Обратная сторона зеркала

Тишина в гостиной Гриффиндора после полуночи была гулкой и неспокойной. Джеймс Поттер ворочался в кресле у потухшего камина, мысленно снова и снова прокручивая сегодняшнюю сцену: искажённое яростью лицо Сириуса, его слёзы у зеркала, пустые взгляды Римуса и Питера. Что они там увидели? Что могло быть настолько прекрасным, чтобы разбить их дружбу вдребезги? Он не выдержал. Достав из потайного кармана сложенный пергамент, он прошептал: «Клянусь, что я замышляю шалость». Живые линии Карты Мародёров расползлись по странице. Три точки с именами «Римус Люпин» и «Питер Петтигрю» мирно спали в спальне. А вот точка с надписью «Сириус Блэк»… Она неподвижно висела в коридоре на седьмом этаже. В Выручай комнате. В два часа ночи. Холодная тревога, острее любой ярости, сжала ему горло. Сириус вернулся к зеркалу. Один. Джеймс выскользнул из портрета и побежал по спящему замку. Дверь в Комнату была приоткрыта, из щели лился тот самый мерцающий, неестественный свет. Он замер на пороге. Сириус стоял спиной к нему, будто вкопанный. Но теперь он не просто смотрел – его губы шевелились, он вёл тихую, прерывистую беседу с отражением. «…Правда? Он… он действительно так сказал?… Я могу всё исправить…» «Сириус!» — резко позвал Джеймс, переступая порог. Сириус вздрогнул всем телом, но не обернулся. Его руки вцепились в резные змеиные головы на чёрной раме зеркала. «Уйди, Поттер, — его голос был пустым, как эхо. — Ты не имеешь права. Они… они помнят. Они ждут меня там». «Там никого нет!» — Джеймс шагнул вперёд, и его собственное отражение мелькнуло в крае зрения. И в этот момент мир перевернулся. Поверхность зеркала, до этого показывавшая лишь Сириуса и его призрачную семью, дрогнула. Образы рассеялись, как дым. И Джеймс увидел… себя. Но не одного. Он стоял в центре уютной, солнечной гостиной, которую с первого взгляда узнал как свою, в доме Поттеров. И вокруг него были они— Сириус, Римус и Питер. Не сегодняшние, не разъярённые и отчуждённые, а какими он помнил их ещё месяц назад. Сириус, раскинувшись на диване, что-то доказывал, размахивая руками. Римус, улыбаясь своей редкой, спокойной улыбкой, поправлял его. Питер хохотал, держась за бок, а потом подошёл и дружески толкнул Джеймса в плечо. Они были цельные. Семья, которую он выбрал. И в этой картинке не было ни тени сегодняшней ссоры, ни намёка на боль, которую он сейчас чувствовал. Волна тёплого, всепоглощающего облегчения накатила на него. «Вот она. Настоящая дружба. Такой, какой она должна быть. Без трещин», — пронеслось в его голове, и эта мысль казалась такой же его собственной, как дыхание. «Они скучают по тебе, — зазвучал в сознании бархатный, убедительный шёпот, исходивший, казалось, из самого сердца зеркала. — Ты можешь всё вернуть. Просто шагни ближе. Перестань бороться. Прими этот дар». Его рука сама потянулась к гладкой, прохладной поверхности. Казалось, стоит только коснуться, и холод комнаты растает, и он окажется там, в том солнечном кругу, где всё просто и ясно… Но в глубине идеальной гостиной, за спиной смеющегося Римуса, он заметил движение. Там, в самом углу зеркального мира, стояла ещё одна фигура. Это был он сам— но не отражение, смотрящее из комнаты, а тот, второй Джеймс из мира загадочного зеркала. И этот второй Джеймс не смеялся. Он стоял, скрестив руки, и смотрел прямо на реального Джеймса. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах стояла глубокая, бездонная скука. И — что было хуже всего — жалость. Беззвучное слово сложилось на его губах: «Останься. Здесь проще». Этот взгляд, полный презрительного милосердия к его реальной, трудной жизни, стал ледяным уколом в самое сердце иллюзии. Это была не память. Не мечта. Это была жадная, самодовольная ловушка, предлагавшая вечный покой в обмен на его волю, его борьбу, его настоящую жизнь со всеми её шипами. С резким, почти болезненным усилием он оторвал взгляд от соблазнительной картины и рванул Сириуса за плечо, заставляя того обернуться. «Сириус, не верь ему! Это зеркало, оно