам в этот момент хочу сказать ему, что на самом деле не считаю его жестоким, ни по отношению ко мне, ни по отношению к нам, ни как к человеку вообще. Он просто был жесток с одним человеком в определённый отрезок времени. И это была самая правильная жестокость в отношениях, где один человек уже давно убежал слишком далеко вперёд. — Давай сначала проявим плёнку, потом поговорим. Дуанг подождёт. — Угу. Он заходит в маленький магазинчик один. Сквозь прозрачное стекло я наблюдаю за ним, он спокойно разговаривает с сотрудником и отдаёт плёнку, которую я снимал. Его щёки слегка розовеют. Я улыбаюсь, когда думаю о том, что не знаю, как всё было раньше, но сегодня он у меня есть. И он всё ещё рядом со мной. — Готово. — Думаю, к двум часам уже будет. Здесь быстро проявляют. — Как думаешь, фотографии будут красивыми? — Когда снимаешь человека, который тебе нравится, даже если кадр размытый, он всё равно красивый. Цинь закатывает глаза. Мы идём обратно в сторону Siam, почти не разговаривая. Я думаю, что лучше дать ему время разложить всё это у себя в голове, все мысли, которые сейчас крутятся внутри. Мы встречаемся взглядами, и мне кажется, будто между нами тикает бомба с таймером. Я плюхаюсь на стул напротив него в ресторане с приглушённым светом, несмотря на то что снаружи солнце палит вовсю, и тогда Цинь говорит: — Готов слушать? — Да. Он в общих чертах рассказывает, что тот друг учился по другой линии, но они были близки, часто вместе куда-то ходили. И только сейчас, как последний идиот, я понимаю, что Цинь учился в мужской школе. Значит, тот человек, с которым он раньше общался, был парнем. Он продолжает, говоря, что раньше у него были разговоры и с девушками, и с парнями, но он никогда не чувствовал желания развивать эти отношения дальше. Это было похоже на обычную одностороннюю влюблённость, а он сам был тем самым жестоким человеком в отношениях, которые не продолжились. — На самом деле я не хотел идти, но учитель, с которым я был близок, уходит на пенсию. — Может, он уже смирился. Я так думаю. — Нет ещё… Вчера он опять писал пьяные сообщения. Каждый раз, как напьётся, пишет. — Ого, это уже ревность начинается. — Я его не люблю. Никогда не любил так. — Так, это как? — Как люблю тебя. Меня бесит, что прямо сейчас я не могу просто притянуть его к себе и обнять. — И перестань делать такое грустное лицо. Ты не один любишь. — … — Ты не один любишь, Дуанг. Он так старается беречь мои чувства, хотя никогда раньше не делал этого ни для кого. Разве такого человека не хочется обнять крепко-крепко?

***

— Не бери чёрную рубашку. — Почему? Я считаю, что она мне нормально идёт. Мы стоим в примерочной, два взрослых мужика, спорящие перед большим зеркалом. Цинь качает головой. Не то чтобы она сидела плохо, наоборот, слишком хорошо. — Ты должен сначала сказать причину. Она даже не дорогая. — Дорогая. — Серьёзно? Человек, который носит обувь по тридцать тысяч, вообще имеет право так говорить? — Ты меня реально бесишь. — Объясни нормально. Если аргумент логичный, я не куплю. — Тогда просто купи её. Вот всегда он так. Я смеюсь про себя. Я же знаю, что он ревнует. Его старший брат тоже часто говорил, что в тёмных рубашках он выглядит слишком хорошо. Упрямый, конечно. Ну и ладно, не куплю, так не куплю. — А эту будешь мерить? — Угу. Цинь снимает футболку, отвечая. Сколько бы раз это ни происходило, я всё равно не могу привыкнуть к его белой коже и упрямому лицу. Я сглатываю, глядя, как он натягивает голубой свитер. Он говорил, что в следующем месяце едет с семьёй в Японию, и там, скорее всего, будет прохладно, так что купить заранее, не плохая идея. — Ну как? Владелец тёмно-каштановых волос смотрит на меня через зеркало. Я никогда не видел его в голубом цвете. Чёрт возьми… слишком мило. Он выглядит мягче, теплее. Как будто стал более нежным из-за цвета