не исполняет желания — оно их пожирает, оставляя только шелуху!» Сириус обернулся. Его лицо было мокрым от слёз, но в глазах, помимо ярости, теперь бушевала настоящая битва. «Они сказали… они сказали, ты завидуешь! Что ты хочешь, чтобы я всегда оставался твоим несчастным псом, которого ты приютил из милости!» — выкрикнул он, но в голосе уже слышались сомнения. «Это ложь!» — Джеймс встал между другом и зеркалом, закрывая ему обзор, и глядел только в его глаза, в эту бурю боли и гнева. — «Я позвал тебя в свой дом не из милости! Я позвал тебя, потому что ты — мой брат! Помнишь прошлое Рождество? Мы с тобой до рассвета просидели на крыше, и ты сказал, что моя мама печёт лучшие пироги на свете, и что это — твой настоящий дом! Это — правда! А там… — он резко мотнул головой в сторону зеркала, не отводя взгляда от Сириуса, — там лишь яд, подслащенный твоей тоской! Оно хочет, чтобы мы ненавидели друг друга!» Чары зеркала, столкнувшись с яростной, неидеальной правдой, дрогнули. Сириус замер, его дыхание было прерывистым. Он смотрел на лицо Джеймса, искажённое не злобой, а отчаянной тревогой за него. «Нет… — простонал он, но это уже было не отрицание, а мучительное прозрение. — Нет, это… это не они». Он сделал шаг назад, от зеркала. И в этот момент отражение исказилось. Идеальная семья Сириуса, секунду назад такая лучезарная, внезапно изменилась в лице. Его «отец» смотрел на него не с любовью, а с ледяным, безжалостным осуждением. Это и был его приговор. С тихим стоном Сириус отвернулся, упав головой на плечо Джеймса. Он не обнимал его, он просто стоял, согнувшись, дрожа, как в лихорадке, но это был шаг обратно. Из мира сладкой лжи — в горькую, сложную, но их реальность. Джеймс стоял, заслоняя его своим телом от холодного сияния зеркало чувствуя, как его собственная спина покрывается ледяным потом. Первая атака отбита. Но зеркало не было разрушено. Оно лишь затаилось, и Джеймс знал — оно ещё попытается забрать у него всех. Чтобы понять, как сражаться с древним злом, пожирающим мечты, ему теперь нужен был не просто друг, а союзник с умом острее лезвия. Его мысли метнулись к Лили Эванс. Они пошли в библиотеку. Хотя логика и учебники были бессильны перед тем, что Джеймс увидел в зеркале. Это была не магия из учебника — это была магия самой души, извращённая и обращённая против себя. И против неё был только один аргумент — правда. Неидеальная, колючая, живая. *** Джеймс почти втащил Лили в библиотеку. Обычная его бравада куда-то испарилась, осталась лишь натянутая, серьёзная решимость, которая и заставила Лили, скрипя сердце, согласиться помочь. — Ищи всё, что связано с зеркалами-ловушками, артефактами, влияющими на разум, семейными реликвиями Блэков, — скороговоркой прошептал он, сгребая с ближайшей полки увесистый том «Мрачные Артефакты Британии». Лили, не отвечая, уже листала оглавление «Энциклопедии Забытых Заклятий». Её движения были быстрыми и точными. Она отбрасывала целые разделы — «Предсказательные сферы», «Зеркала истины» — её интересовало что-то более специфичное. — Опиши ещё раз узор на раме, — приказала она, не отрываясь от книги. — Змеи и фениксы. Переплетённые. Чёрное дерево, — так же тихо отозвался Джеймс. — Противостояние… преобразование… — бормотала Лили себе под нос. Внезапно она замерла. — Поттер. Смотри. Она положила перед ним раскрытый фолиант с пожелтевшими страницами. На одной из них была гравюра, изображавшая зеркало, до боли похожее на то, что они нашли. Подпись под ним гласила: «Зеркало Внутреннего Желания». — Близко, но не то, — покачал головой Джеймс. — То было… навязчивее. Злое. Лили кивнула и продолжила поиск, переходя к самым пыльным фолиантам в дальнем углу. Наконец, её пальцы остановились на одной из книг, чей переплёт был обтянут потемневшей кожей, а страницы пахли не пылью, а холодной сыростью и старой магией. Это был «Реестр Потерянных и Проклятых Объектов Дома Блэк» — книга, которую вряд ли можно было найти в открытом доступе. Она лежала здесь как чья-то опасная забывчивость. — Вот, — её голос стал едва слышным. Она указала на запись. Гравюры не было, только описание: «Артефакт, известный среди хранителей как «Еиналеж». Не зеркало в прямом смысле, а контейнер, сосуд для сущности неутолённой тоски. Создан (или, по иным слухам, пойман) алхимиком Элладохом Блэком в попытке обуздать собственные разрушительные мечтания. Вместо обуздания усиливает их, находя отклик в сердцах смотрящих и питаясь энергией их неудовлетворённости. Не отражает желаемое — воплощает жажду, делая её единственной реальностью для жертвы. Опасен именно искренностью показываемого, ибо оно есть сама искренность, обращённая в оружие. Уничтожению не поддаётся, может быть лишь лишённой силы через абсолютное отвержение его дара теми, кого оно избрало». Джеймс смотрел на странное, вычурное название. Еиналеж. Оно не звучало как заклинание или имя. Оно звучало как шёпот, как соблазн. — Что это значит? — спросил он. Лили на мгновение закрыла глаза, шевеля губами, переставляя буквы в уме. Когда она открыла их, в зелёной глубине читался холодный ужас. — Это не имя, Поттер. Это анаграмма. Прочти наоборот. Джеймс мысленно повторил: «Е-И-Н-А-Л-Е-Ж». «Ж-Е-Л-А-Н-И-Е». Кровь отхлынула от его лица. Они боролись не с волшебным предметом. Они боролись с самим понятием, с воплощённой, ненасытной Жаждой. И эта Жажда решила, что его друзья — её пища.

***

Они нашли Римуса и Питера на следующий день у Чёрного озера. Они сидели отдельно, даже не рядом друг с другом. Римус смотрел на воду с таким выражением, будто видел в отражении не своё иссечённое лицо, а того другого, гладкокожего юношу. Питер нервно перебирал травинки, и на его лице играла странная, непривычно гордая улыбка — он явно снова мысленно забирал кубок по квиддичу. Джеймс и Сириус подошли. Сириус шёл чуть позади, его лицо было бледным, но собранным. Он больше не избегал взгляда Джеймса, а искал в нём опору. — Всё кончено, — сказал Джеймс без предисловий, останавливаясь перед ними. — С зеркалом. Оно ловушка. И мы все в неё попали. Римус медленно поднял на него глаза. В них не было прежней ясности, только усталая муть. — Оно показывало возможное, Джеймс. Не ложь. Альтернативу. — Возможное? — Сириус хрипло рассмеялся. — Оно показывало невозможное, Люпин. Моего отца, говорящего, что он мной гордится. Разве это возможно? Оно питается нашими «если бы», высасывая из нас силу жить «здесь и сейчас». Питер нахмурился, его мечтательная улыбка померкла. — Но… но там я был кем-то, — пробормотал он. — Ты и здесь кто-то! — Джеймс присел на корточки перед ним, заставляя того встретиться взглядом. — Питер Петтигрю. Тот, кто нашёл потайной ход в Хогсмид под плакучей ивой, когда мы все уже отчаялись. Тот, кто всегда приносит жареных лягушачьих лапок с кухни, если у кого-то день выдался паршивый. Разве тот парень в зеркале, с кубком и толпой поклонников, сделал бы такое для нас? Или он был бы слишком важен для этого? Питер покраснел и опустил глаза. Его гордая поза ссутулилась. Он вспоминал не вымышленный триумф, а реальный смех друзей в темноте подземного хода. — А ты, Римус, — Джеймс повернулся к нему. — Ты думаешь, мы стали анимагами, чтобы развлечься? Мы сделали это не вопреки твоему проклятию. Мы сделали это для тебя. Чтобы в самую страшную ночь ты был не с монстрами, а с… с братьями. Да, ты оборотень. И да, это ужасно. Но это — часть тебя. И мы принимаем её. Потому что другая часть — это наш лучший стратег, наш голос разума и человек, который однажды взял на себя вину за взорванный унитаз, хотя это был я. Какая идеальная картинка без шрамов может быть дороже этой правды? Римус зажмурился. По его щеке скатилась тяжёлая, одинокая слеза. Он боролся. Он хотел верить в простую сказку, которую предлагало зеркало. Но правда слов Джеймса была сильнее, потому что она жгла, а не ласкала. Она была реальной. — Оно сильнее нас, — прошептал Римус. — Оно найдёт нашу слабость. — Только если мы будем смотреть на него по отдельности, — твёрдо сказал Сириус. — Оно называется «Еиналеж». Прочтите наоборот. Они