одежды. С ума сойти. — Не нравится? — Нравится. Есть одно слово, которым хочется похвалить, но тебе оно не понравится. — Отлично. Тогда не говори. Я кладу руку ему на бедро в тот момент, когда он снимает свитер и бросает его в корзину, ту самую, куда мы договорились складывать вещи, которые берём. Те, что не берём, относим обратно. В следующий момент спина Циня уже прижата к груди хитреца. Возможно, потому что я сам подтянул его ближе. Я целую его в оголённое плечо, как будто одурманенный. Он пахнет приятно, кожа мягкая, гладкая, и я, поднимаясь поцелуями к его шее, чувствую, что мне слишком хорошо, чтобы остановиться. Это он поворачивается и говорит, чтобы я прекратил, но когда я нахожу его красивые губы, я всё равно не могу удержаться и целую. — Переходишь черту. Цинь отстраняется, чтобы возмутиться, но я целую его снова, второй поцелуй, глубже прежнего. Он приоткрывает рот, позволяя мне провести языком внутрь. Цинь двигается медленно, естественно. Этот поцелуй получается более долгим, чем обычно, возможно, из-за тоски. Тёплая рука скользит ниже, достаточно низко, чтобы через джинсы коснуться его ягодиц. — Сволочь, — шепчет тот, кого лапают, почти вплотную к моим губам. — Как думаешь, люди снаружи догадаются? — … — Догадаются ли они, что ты весь красный, задыхаешься, как щенок, и что Дуанг так тебя изводит? Цинь не отвечает. Он отвечает третьим поцелуем, чтобы отыграться за насмешку, будто его считают маленьким ребёнком. Спина Дуанга с силой ударяется о стену примерочной. Чёрная рубашка, которую он всё равно не купит, потому что кое-кто слишком ревнивый, оказывается расстёгнутой, пуговица за пуговицей. Губы Циня опускаются ниже. Он слегка прикусывает мою нижнюю губу, прежде чем коснуться поцелуем подбородка, затем шеи и спуститься дальше к середине груди. — У тебя сердце очень сильно бьётся. И Дуанг знает, что оно начинает биться ещё сильнее, когда он видит на лице Циня эту хулиганскую улыбку. Резкая боль простреливает тело, когда тот кусает и сжимает правую грудь, оставляя яркий красный след. — Теперь тот, над кем издеваются, ты. — Хочу утащить тебя в комнату. — Мечтай. — Хочу вернуться прямо сейчас и не выпускать тебя три дня и три ночи. — Не трогай меня. Жарко. Цинь резко отталкивает того, кто пытается обнять его за талию, но Дуанг и не думает останавливаться. Он кладёт подбородок ему на плечо и смотрит, как тот трясёт свою футболку, собираясь надеть её обратно. — Уже получил меня, а потом отбросил в сторону, да? — До какого момента мне вообще можно было? — До любого. — Иди уже платить. Мы тут торчим целую вечность. Дуанг отстраняется, давая Циню одеться, и принимает свою футболку, которую тот протягивает ему, чтобы надеть обратно. — Хочу остаться. Немного заняться непослушным ребёнком. — Ты со мной ничего не сделаешь, сопляк. — Да ладно тебе. У меня уже встал. — Отвратительно. — Хочешь тоже попробовать? Цинь пинает Дуанга ногой, когда тот приподнимает футболку, показывая засос на правой груди, с нарочито наглым выражением лица. На самом деле пару минут назад ему самому досталось ничуть не меньше, просто не так легко, как этому. Чертовски пошло. — Выходим. — Неудобно. — В туалет сходи. — Ты хочешь, чтобы я делал это в Siam? Меня за психа примут. — А ты разве не псих? Слишком легко заводишься, не находишь? Цинь ворчит и выходит из примерочной, держа корзину с одеждой, чтобы расплатиться, используя свою карту. Дуанг округляет глаза, он даже не успевает достать кошелёк. Только что ведь думал, что сам заплатит. — У меня одежды больше. Я заплачу. — Как так вообще? — Могу себе позволить. — Это почти семь тысяч. — Всего две вещи. — Ты… — Кто тебя просил носить дорогие шмотки? Дуанг так и тянет схватить его и стукнуть. А тот уже идёт вперёд с пакетами, делая вид, что ничего не слышит. — Эй. — М? — Завтра во сколько в