замерли. Джеймс увидел, как в глазах Римуса-отличника мелькнуло понимание, а затем — леденящий ужас. «Ж е л а н и е» — Оно не зеркало, — тихо сказал Римус. — Оно — воплощённое Желание. Самостоятельное. Живое. И оно голодно. Эта мысль повисла в воздухе, страшнее любого заклятья. Это объясняло всё. Его настойчивый шёпот, его умение находить самое больное, его ядовитую сладость. — Значит, с ним нельзя договориться, — сказал Джеймс. — Его нельзя уничтожить заклинанием. Его можно только… лишить пищи. Показать, что наше самое сильное желание — не та идеальная картинка. А то, что у нас есть здесь. Друг друга. Со всеми шрамами. Они поднялись и пошли к замку вместе. Уже не разрозненной группой, а цепочкой, где каждый чувствовал шаг другого. На этот раз они шли в Выручай комнату не как искатели приключений, а как отряд, идущий на последнюю битву. Зеркало Еиналеж ждало их. Оно будто стало ещё больше, ещё темнее. В его глубине уже клубились новые, соблазнительные тени, готовые показать каждому его личный, самый сладкий кошмар-мечту. — Не смотрим, — приказал Джеймс, и его голос не дрогнул. — Стоим спиной. Кругом. Они встали плечом к плечу, образовав живое кольцо, заслоняя друг друга от мерцающей поверхности. Сириус глядел на Римуса, Римус — на Питера, Питер — на Джеймса, Джеймс — на Сириуса. — Мы клялись быть братьями, — начал Джеймс, и слова потекли из самой глубины, жгучие и неровные. — Не в выдуманном мире. А в этом. Со всеми драками из-за последней котлеты, со всеми подзатыльниками, когда один из нас тупил, со всей болью, которую мы друг другу иногда причиняли. — Я выбираю вас, — сказал Сириус, и это было сложнее, чем выбрать сторону в войне. Это был отказ от призрака семьи. — А не красивые тени. — Я принимаю свою ночь, — выдохнул Римус, и в этих словах была вся горечь его жизни и вся благодарность. — Потому что вы остались со мной в ней. — Я… я ваш, — сдавленно выдавил Питер, и это было самым честным признанием за всю его жизнь. — И мне больше ничего не надо. Они стояли так, связанные не магией, а грубой, прочной нитью совместно прожитых лет. Воздух вокруг них задрожал. От зеркала пошёл тонкий, визгливый звук — звук лопающегося желания, которое не может насытиться. Они не оборачивались. Визг превратился в треск, потом в грохот. Они чувствовали, как по их спинам бегут мурашки от выброса чужой, угасающей магии. Позади них что-то огромное и хрупкое рушилось с оглушительным звоном. Только когда наступила полная, гробовая тишина, они обернулись. На месте величественного Зеркала Еиналеж лежала груда обычного, тусклого тёмного стекла и потрескавшейся чёрной древесины. Никакого сияния, никакой магии. Только хлам. Воплощённое Желание, лишённое силы, которую оно пожирало, обратилось в прах. В Комнате Требований не было победных возгласов. Была только глубокая, вымотавшая тишина и лёгкость, похожая на ту, что наступает после долгого недуга. Сириус первым нарушил молчание. Он глянул на груду мусора, потом на Джеймса, и в уголке его рта дрогнуло подобие старой, дерзкой ухмылки. — Знаешь, Сохатый, а твой голос разума — паршивейший зануда. Почти как Люпин. — А твои семейные драмы, Бродяга, — отозвался Джеймс, чувствуя, как камень окончательно падает с души, — достали бы любого психоцелителя. Они не обнялись. Не было громких слов о вечной дружбе. Просто Римус вздохнул, сгорбившись, но уже не под тяжестью проклятия, а под тяжестью усталости. А Питер неуверенно, по-старому, ткнул Джеймса в бок. — Эй, а… а жареных лягушачьих лапок на ужин будет? И это — шероховатое, немножко глупое, абсолютно настоящее — прозвучало лучше любой клятвы. Трещина, проделанная Зеркалом, не исчезла. Но теперь они знали, что могут через неё перешагнуть. Потому что их дружба была не идеальным отражением, а живой, прочной вещью. И её невозможно было разбить, пока они помнили, из чего она была слеплена. Из общих ран, глупых шуток и выбора — каждый день, снова и снова — быть вместе. Не в мечтах. А здесь.а была помочь. Она могла понять то, чего не понимали они.