школу? — Наверное, ближе к обеду. Проснусь и поеду. — Хочешь, я тебя отвезу? — Ты приедешь за мной? — Хочешь приеду. Дуанг может. — Ты правда хочешь? Ему нравится. То, что мы оба заботимся друг о друге, даже если иногда делаем это по-разному. — Дуанг хочет. — Тогда приезжай за мной. Можно пораньше. Позавтракаем вместе. — А? — Что? — То есть… ты пускаешь меня в дом? — Раньше не пускал, потому что по дороге обратно будут пробки, вот и торопил. — Тогда Дуанг увидит твоих папу и маму? — Пока нет. Их не будет. Уехали выбирать духи. Дуанг кивает, а потом тянет Циня за запястье, заставляя свернуть налево, он хочет зайти купить новые акварельные краски и кисти. Мы болтаем ни о чём, иногда касаясь темы семьи, и из-за этого ему вдруг кое-что приходит в голову. — Слушай… в субботу Дуанг может тоже за тобой заехать? — Ты что, слишком свободен или просто скучаешь? — Нет! Я просто хочу забирать и отвозить тебя везде. — Тогда делай это всегда. — Я и делаю. Ты просто ещё не знал? — Теперь знаю… и всё равно спасибо каждый раз. — Вот видишь. Милый. Тёплый палец тыкает Циня в щёку, но тот почти сразу отмахивается. Он замахивается рукой, будто собирается ударить. Дуанг зажмуривается, изображая слабость, но получает лишь лёгкий пинок по ноге, после чего белокожий парень первым заходит в магазин с акварелью. — Цииинь. — Что опять? У меня от тебя уже голова болит. — А если после школы… можно поесть у Дуанга дома? — — … — Мама и Пи Нан хотят познакомиться. Папы не будет. — Серьёзно? — Я ведь никогда никого домой не приводил, понимаешь? К концу года так и пожениться можно. — Женись на своём лице. Цинь делает вид, что раздражён, хотя на самом деле его сердце колотится так сильно, что он не может это контролировать, а руки холодеют. Мы правда уже зашли так далеко? — И кем ты меня представишь? — Не другом. Потому что ты сам сказал, что мы никогда не были друзьями. — Угу. Хорошо ответил. Дуанг смотрит на него, когда тот берёт кисти его любимой марки, и даже знает, какой номер, словно помнит, как Дуанг жаловался, что старые уже плохие и пользоваться ими неудобно. Мы смотрим друг на друга. Достаточно долго, чтобы у Дуанга снова бешено заколотилось сердце. — Представлю как будущего парня. Вот так. Я всё так же люблю его, как и в тот первый день, когда начал любить.

***

— Ну как ты, Цинь? — Да так, потихоньку. А ты? — Тяжело, блин. Зря я в медицину полез. — Раз выбрал, значит, правильно. Терпи. Я говорю это другу, и мы сидим рядом с футбольным полем, на котором раньше почти каждый вечер играли. Я только что встретил нескольких учителей, которые в этот понедельник уходят на пенсию. Время летит так быстро, что я и сам только сейчас осознаю, я почти закончил первый курс университета. В следующем году придётся принимать перваков, хотя ощущение такое, будто меня самого приняли только вчера. — Джаз тебя ещё не прикончил? — Почти… Но не так плохо. У меня хорошие друзья. — Значит, пронесло. Поступил в универ, попал в нормальную среду. — Но где ещё будет так, как здесь? Я смотрю на школьный флаг, который развивается на ветру. Старая атмосфера заставляет вспоминать всё, что уже прошло, и хорошее, и плохое. Но всё это осталось позади. Мы через всё это прошли… И именно в этот момент кто-то опускается рядом со мной на траву. В большинстве случаев, если оглянуться назад, всегда найдётся история. — Ну привет, звезда. — Привет. — Хоть бы иногда отвечал мне в Line. — Напился и несёшь чушь. Раздражает. — У тебя есть парень? — Скоро будет. — Серьёзно, Цинь. — Я серьёзно. Если говорить о школьных годах… Его зовут Тиу. От слова «горный хребет». Я не знаю, насколько он был популярен, но уже с пятого класса он снимался для разных журналов. Каждый раз, когда мы ходили в Siam, меня жутко бесило, что приходилось останавливаться и ждать, пока он болтает с фанатами. И всё же именно он признался мне в симпатии. Он мне тоже нравился. Но не больше, чем друг. — Мое сердце разбито, вот так просто. — Ты всё ещё не отпустил? — Нет. Но я больше не липну к тебе, понял уже. — … — Прости, что тогда всё сделал неловко. Я не могу заставить кого-то изменить чувства. Я вздыхаю и поворачиваюсь к нему. Он смотрит в небо рассеянным взглядом. Я помню, как мы тогда сильно поругались. Он не понимал слова «не люблю». Всё спрашивал, зачем я тогда был с ним добрым, зачем делал всё это. Спрашивал и плакал одновременно… А я сам не знал, как ответить, чтобы не сделать ещё хуже. Потому что мы были друзьями. — Утром он тебя подвёз? Когда у кого-то уже есть чувства, что бы ты ни делал и куда бы ни пошел, он будет все переосмысливать. — Угу. — Парень, да? — А ты женщину там видел? — Почему не я, а… Ладно, это я себе. Ты можешь не добивать. Тиу тихо смеётся и поворачивается ко мне. Он долго смотрит. Слишком долго. Взгляд застывший, будто наполненный тоской. Наверное, так и есть, он передаёт это глазами. — Можно спросить? Почему он? — А если отвечу, что тебе это даст? — Может, я наконец по-настоящему смогу отпустить. Ты ведь никогда таким не был, Цинь… Ты даже выкладываешь его в сторис, когда он спит. Сначала я думал, что это просто друг. Мне даже стало его жалко, подумал, что он как я тогда. Я опускаю взгляд на наши кеды, всё ещё одной и той же модели. В тот день, когда я купил эту пару, Тиу купил такие же следом. Тогда я вообще ни о чём не задумался. Просто решил, что у нас похожие вкусы. Но со временем я начал понимать, он хотел, чтобы между нами было что-то особенное. И в итоге я стал по-настоящему жестоким человеком. — Но потом, когда я стал видеть его чаще, видеть постоянно, я понял. Это не то же самое. Он… особенный. Особеннее всех. Дуанг как-то сказал мне, что мы всегда становимся злодеями в чьей-то истории. И в то же время, самым любимым человеком в мире для кого-то другого. — Я не могу ответить, почему именно он. — … — Хотя он пришёл в мою жизнь так же, как и все остальные, почему-то я просто знал, что однажды буду с ним смеяться, улыбаться и плакать, и не пожалею ни об одной минуте. Если это оно, значит, оно. Одного взгляда достаточно. Я не знаю, какой тут вообще нужен повод. Я говорю это вслух. Потому что сам не знаю ни одного разумного объяснения. Почему Дуанг? Почему именно он? — С ним мне хочется стараться. Хочется делать. Хочется отдавать. Или, может быть, причин так много, что я просто устал их перечислять. — Без всяких условий. — Он так сильно тебя изменил, Цинь? Ты совсем не такой, каким я тебя знал. — Нет. Я вообще не изменился, Тиу. Потому что это правда. Я никогда не менялся. Я всё тот же. Просто всё, что всегда было во мне, начало постепенно выходить наружу. Если я замок, то он ключ. Он открыл меня, и то, что всегда существовало, начало проявляться. — Просто раньше я никогда не использовал эту сторону себя ни с кем. Вот и всё. — Он хорошо о тебе заботится? — Так хорошо, что я уже разбаловался. Я качаю головой, вспоминая, как он таскает мне еду по утрам, хотя я говорил, что дома есть домработница, как он садится на корточки и завязывает мне шнурки, пока друзья названивают и торопят. — Тогда я могу быть спокоен. — Пора взрослеть, Тиу. Как бы ни было больно, всё равно нужно идти дальше. — Ты стабильно жесток. — Я просто говорю правду. — Надеюсь, ты будешь горько плакать из-за него. — Дуанг не заставит меня плакать. Я слегка улыбаюсь, потому что я слишком хорошо знаю, последнее, что Дуанг сделает, это заставит меня плакать. По крайней мере, не из-за плохого. Он почти всегда берёт всё на себя… Он почти никогда не делает ничего, что причиняет мне боль. Он ничего не меняет, он просто рядом. — Потому что нет ни одной вещи, в которой я был бы уверен так же сильно, как в нас. И я верю, в этом не будет слёз из-за плохого. …Просто мы.